Финита ля Комедия

Резко сев в постели, она схватилась за грудь, дыша судорожно. О боже. О боже блять. Во мраке старой, убитой временем и солью спальне, глаза лихорадочно блуждали по темным углам, пытаясь найти чудовище из сна. Но нет. Его тут не было. Только тени низших демонов крались у паркета, не рискуя показываться человеку на глаза лишний раз. За заколоченным от шторма окном играл прибой. Сейчас было раннее утро. Наверное, весна. Здесь, в океане, время текло совсем иначе, так что трудно было разобраться, что же происходит в остальном мире. Дыхание со временем пришло в норму, но сна теперь не было ни в одном глазу. Николь сложила руки поверх одеяла. Разум все еще тормозил и не мог проснуться, скрежеща от напряжения осознать, что ей снова приснилось ее первое попадание в Театр. Или в Финиту, как ласково называла эту гробницу Шляпница. Пытаться снова заснуть смысла не было. После такого вообще глаза смыкать не хочется. Она протерла лицо руками, сгоняя мутность зрения. А когда открыла глаза снова, то увидела перед собой, прямо у себя на коленях, жирнющую черную крысу. Крыса мигала своими шестью глазками, как красными бусинками, и жадно тянула носом, словно вдыхая еще не ушедший запах страха и адреналина. — А я смотрю ты решила меня разбудить сегодня, — Николь отметила лаконично, протянув палец и почесав мерзкую животинку за ушком. Та издала писк, а ее раздвоенный хвост скрутился в довольный крендель. — Ну конечно, конечно! Мы все так обеспокоены твоим состоянием, милая! — писклявым, противным голоском с притворным сочувствием ответило ей то, что выдавало себя за крысу. — Ложь, тебе не обязательно кормить меня своим враньем с самого утра. Я даже не завтракала еще. Прибереги это для чьих-нибудь еще ушей. — Хи-хи, как проницательно! — крыса, имя которой Ложь, принялась намывать мордочку. — Но тебе правда стоит поспешить. Госпожа уже ждет тебя к завтраку. Ты же не хочешь злить ее с самого утра, правда? Николь вздохнула тяжело. К сожалению, Ложь была абсолютно права. Ей действительно не хотелось злить Шляпницу с утра пораньше. Кто знает, какое настроение сегодня у этой сумасшедшей. Нехотя выползая из постели, девушка принялась готовиться ко дню уныло. Оделась, расчесалась, нанесла мазь на шрам на руке. Любая радость, которая могла возникнуть ясным утром, была приглушена смрадом старого здания, гнили и трупов. Ни о каких хороших эмоциях в этом затхлом месте и речи быть не могло. Она глянула в мутное, потресканное зеркало, висевшее над хлипким туалетным столиком — оттуда по-прежнему смотрели хронически усталые глаза, впалые щеки и блеклые, ломкие и потемневшие волосы. Все таки некоторые вещи остаются неизменными. В коридоре уже знатно пахло чем-то жареным. Николь, усадившая Ложь себе на плечо, шагала медленно в сторону буфета — тот располагался в соседнем крыле, там же, где жили демоны. На удивление, запах даже не был омерзительным: варенье, ваниль, корица, мясо и крепкий кофе. Неужели ей это все не мерещится? Живот голодно заурчал. Сегодня что, какой-то особенный день, что даже нормальную еду подают? Шаги стали заметно бодрее, быстрее мелькая по мрачному коридору. Девушка отворила тяжелые дубовые двери, ведущие в буфет. Пред ней предстала уже давно приевшаяся картина завтрака в этом богом проклятом и священниками заговоренном месте: длинный, дряхлый стол, укрытый уже как два столетия нестираной скатертью, стулья, каждый раз садясь на который молишься, чтобы не упасть и всевозможная золотая и бронзовая посуда. Ну и во главе стола, конечно же, хозяйка этого места. В тот момент, когда дверь отворилась, Шляпница, закинув ноги на стол и напевая себе под нос мазурку, мазала масло шпагой на свежую, ароматную булочку. Она моментально оторвалась от своего занятия, завидев стоящую на пороге человека с низшим демоном на плече. Ее черные губы искривились в радостной, хоть и жутковатой ухмылке, обнажая сгнившие от времени зубы. — Ах, моя la petite fille à tout faire соизволила проснуться! Какая радость. Садись, садись, прошу. Чаю? Кофе? Или может красного вина с кровью грешника? У него замечательный привкус винограда и клюквы, наверное