Что между нами?

Прошло две недели с момента того самого совместного стрима. Интернет, как всегда, сделал своё дело: в TikTok стали набирать популярность нарезки с их разговорами, особенно те моменты, где они перебрасывались шутками или где Ваня на секунду терял свою привычную колючесть. Кто-то просто смеялся над ситуацией, но нашлись и те, кто начал активно их «шипперить» — строить теории об их якобы скрытых чувствах, монтировать романтичные композиции под грустную музыку с подписями вроде «Они такая красивая пара» или «Он на неё так по-другому смотрит». На это оба реагировали жёстко и публично, каждый на своих стримах, но по-разному. Ваня взрывался моментально. Его стримы на пару дней превратились в сплошное бомбёжное шоу: «Блять, какие нахуй красивые пары?! Вы совсем ебнулись?! У человека своя жизнь, у меня своя! Займитесь лучше делом, долбоёбы! Прекратите эту хуйню!» Он матерился, забанил кучу людей в чате и даже на пару дней убрал упоминания о том стриме из закреплённых сообщений. Лина реагировала спокойнее, но не менее твёрдо. На своём следующем стриме, когда в чате снова проскочили вопросы «про Дипинса», она нахмурилась, её обычно солнечное выражение лица сменилось на серьёзное. — Слушайте, я понимаю, что всем интересно, но это уже переходит все границы, — говорила она ровным, но холодным тоном. — Те, кто делает эти видео с подписями «они такая красивая пара» — у вас мозгов нет. Идите уроки учите. И это относится ко всем, кто пишет подобные комментарии. Заняться вам больше нечем в этом Тик-токе? Их объединяла одна и та же фраза, брошенная в эфир почти одновременно: «Тот, кто делает такие видео с подписью «они такая красивая пара», у вас мозгов нету. Идите учите уроки, к комментаторам это тоже относится. Заняться вам нечем в этом тик-токе.» Это стало их неофициальным, солидарным ответом хайпу. А ещё через неделю, когда первая волна глупого ажиотажа немного улеглась, Лина решилась на неожиданный творческий шаг. Ей понравилась одна из песен Вани — меланхоличная, камерная композиция под названием «Этажи». Она написала ему коротко и по делу: «Вань, можно я сделаю кавер на твою «Этажи»? Выложу у себя». Ответ пришёл почти сразу, без лишних слов: «Да, ок. Только ссылку потом скинь». Получив добро, Лина отправилась на студию звукозаписи. Там её, как всегда, ждал её хороший знакомый и постоянный саунд-продюсер — Дима. Высокий, спокойный мужчина лет тридцати с пятью, с умными глазами за очками в тонкой оправе. Они были в дружеских, почти братских отношениях: он видел, как она начинала, помогал ей расти, а она безоговорочно доверяла ему свой звук. — Ну надо же, что её Величество привело сегодня? — раздался привычный, чуть хрипловатый от утреннего кофе голос, едва Лина переступила порог студии. Дима сидел за огромным микшерным пультом, спиной к двери, но по лёгкому скрипу кресла и шагам безошибочно узнал, кто вошёл. — Не успела я прийти, а ты уже язвишь, Дим, — фыркнула Лина, сбрасывая с плеч лёгкую куртку и опускаясь на потертый, но уютный диван позади него. — Хоть бы раз нормально встретил. — Нормально — это как? С красной дорожкой и фанфарами? — он обернулся, и в его глазах, за стёклами очков, мелькнула привычная, добродушная усмешка. — Так чего пришла? Нежданный визит в рабочее время. — Кавер на песню пришла записывать, — ответила Лина, доставая из сумки бутылку воды. — Какой на этот раз? — Дима повернулся к компьютеру, уже готовя проект. — Дипинс. «Этажи», — чётко произнесла она. Палец Димы замер над клавиатурой. Он медленно развернул кресло, чтобы полностью увидеть её. — Это тот самый, смазливый парень, который тебя приглашал к себе на стрим? — спросил он, приподняв бровь. — И с которым сейчас TikTok разрывается, шипперя вас? В ответ Лина поморщилась, будто съела что-то кислое. Её нос сморщился, а губы плотно сжались. — Не говори хоть ты об этом, — выдохнула она, отводя взгляд. — Придурки в Тик-токе делают такие видео. Будто больше заняться нечем. — Ага, — протянул Дима, снова поворачиваясь к монитору, но его ухмылка становилась шире. — Ну, раз они придурки, тогда зачем кавер на его песню записывать? Не