Тень Золотого Дракона

Быть может, Боги отняли у Эймонда одно око, зато наделили второе невероятной зоркостью. Ибо взгляд его выхватывает малейшие изменения на лице выродка Рейниры. Речь идёт о старшем из её выживших детей, разумеется. Вот Эйгон хмурит свои светлые брови, отчего вид его делается ещё более скорбным. А вот недовольно поджимает губы. Точь-в-точь как его покойная мамаша. Впрочем, причина недовольства племянника более чем очевидна. Скользит бесшумной тенью за спиной у Эймонда. Он мог бы даже не замечать её, настолько ловко племянница справляется с возложенными на неё обязанностями. Но вот загвоздка. Эймонду по нраву замечать Эйру. Её лёгкую и быструю поступь. Запах розового масла, которое она наносит на кожу и волосы. Эту дерзкую, ни разу ни привлекательную улыбку, которая появляется на тонких губах, когда в голове принцессы рождаются тёмные помыслы. О, Эймонд не заблуждается! Душа Эйра Таргариен такая же чёрная, как доспех её братца. Пусть принцесса оставалась безупречно вежлива и предпочитала большую часть времени держать язык за зубами, она оставалась злой девочкой. Это читается в глубине её удивительных аметистовых глаз, в той порочности, которой было пропитано каждое движение, даже в наклоне хорошенькой головы, когда принцесса взирала на окружающих с плохо скрываемым высокомерием. В Красном Замке нашли убежище двое выживших отпрысков Рейниры Таргариен. И если Эйгон, старший из них, пошёл и внешностью, и нравом в мать, унаследовав её капризность и злопамятность, то Эйра определённо унаследовала характер своего отца. Да и внешне куда больше напоминала Деймона, а не невысокую, склонную в полноте Рейниру. Принцесса Эйра была высокого роста, невероятно стройна и обладала той самой красотой, которая в равной степени притягивает и отпугивает простых смертных. Так что если принц Эйгон вызывал у короля раздражение напополам с презрением, то в племяннице своей он неожиданно обрёл усладу для глаза и души. Эйра была не только хороша собой, она оставалось ловкой и наблюдательной девицей, что сделало её бесценным виночерпием. Она тонко чувствовала, когда королю следует наполнить кубок, а когда лишь слегка окропить его красным арборским для отвода глаз окружающих. Эйра умела читать каждый скрытый жест, который даровал ей Эймонд, улавливая тем самым перемены в его расположении духа. А ещё она умела поразительным образом не раздражать его. Поистине бесценный талант! Даже теперь, на балу, приуроченному ко Дню Девы, Эйра двигается безмолвной и безропотной тенью за спиной государя. Не привлекает к себе внимания и не отвлекает короля от общения с гостями. Прикажи ей, она и вовсе станет бесплотным призраком. И даже так, её присутствие обладает каким-то умиротворяющим свойством. Эймонда перестают беспокоить шум, спёртый воздух и нелепые попытки приглашённых на праздник девиц произвести на него впечатление. Может, всё дело в розовом масле, столь любимом принцессой? Интересно, на какие участки кожи она его наносит? Затея с праздником оказалась не столь удачной, как думалось Эймонду ранее. После смерти жены лорды советники только и делали, что упрашивали короля найти себе новую супругу. Выбора не оставалось, да и законнорождённого сына у Эймонда не было. Их с Кассандрой первенец погиб во младенчестве, а второй мальчик родился мертворожденным, унеся с собой жизнь матери. Единственным законнорождённым ребёнком короля была его дочь. Вопрос престолонаследия встал как никогда остро. С одной стороны, наследница женского пола, что ставит под вопрос законность правления самого Эймонда. С другой стороны, сын-бастард, отосланный в Харренхолл, дабы не мозолить единственный глаз своего отца. А ещё есть Эйгон Таргариен, законный сын Рейниры и Деймона, златовласый и раздражающий сильнее зубной боли. Подобный расклад мог привести к новой гражданской войне. Эймонд не был против вновь связать себя узами брака. Честно. Вот только Анвин Пик, его Десница, отчего-то удумал устроить по этому поводу целый балаган! Созвать знатных девиц со всего Королевства, чтобы король выбирал будущую