налакался настойки перед смертью. — Да не, я откажусь, пожалуй. — Николь села за стол, осматривая блюда на столе: круассаны, профитроли, соусницы с джемом, тосты, яичница, орехи, сухофрукты и два чайничка с горячими напитками. Ложь спрыгнула с ее плеча и накинулась на один из тостов, жадно впиваясь в него зубками. — У нас что, праздник какой-то? — Никак нет, как ты вообще могла о таком подумать? — Я просто впервые вижу за обеденным столом еду, которая, ну, съедобная и не человечина, — с настороженностью, девушка потянулась за профитролем и осторожно надкусила его, перед этим понюхав. К счастью, ее ожидания не оправдались и это действительно было просто пирожное с заварным кремом. Во рту мгновенно расплылся окутывающий своей сладостью вкус любимого лакомства. Впервые за долгое время ей попадалось что-то настолько вкусное. Остальная часть пирожного была доедена с большим энтузиазмом. — А может мне просто захотелось тебя порадовать. В конце концов ты уже сколько? Четыре года служишь мне неверой и неправдой, вечно замышляя пакости за моей спиной. И подумать только, это все после того, как я отношусь к тебе с милосердием матери Терезы и терпением агнеца божьего, — Шляпница драматично вздохнула, качая головой. Пустые впадины на том месте, где должны были быть у живых людей глаза, безошибочно смотрели прямо на человека. — Не думаю, что мать Тереза бы вырывала своим прихожанам позвоночник, ломала запястье или заставляла бы есть человеческие почки. — Не умничай и не спорь с начальством. Николь послушно заткнулась и опустила глаза на свою тарелку. За время ее короткого обмена колкостями с хозяйкой, несколько низших демонов натаскали ей в тарелку яиц и кураги. Смотреть на Шляпницу во время еды не стоило — это могло лишь испортить аппетит. Никому не было бы приятно есть даже самые пышные и мягкие бриоши за одним столом с ожившим трупом, одержимым древним демоном. Поэтому, пользуясь возможностью хорошенько подкрепиться, девушка принялась уминать яичницу, ковыряя ее вилкой. Ну, еда хотя бы не отравленная, это уже радовало. Весь завтрак, Шляпница неустанно следила за каждым движением своей подданной. Она так мило ежилась и делала вид, что ей все ни по чем, ну просто умора! Демоница склонила голову на другой бок, положив булочку с маслом рядом с яичницей. Ее острые черные когти мерно отстукивали чечетку по столу. — У меня будет для тебя задание сегодня, Николь. Маленькое такое, совсем несложное. — Ой блять, — Со страдальческим вздохом, девушка положила вилку в тарелку. Вот оно в чем дело. Ей придется опять полдня шастать где попало и искать черт знает что. — Ну-ну, не выражайся. Cela ne te va pas du tout. Хоть твои русские ругательства и звучат просто очаровательно, ты знаешь, что я такого не потерплю. Тебе нужно будет убраться на сцене сегодня. Вечером у меня ожидаются…важные шишки, так что все должно просто блестеть, ясно? — Да куда уж яснее, — Николь пробормотала себе под нос сердито, и уже громче добавила. — Хорошо, ладно. Не то что бы я отказаться могу. Шляпница всплеснула руками, скалясь в улыбке одобрительно. — Ну вот и славно! А теперь беги, маленькая крыска, прежде чем я передумаю быть столь вежлива с тобой. Давай, кыш, — демоница отмахнулась от человека торопливо, потянувшись за бокалом с кровавым вином. Ничего иного делать не оставалось. Пришлось повиноваться. Николь наскоро доела остатки своего завтрака и удалилась из буфета. Из всех заданий, что могли выпасть на нее, это был наименее опасным. Благоприятным даже. Просто драять сцену и проверять работу оборудования, следить за исправностью капканов, мясных крюков и прочих прелестей для причинения вреда. Могло быть хуже, гораздо хуже. Ее могли отправить, например, в Ад, с весточкой для Левиафана, или заставить убирать трупы. Худшим было разучивание танцев. От одной мысли об этом по коже девушки пробежали холодные мурашки, а волосы на затылке встали дыбом. Лучше было съесть стейк из человеческого бедра, или с утра до вечера сбрасывать трупы в море, лишь бы не идти на танцы. Вернувшись к себе в комнату, Николь переоделась в более свободную рабочую одежду, зацепила волосы