иначе как от большого безразличия, — он бросил этот вопрос почти небрежно, но взгляд его краем глаза ловил её реакцию. Лина не ответила сразу. Она сделала глоток воды, поставила бутылку на стол и, наконец, проговорила уже более спокойно, но с лёгким вызовом в голосе: — Потому что песня хорошая, Дима. Просто хорошая песня. И я хочу её спеть. Всё. — Ясно, ясно, — кивнул Дима, уже открывая проект и начиная настраивать базовые пресеты. — «Просто хорошая песня». Ну, тогда с неё и начнём. Готовь голосовые связки, королева. Запишем так, чтобы даже эти твои «придурки» тихо сидели и слушали. И хотя он продолжил работать, тихая, понимающая улыбка не сходила с его лица. Он-то знал Лину достаточно долго, чтобы понимать: за её прямыми ответами часто скрывалось куда больше, чем она готова была признать даже самой себе. — Ты, кстати, как собираешься праздновать свой день рождения? И что тебе дарить? — спросил Дима, не отрываясь от поиска минусовки песни «Этажи». — Я ещё не знаю, — ответила Лина, уткнувшись в телефон. — Время же есть, ещё целых два месяца. Дима фыркнул, не оборачиваясь, и продолжил кликать мышкой. — Ну-ну, «два два месяца», конечно, — его голос прозвучал с лёгкой, едва уловимой усмешкой. — У тебя день рождения через неделю, Лин. Слова повисли в студийной тишине. Лина медленно оторвала взгляд от экрана. — Что? — спросила она, голос её стал тише. Она смотрела на спину Димы, будто пытаясь разглядеть признаки шутки. — Ты прикалываешься? Дима наконец развернул кресло, чтобы посмотреть на неё. На его лице не было улыбки, только лёгкая озабоченность. — Ты когда в последний раз смотрела на календарь, а? — спросил он мягко, но прямо. — Сегодня 23 июля, а 30-го у тебя день рождения. Тридцатого числа. Лина машинально взглянула на дату в углу экрана телефона. Цифры подтвердили его слова. В глазах мелькнуло сначала непонимание, потом осознание, и наконец — тихая паника. — О господи… — прошептала она, откидываясь на спинку дивана и закидывая голову назад, уставившись в потолок. — Как так-то? — Тебе надо больше отдыхать, Лин, по-настоящему, — сказал Дима, его голос стал мягче, заботливее. — А не просто бегать между стримами, монтажом и студией. — Я отдыхала, — пробормотала она, всё ещё глядя вверх, будто ища ответ на потолке. — Целый месяц. — Это не отдых, — покачал головой Дима. — Ты восстанавливала здоровье. Ментальное и физическое. Особенно после всей этой истории с дипломом и… расставания с тем уёбком, Алексеем Николаевичем. При упоминании имени Лина нахмурилась. — Последнее никак не повлияло на меня, — сказала она ровно, слишком ровно. Дима тяжело вздохнул и придвинул своё кресло поближе. — Себе хотя бы не ври, Лин, — произнёс он тихо, но так, что слова прозвучали чётко в тишине студии. — Я тебя знаю. Не обязательно плакать, чтобы что-то болело. — Дима, — перебила она его, наконец опустив голову и посмотрев ему прямо в глаза. — В наших отношениях всё уже шло к расставанию. Это был вопрос времени. И это никак нельзя было изменить. Мы просто… исчерпали себя. — Как раз наоборот — можно было, — настаивал Дима, не отводя взгляда. — Если бы оба действительно захотели. Всё упирается в одно — сесть и поговорить. А не ждать, пока кто-то сделает первый шаг к разрыву. Лина смотрела на него, и в её глазах боролись усталость, раздражение и, возможно, признание правды, которую она не хотела себе озвучивать. — Ну, расстались и расстались, — наконец махнула она рукой, пытаясь вернуть разговору лёгкость, которой не было в её голосе. — Чёрт с ним. Что, на земле мало парней? Она попыталась улыбнуться, но улыбка получилась кривой, почти вымученной. Дима ничего не ответил, только молча смотрел на неё. Он знал, что она сильная, знал, что она справится, но видел и то, как быстро она бежит вперёд, лишь бы не останавливаться и не оглядываться назад. Иногда ему казалось, что она не боится будущего — она боится тишины, которая наступает, когда все дела сделаны и остаёшься наедине с собой и своими недоговорённостями. — Так что по поводу дня рождения, — вернулся к началу разговора Дима, откладывая наушники. — Как праздновать будешь? Всё-таки