заколкой-крабом на затылке и пошла искать моющие принадлежности. Откуда они здесь, посреди океана на груде голых камней? Были куплены в одной из вылазок во внешний мир, да так и остались здесь, спрятанные в каморке в закулисьях сцены. Туда служительница и отправилась. В ее голове роились мысли. Никогда они не умолкали, всегда перебивая друг друга и переплетаясь в узоре из задумок и идей, хаотично мелькая вспышками нейронных импульсов глубоко в сером веществе. Каким же мрачным и жалким было ее существование. В самой отдаленной точке мира, в глуши, окруженная демонами и прочей грязью человеческого сознания и души, она проживала «лучшие годы» своей жизни, расцветая среди этой мерзости и не имея даже права на собственный голос. Но увы, контракт заключен и от него не сбежать. В невеселых думах о своем бытье, напрочь позабыв об окружении, Николь споткнулась о ступеньку, которая вела вверх, на сцену, а оттуда — в закулисье. Смачно выругавшись матом, она выставила руки вперед, только чудом не разбив лицо об коварную деревянную лестницу. — Ну и ну, девочка. Тебе стоит быть повнимательнее. Шелестящий, хриплый голос донесся откуда-то сверху, да так тихо, что можно было его спутать с трением тяжелых багряных занавес на сцене. Девушка подняла голову, но смотрела не на потолок, а на стену. Она уже знала эту уловку. — Привет, Пейпер, — она поздоровалась кратко с тенью на стене, которая терялась в полумраке Театра. Будто колыхающийся на ветру лист, тень искривилась, но затем снова приняла свою форму — силуэт мужчины среднего возраста, одетого не то в робу, не то в балахон. — Что ты делаешь здесь? Я думала, ты не любишь сцену. — Пришел проведать Скорбь. Он обещал, что сегодня сыграет свою лучшую панихиду. — Вот как. Что-то я его не вижу и не слышу, — девушка кинула взгляд мельком по сцене. Никого, кроме нее и Пейпера, здесь не было. — Ты уже искал его в гостевом крыле? Мне кажется, я слышала, как он настраивал струны, когда шла утром на завтрак. — Нет, не искал. Но идея хорошая. Спасибо, девочка. Благословит тебя Бог — во мраке блеснули единственные видимые части тени — его глаза и белый воротничок на шее. — Бог давно покинул это место, старик. И тебя, и меня. И нас всех. На ее словах тень дрогнула, словно в обиде, и исчезла, сливаясь воедино с мраком неосвещенной сцены. Пейпер всегда относился чувствительно к высказываниям против веры, не желая признавать очевидную правду — Бог не спас его. Он не спас ни одну из тех несчастных душ, что оказались заключены здесь со своей мучительницей, которые по воле судьбы или собственной глупости попались в когти соблазна и его супруги жадности. Ну что же, на смирение со своей судьбой у него были столетия, да и сидит душа священника здесь уже не первое столетие — он едва ли не самый древний обитатель Театра сразу после Шляпницы. Ловко маневрируя между расставленными у стен коридора капканами, Николь добралась до кладовой. Вот и ее чистящие средства. Надев фартук и перчатки из резины, вытащив с грохотом ведра, швабры и емкости с кислотами и порошками, она принялась за уборку. Сначала — проверить состояние любимого пыточного инвентаря Шляпницы. Напевая себе под нос, девушка маленьким чайничком с маслом смазывала хитрые механизмы, чистила шипы «стальной девы», чинила дыбу, отмывала от предыдущих «выступлений» испанское кресло. Такая рутинная работа позволяла забыться, улететь далеко отсюда, мечтать, пока руки машинально настраивали натяжение в колесе Екатерины или кормили ошметками мяса крыс в клетках. В монотонном движении шваброй, тряпкой и наждачной бумагой пролетели часы. Солнце, которое едва пробивалось сквозь мутные стекла в фойе и вовсе не проникало в партер, уже клонилось к горизонту. Только сейчас Николь наконец освободилась. Вытерев со лба пот и откинув пряди волос назад, она оглядела начищенную воском сцену и кивнула себе довольно. Да, получилось неплохо. Может, ее даже похвалят, кто знает. Быстро закинув весь инструментарий назад в кладовку, легким шагом девушка грянула по коридорам к себе в комнату. По пути было решено заглянуть к Шляпнице. Покои хозяйки театра или, как она сама себя называла, «великой маэстро желания и греха», находились в противоположном крыле от комнаты человека. Лишний раз пересекаться со своей пленительницей было как минимум опасно для настроения, а максимум — для жизни. Никогда не знаешь, что взбредет в эту шальную, пустую голову. Николь постучала три раза костяшками в тяжелую дверь из сосны. — Мадам? — Да-да, заходи, маленькая крыска, — послышалось с той стороны двери снисходительно и спешно. Николь отворила двери и крадущейся походкой зашла в опочивальню демоницы. Тут было еще темнее, чем во всех остальных комнатах — казалось, что даже в подвале и партере и то светлее было. Освещалось все тусклой, тяжелой железной люстрой, свисающей с потолка. Кажется, было пора менять свечи, девушка подметила мысленно. Посередине просторной комнаты стояла и сама Шляпница — вид у нее был возмущенный и раздраженный. — Сколько же раз вам, остолопам нужно повторять! Вы должны отличаться грацией и выдержкой, а не выскакивать под ноги нашим гостям как стайка чумных сурикатов! — она на повышенных тонах поучала кучку низших демонов, сбившихся в страхе у нее под лакированными туфлями. — Может, пора вас уже пустить на мех для моей новой шали, а? Так от вас хотя бы будет польза! Женщина злобно взмахнула шпагой, клинок со свистом рассек воздух в сантиметрах возле морд демонят. Адские звери заскулили напугано, их тела сбились в одну кишащую массу конечностей, клыков и хвостов, которая пульсировала, словно вырезанное из груди сердце. Какому-то несчастному не повезло и с него слетел клочок меха, обнажая красную плоть под низом. Видимо, происходила очередная (и безуспешная) тренировка этих крайне кровожадных и тупых созданий, которые боялись разве что более сильных себе подобных. Николь молча стояла у двери, не желая навлекать на себя гнев госпожи лишний раз. Конечно, было немного жаль этих отродий, но не то чтобы сильно. Ворча себе под нос по-французки, Шляпница спрятала шпагу в ножны у себя на бедре и махнула на своих «подданных» рукой пренебрежительно. Демоны сразу кинулись во все стороны — кто забился под кровать, кто проскользнул под дверями прочь из спальни, другие же исчезли в тенях. Наконец, стало вновь тихо. Она развернулась к стоящей в углу комнаты человеческой служанке. — Ты уже закончила? — Да, мадам. — Замечательно. Хотя бы кто-то в этой богадельне справляется со своими обязанностями! — женщина воскликнула с облегченным, наигранным недовольством. — Вот именно поэтому ты мой любимый человечек, Николь. — Думаю, я у тебя любимый человечек только потому что другие люди тут долго не живут. — Ах, не язви, милая. Помни, что ты до сих пор жива исключительно благодаря моему милосердию, — демоница ущипнула Николь за щеку когтистой рукой. Ее прикосновение было холодным и влажным, зловоние гнилой плоти смешалось со спиртом, создавая уникальные в своей отторгающей природе миазмы. Девушка невольно дернулась. Именно так она в детстве и представляла себе касание смерти. Кто же знал, что теперь, спустя два десятка лет, она будет ощущать эти омерзительные, серо-синюшные руки на себе чаще, чем настоящее людское тепло. — Но, полагаю, ты пришла сюда не просто сказать о своих оконченных делах, хм? Николь кивнула, склонив голову набок. — Верно. Хотела узнать, что за гости ожидаются вечером. Любое прибытие новых лиц извне — событие чрезвычайное. И самое важное — обязательно ли мне там быть. — Ну конечно, конечно обязательно! Как ты могла спросить такую очаровательную, но все-таки глупость? А что по поводу наших grandes vertus et très chers invités, это мои приятели, сливки нашего немногочисленного, но такого дружного в своей неприязни к республиканцам общества! Они обещали зайти не с пустыми руками, так что тебе, крыска, придется…эти «гостинцы» принять. Подготовь сразу все свои игольчатые безделушки и ремни, ладно? Мне совсем не хочется, чтобы ты опозорила меня у всех на виду. Иначе я буду вынуждена тебя наказать. Но уверенна, ты этого не хочешь — масковидное, серое лицо трупа исказилось в жутковатом, но искренне жадном оскале. — И вот еще что. Надень юбку в пол. Или платье, если таковое имеется в твоем скудном, унылом