двадцать два — не каждый день. — Как обычно, — пожала плечами Лина, снова уткнувшись в телефон, но теперь её взгляд был рассеянным. — Одна, с бутылкой шампанского и спать. Может, к родителям съезжу на несколько часов перед этим, если получится. Ничего особенного. — Хоть бы раз отпраздновала нормально свой день рождения, — проговорил Дима без упрёка, скорее с лёгкой грустью. — Не ради грандиозной вечеринки, а ради себя. Чтобы было что вспомнить. — Двадцать два года — не значительный возраст, — отмахнулась она, но в её голосе прозвучала не уверенность, а привычная защитная бравада. — Так что плевать. Дима покачал головой, но спорить не стал. Вместо этого он повернулся к монитору и включил песню «Этажи» в оригинале, чтобы дать ей послушать. Чистый, немного приглушённый голос Вани заполнил студию, рассказывая историю о подъездах, косых взглядах и бегстве. Лина слушала, не отрываясь, её пальцы перестали листать ленту. Когда песня дошла до припева, Дима нажал на паузу. — Тебе надо делать акцент, как у него в припеве, — сказал он деловито, указывая на временную шкалу. — Видишь, здесь он не кричит, а почти выдыхает слова «убегай, давай, дыши». Это не агрессия, это… усталое отчаяние. И потом этот сломанный, почти циничный смешок «ха-ха» в конце. Это ключевой момент. Если ты просто споёшь это ровно, как свою обычную балладу, то потеряется вся соль. Он посмотрел на неё. Лина кивнула, её взгляд стал сосредоточенным, профессиональным. Она отложила телефон. — Поняла, — сказала она тихо. — Это не просто песня о побеге. Это песня о том, когда ты уже настолько устал, что даже бежать — не решение, а просто инерция. — Вот именно, — подтвердил Дима, довольный, что она уловила суть. — Так что забывай на время про дни рождения и прочее. Сейчас только эта песня и то, что ты хочешь в ней сказать. Готова попробовать первый дубль? Лина сделала глубокий вдох, поправила наушник и кивнула, подходя к микрофону. В её глазах появился тот самый рабочий, собранный блеск, который Дима знал и уважал. На мгновение все посторонние мысли — о приближающемся дне рождения, о прошлом, о глупых нарезках в Тик-токе — отступили. Осталась только музыка, текст и задача пересказать одну боль своими словами. И в этой концентрации было своё, странное утешение. — Ну не знаю… — протянул Дима, сняв наушники после первого дубля. Он откинулся на спинку кресла, постукивая карандашом по губам. — Технически чисто, голос ложится хорошо… но не хватает проживания. Давай ещё один заход. Особенно на припеве — попробуй вложить больше эмоций. Не пой, а проживай. Представь, что ты не в студии, а том самом этаже и летишь вниз. — Угу… — коротко ответила Лина, отходя от микрофона. Она сделала глоток тёплой воды, закрыла глаза на секунду, словно собираясь с мыслями, и снова подошла к стойке. Надев наушники, она сделала глубокий вдох и кивнула Диме. Фонограмма пошла с начала. В этот раз что-то изменилось. В куплетах её голос звучал чуть глубже, с лёгкой, едва уловимой хрипотцой, будто она и правда говорила сквозь запах палёной сигары. А когда наступил припев, она не просто пропела слова — она выдохнула их, вложив в «убегай, давай, дыши» не агрессию, а сдавленную, почти беззвучную ярость отчаяния. В месте со смешком «ха-ха» её голос дрогнул, но не сломался — прозвучала горькая, усталая ирония, которая была даже выразительнее, чем у оригинала. Она пела, слегка сжав кулаки, и казалось, будто она не перед микрофоном, а перед закрытой дверью, которую уже бесполезно стучать. Когда последние звуки аутро затихли, в студии повисла тишина. Дима сидел неподвижно, уставившись на экран со звуковой волной, которая только что выплеснула целую историю. — Ну вот… — наконец произнёс он, и в его голосе прозвучало глухое удовлетворение. — Уже лучше. Намного лучше. Это то, что нужно. Оставляем этот вариант. Лина сняла наушники, и её плечи слегка опустились, будто с них сбросили груз. Она не улыбалась, но в её глазах читалось облегчение и та странная пустота, которая остаётся после того, как выкладываешься по-настоящему. — Хорошо, — просто сказала она, возвращаясь к дивану. — Тогда дальше.