и таком мужеподобном гардеробе современной женщины. Наши зрители старомодны в своих взглядах и вряд-ли потерпят вопиющее непотребство в виде штанов на такой старушке как ты. — Погоди…но ты ведь сама в штанах! И какая я тебе старушка?! Мне всего-то 27! — Девушка вспыхнула от негодования, сжимая кулаки и хмурясь грозно. — Я хозяйка, мне можно. А ты — никчемная смертная, так что закрой рот и делай, как велено, — тон демоницы заметно похолодел, раскрывая под слоем шелковой слащавости сталь. Шляпница сложила руки за спиной, приосанившись. Николь хотела огрызнуться злостно, начать спорить, подливая масла на давно тлеющий в ней уголек обиды и ненависти. Но взгляд, прожигающий насквозь ее кожу, мышцы и органы, устремленный глубоко в уязвимое, такое по-детски наивное и верящее в справедливость нутро, заставил ее сдержать язык за зубами. Ну уж нет, она не поведется на эти провокации снова. В напряженной тишине, слуга поклонилась через силу, напустив на себя отстраненность, как вуаль, и вышла из опочивальни, закрыв за собою дверь с едва слышным щелчком замка. Вот же властная, гнилая во всех смыслах сука. Обломанные ногти впивались в огрубевшую на ладонях кожу, отвлекая такой мелочной, но все же болью. Николь терпеть не могла, как легко ее человечность, ее людское естество обесценивалось до животного. Хотелось вернуться, высказать этому дьявольскому созданию все, что вертится на языке так беспокойно, выплеснуть бушующую внутри желчь. Но нельзя, нет. Если жизнь дорога, то лучше помалкивать. Этот урок был вынесен так давно, но каждый раз он обжигал своей суровой простотой как в первый. Давиться собственной мочой в карцере снова никакого желания не было. А потому, собрав свою униженную гордость и волю интеллигентного человека в кулак, Николь пошла назад в свою комнату. Было пора готовиться к вечеру.

***

— Туже, туже тяни! — Туже никак, мадмуазелька! Ты и так плоска, как доска, на тебя хоть ноты ставь! Спальня полнилась старательным кряхтеньем. Николь уперлась руками в письменный стол у зашторенного окна, зажмурившись, пока тощий низший демон с отвисшей челюстью затягивал корсет на ее талии костлявыми ручищами. — Вот и на кой оно тебе, а? Кишки через глаза выдавить? — Скорбь ворчал, завязывая крепкий китовый ус, выдавливая из человека сдавленное ругательство. — Готово. Николь дышала тяжело. В глазах потемнело, грудь и талию сжало с такой силой, что даже просто вдохнуть требовало усилий. Через несколько секунд она пришла в себя и выровнялась, отходя от столика. — Если не буду соответствовать дресс-коду, может прийтись несладко. Не хочу провоцировать ее лишний раз, — спешными, резкими движениями она расправила полы длинной, бордовой юбки и поправила лацкан черной рубашки. — Ты же будешь сегодня вечером, да? — -Естественно! — демон издал гавкающий, сиплый гогот, разведя длинными руками. — Кто-то же должен будет создать нужную, как это там модно говорить, атмосферу на ужине. Старина Скорбь готов ко всяким капризам этих напомаженных дворян! Хехе, можно даже представить, что я выступаю в Версале перед его Величеством… Николь решила ничего не отвечать на мечты и фантазии старого скрипача и мельком бросила на себя взгляд в зеркало. Все как надо, можно выходить. В коридорах Театра кипела работа — демонята носились туда сюда в мыле, меняя свечи в позолоченных канделябрах, выстилая дорожку перед парадным входом, стремясь успеть все до полуночи. Ожидание, словно колючая проволока, не давало сесть на диванчике в фойе, не позволяло расслабить спину и выпустить затаенное дыхание. Николь измеряла шагами холодную черно-белую плитку около массивных дубовых дверей. Взглянула на тяжелые напольные часы в самом углу. Без пяти минут двенадцать. Вот уже скоро совсем. Пальцы в самоуспокоении принялись считать пуговицы на рубашке, теребить выбившуюся прядь волос, касаться одними лишь кончиками помады на губах, проверяя не размазалась ли она. Даже сигарет с собой не было — ученая оставила их в комнате, чтобы не было соблазна снова заглушить трупной смрад табачным дымом. Никакое количество духов не могло спасти от этой вони, она была повсюду, въевшаяся в парчу мебели, в древесину и камень стен, и даже в кожу еще живого человека. Раздался стук в дверь. Три раза, четко и размеренно. Значит, гости уже прибыли, действо скоро начнется. Молодая девушка поспешила к двери, чтобы открыть ее. На пороге стояли трое: два мужчины и женщина. Бледные, как мертвецы, в свете луны, пробивающейся сквозь штормовые тучи, они почти светились, завлекая своими утонченными чертами лица. Николь даже не сразу заметила пятна крови на жюстокоре и кюлотах мужчин. Один из них, тот, что стоял ближе всего, улыбнулся синеватыми губами, глядя хищно на человека. — Puis-je entrer? — с жеманной вежливостью спросил он, наклонив голову вбок и снимая шляпу-треуголку в знак приветствия. Николь понятия не имела, что ее спросили, но догадывалась примерно о смысле слов. Она кивнула и отошла в сторону, впуская аристократов внутрь и потупив глаза в пол. Главное не смотреть на них слишком долго. Если будет пялиться — сочтут за наглость и хамство. Перед взором проплыли неспешно две пары мужских башмаков, подол роскошного, желтого платья…связанный крепкой бечевкой смертный. На секунду, оба человека сцепились взглядами — напуганные, пожелтевшие и сухие глаза столкнулись с отстраненными карими. Ученая отвела взор. Видимо, это и был тот «подарок», о котором Шляпница упоминала ранее. Теперь понятно, зачем понадобились шприцы с гигронием. Связанный мужчина завыл в кляп, начал дергаться обеспокоенно, чем заслужил пинок лакированной туфлей под дых, после чего затих, дыша шумно через нос. Он был похож на бомжа, хоть и вряд-ли им являлся. Шляпница бы сочла такой гостинец за личное оскорбление и вызов на дуэль. Девушка закрыла дверь с мягким стуком, снова обратив внимание на вельмож. Астарот уже стояла в фойе в окружении своей демонической свиты, опираясь на рапиру, как на трость и улыбалась широко новоприбывшим, делая им навстречу широкий шаг. — Ah, bienvenue, bienvenue dans mon humble demeure et mon tombeau, chers amis! Le marquis de Sade, la comtesse du Barry, le comte de Saint-Germain! Quel plaisir de vous revoir tous ici! Combien de siècles se sont écoulés, et pourtant vous paraissez toujours aussi jeunes qu’à la cour de notre grand Roi Soleil! — она поклонилась каждому из присутствующих, галантно поцеловав костяшки пальцев графини. — C'est bien vrai, chère Dame des Désirs. Je vois que tu t'es trouvé un serviteur? — ответил снисходительно стоящий по центру, видимо, тот самый Де Сад.- Une jolie petite bête, sûrement délicieuse. Ça sent le sang pourri, mais frais, — он кивнул небрежно в сторону притихшей девушки. — Mais non, pas du tout! Elle n'est pas là pour être mangée, même si de la viande fraîche est extrêmement tentante. C'est ma petite savante, elle me fabrique un corps à partir de ses drôles de fils et de matériaux modernes. Quelle petite effrontée, elle passe son temps à me contredire. — Bien sûr. Pourriez-vous… m'en faire profiter? — в глазах маркиза мелькнуло едва скрываемый голод. — Mais non! Elle m'appartient de plein droit, elle a signé un contrat avec moi. — с игривой суровостью отказала Шляпница, подманивая свою подданную пальцем. Николь подошла послушно, сложив руки перед собой на подоле юбки, став сбоку от хозяйки театра. Холодная, когтистая ладонь ухватила ее за подбородок, поднимая его вверх, ближе к свету десятков свечей. Три пары налитых кровью глаз впились в ее лицо, словно рассматривали товар на рынке где-нибудь в Лионе, скажем, сверток расписной ткани. Аристократы перекинулись еще парой слов на французском. Графиня недовольно цокнула языком, поджав алые губки и сжала крепче в руках веер, глядя на человека с презрением. Через пару минут столь унизительного обозревания, девушку наконец отпустили, махнув на нее рукой, мол, бегай пока. Гости прошли фойе и направились прямиком по мраморным ступеням наверх, в предназначенные для них балконы. Шляпница, которая замыкала процессию, замерла на первой ступеньке, обернувшись к Николь. — Займись подарком сейчас же. Он должен быть готов через полчаса, — она приказала на английском, и, постукивая рапирой по камню, скрылась из виду, оставляя двух людей наедине.

***

Игла плавно вошла под кожу. Пленник издал приглушенный визг, дернулся пару раз, но уже через минуту начал обмякать. Миорелаксант действовал быстро и беспощадно, отключая мышцы от кончиков пальцев и вплоть до диафрагмы. Впрочем, доза небольшая, так что работа дыхательных мышц скоро восстановится. Перед самим выходом на сцену он как раз окрепнет окончательно, чтобы потешать публику своими дерганьями. Николь кивнула низшим демонам и они утащили мужчину в подсобку возле сцены — там он пробудет ближайшие минут двадцать. На этом ее работа была окончена и нужно было присоединиться к нелюдям там, наверху. Николь до сих пор не была уверена, кем являлись гости Астарот, одно только известно — точно не демонами, иначе священные печати не пропустили бы их. Вполне возможно, что вампиры, таковых среди аристократии всех веков было немало. Да и бледные они уж слишком. Это бы объяснило, почему они попросили разрешения войти. Да, действительно. С такими мыслями девушка поднялась по ступеням в верхний холл Театра. Второй этаж был пустынным — стены голые, гигантские окна зашторены наглухо тяжелой тканью, и лишь десятки дверей с римскими номерами над ними представляли интерес. Это был вход в ложи. Возможно, когда-то в них восседали сливки общества всея Парижа, но теперь — лишь пустые оболочки, жадные до крови и людских внутренностей. По громкому хохоту не стало сложностью определить, в какой именно ложе обосновались гости. Николь скрипнула дверью под поблеклым номером «VI», приподняв полы юбки. Шляпница уже безбожно флиртовала с графиней дю Барри, которая хихикала, прикрываясь поеденным молью веером. Маркиз и граф же о чем-то оживленно вели беседу, жестикулируя и размахивая руками. Их напудренные, пыльно-серые кудри в извечном полумраке были скорее похожи на горы заплесневело холодца. Девушка тихо прокралась между ними и села слева от демоницы. Внимания на нее никто не обратил, ну и хорошо. В конце концов, ведь не она гвоздь сегодняшней программы. Взгляд скользнул по сцене, пока что пустой. Под ней же, в оркестровой яме, мелькнула грязная шляпа Скорби — он как раз готовился к музыкальному аккомпанементу. Одна за другой, под потолком загорелись калильные лампы, отражаемые зеркалами, лучи света устремились на середину сцены. Кажется, начинается. Гости утихли, приковав взор жадно к маленькому освещенному участку. Жертву уже вывели на «эшафот». Голый, напуганный и не в себе от ужаса, он одичало пялился на кишащие мелкими инфернальными тварями ряды партера, совсем не замечая элиты высоко в ложах под потолком. Шляпница встала со своего обитого парчой места, растворившись во вспышке черного пламени и оказавшись на сцене в мгновение ока. Она галантно поправила складки жабо, улыбаясь широко прогнившими зубами своей многочисленной публике. — Снова рада вас всех приветствовать здесь, мои дорогие spectateurs! — она развела руки в стороны артистично, громко взывая к публике. Толпа низших демонов заревела голодно, беснуясь на своих местах. Вельможи наблюдали со спортивным интересом, сохраняя невозмутимость своих бледных лиц. Довольная вызванным ажиотажем, самопровозглашенная конферансье вальяжно принялась расхаживать по сцене. — Полагаю, все мы знаем, зачем мы здесь сегодня собрались, в эту пылкую, будоражащую сердце ночь! Когда проникает сквозь свинец тумана луна, освещает своим блеклым, пресным светом нашу скромную обитель, она несет за собой омерзительное безвкусие непорочности. Такое же землистое и унылое, как и весь праведный мир Божий! — с издевкой и притворным ужасом в голосе она воскликнула, остановившись у самого края сцены. — Так ведь не пойдет, правда? Демоны загалдели одобрительно, рыча и фырча в предвкушении. Николь сложила руки на коленях, со скукой наблюдая действо, которое видела уже не раз. Чего у Леди Желаний было не отнять, так это способности завести даже такую тупорылую и пустоголовую толпу, как низшие демоны, которые от животных отличались едва ли происхождением. — Но не переживайте, мадам Астарот позаботилась об этом для вас! — с преувеличенным триумфом и учтивостью, она поклонилась, жестом указывая на занятую ложу. — Благодаря нашим дражайшим меценатам и, как модно говорить, спонсорам, а так же их скромному подарочку, я разбавлю вашу скуку и застой. Окрасим же луну в кровавый! — Торжественно крикнула Шляпница в толпу, со свистом вытаскивая рапиру из ножен. — Придадим же вкуса остроты и страсти, вопреки оковам ангельским! Pro Rege Inferorum! Pro peccato primordiali et sanguinis siti! Губы Николь сжались крепко, пальцы ухватились за складки юбки. Она прекрасно знала, что сейчас произойдет. Знала и ощущала гадкий вкус содействия в этом мракобесии. Но был ли у нее выбор? Была ли возможность отказаться, не рискуя оказаться там, под уродливыми дряхлыми софитами на месте этого несчастного? Не было, конечно же. Заповедь Гиппократа, в ее условиях, увы, была лишь пустым звуком, таким же, как и понятие «свобода воли». Оставалось надеяться, что пленник умрет как можно скорее и не будет мучиться долго. С первым взмахом рапиры воздух пронзили визг скрипки и вопль мужчины. Лезвие хлестнуло его по груди резво, оставляя глубокую, быстро наполняющуюся темной кровью борозду. Пританцовывая под легкую мелодию «Осени» Вивальди, кружась в самозабвенной радости вокруг жертвы, Шляпница, в такт с аккордами наносила все больше и больше ударов, точных, не смертельных, но таких, что жгли плоть острой болью. Поднялся железный запах крови, демоны в первых рядах озверели. Они рычали, когтями впивались в собственные места, брызгали слюной и скалились. Графиня, все еще прикрывая веером лицо, едва ли могла скрыть тот голод, что заполнил ее мутные глаза при виде свежих ран. Де Сад, вцепившись в подлокотники кресла окольцованными пальцами, наклонился вперед, ноздри его расширялись от такого пьянящего для нечисти запаха. Николь поежилась неуютно, предпочитая рассматривать роскошную театральную люстру. Вопли, крики о помощи и проклены тонули в возбужденных завываниях. Неизвестно, сколько еще длилась эта пытка. Сколько этюдов, импровизаций и концертов было сыграно, сколько пальцев перемолото и вдохов успел сделать обреченный, прежде чем свалиться на пол, в лужу собственной, почерневшей крови. Затих последний аккорд. Минутная тишина и одобряющий гул голодной, распаленный этими играми публики. Неспешно слизывая гнилым языком с клинка кровь, Шляпница скалилась не менее довольно, плясали в пустых глазницах огоньки яркой, садистской страсти. — А теперь же, прошу всех к банкету! — с хохотом предвкушения в голосе она воззвала, устремляя свой взгляд прямиком на вампиров и Николь. Дважды никого звать не надо было. Парочка низших дьяволят потащила изуродованный труп прямиком в буфет, разложив «ужин» прямиком на тот стол, где еще утром пахли ароматные бриоши. Начиналась самая ожидаемая часть представления — извращенное афтерпати.

***

Когда закончился банкет, было уже далеко за три часа ночи. Гости покинули Театр, вдоволь угостившись собственной добычей, разделив вино и кровь со своей старой подругой и соратницей двора Короля-Солнца. Николь устало сгребала остатки трупа в огромное деревянное ведро. У жертвы даже стоящего ничего не оказалось — печень циррозная, легкие черные, да и образцы стволовых клеток было толком не взять — из того, что осталось от взрослого мужчины едва ли можно было слепить десятилетнего ребенка. С тоской в сердце и омерзительным привкусом сырого человеческого мяса на языке, ученая устало поплелась с ведром с отходами в сторону выхода из Театра. Нужно было избавиться от этих помоев сейчас, иначе завтра они будут так вонять, что тут уже никакое проветривание и обработка спиртом не помогут. К счастью, бури не было — в океане воцарился штиль, луна, полная и круглая, как снежок, катилась к горизонту. Николь подошла к обрыву, легким взмахом отправляя содержимое ведра в пучины атлантических вод. Задумавшись, она даже не заметила, как выскользнули из рук скользкие от крови ручки, отправляя в полет за потрохами и само ведро. А когда заметила, было уже поздно. — Бля, — изрекла ученая задумчиво, глядя, как разбилось о каменную мель ведро, смываемое куда-то далеко ленивыми прибрежными волнами. Почтив скоропостижно покинувшее ее ведро десятью секундами молчания, ученая направилась назад в Театр. Сегодняшний день, к ее огромному облегчению, уже закончился.