жену, словно кобылицу на ярмарке. И зачем Эймонд на это согласился? Ах, да. Вспомнил. — Могу я предложить вам воды, ваше величество? — голос племянницы ласкает слух. Он и правда выпил больше вина, нежели обычно. Однако не собирается останавливаться на достигнутом. Эймонд принял решение напиться. Король решил — король сделал! — Конечно можешь, моя прелестная племянница, — Эймонду льстит её забота об его здравии, — Но знай, что твоё предложение встретит отказ. Налей вина. И себе тоже. Эйра явно переживает, что он слишком сильно захмелеет. Однако наполняет его кубок, как он того и потребовал. А вот про вторую часть его приказа предпочитает забыть, сочтя её не более, чем шуткой. Зря. Висок начинает сверлить. Эймонд слегка поворачивает голову и ловит взгляд Эйгона, наполненный мрачным гневом и плохо скрываемым желанием плюнуть в государеву чашу. Мальчишке явно не по душе, как его красавица-сестра столь рьяно пытается угодить королю. О, немудрено! Выродок Рейниры вырос таким же жадным до любви и внимания, какой была его мамаша. Та тоже не могла спокойно пережить, если не получала желаемого на золотом подносе. Эйгон такой же. Все его помыслы крутятся вокруг подола его сестры. Дай ему волю, заберётся прямиком под него, не взглянув на белый цвет своего плаща. Ещё одно недоразумение. Эймонду следовало сослать мальчишку на Стену. А то и вовсе приказать свернуть ему шею. Пожалел. Сперва из-за нежелания оставлять страну без наследника мужского пола, пускай даже столь нерадивого. Потом пошёл на поводу у желаний племянницы. Эйра была до отвратительного сильно привязана к своему братцу. Настолько, что не представляла жизни в Красном Замке без него. Потому и надоумила Эйгона напроситься в рыцари Королевской Гвардии. Эймонд, услыхав такое предложение впервые, расхохотался. Ну не глупая ли затея? Вручить Белый Плащ, символ доблести и чести, вечно угрюмому, бездраконьему и бездарному племяннику, в котором чести разве что на грош, а доблести — на жалкий медяк. Вот только Эйра Таргариен умела быть ужасно убедительной, когда ей это было нужно. Она не требовала и не упрашивала. Напротив, могла умаслить так, что любой со временем бы решил, что это была именно его затея. Спустя какое-то время государь рассудил, что подобное решение может оказаться полезным. Королевский Гвардеец не имеет права наследовать земли и титулы, следовательно, и претендовать на Железный Трон не может. Убивать Эйгона станет без надобности, а в стенах Красного Замка за ним будут неустанно наблюдать. Да и у племянницы появится верный защитник, готовый подставить собственное горло под кинжал, лишь бы тот не срезал и пряди серебряных волос Эйры Таргариен. Скрипя зубами, Эймонд вручил щенку белый плащ. Пусть прислуживает, раз того желает его душонка. Рыцарь из Эйгона весьма посредственный, зато своей сестре он предан. Пожалуй, даже слишком сильно. Эймонд хватает тонкое запястье Эйры, притягивая её ближе к себе. Она кажется ему такой красивой сейчас. В этом дорогом, но с виду простеньком платье, так отличающемся от вычурных нарядов собравшихся леди. Эйра могла бы надеть на себя лохмотья и всё ещё оставалась бы самой прекрасной женщиной в этом зале. — Я, кажется, велел тебе наполнить свой кубок. Она напугана. Мало что может вселить в сердце принцессы страх. Эймонд может. Он едва ли не единственный, при виде кого Эйра становится покорной и кроткой. Она видит в нём не просто короля. Драконьей кровью чувствует, что перед ней зверь куда более крупный и опасный, чем она сама. В ещё большем замешательстве пребывает сейчас её ненаглядный братец, чьи глаза наливаются кровью при виде подобной грубости в отношении своей принцессы. О, Эймонд ничуть не сомневается: была б на то его воля, Эйгон ещё и не такое вытворял бы со своей сестричкой. Наблюдать за отчаянно-злой беспомощностью племянника и упиваться смесью страха и безграничной преданности племянницы, что может быть слаще? — Простите, ваша милость, но на этом столе нет кубка для виночерпия. Лишь для вашего величества, — Эйра так трогательно оправдывается перед ним, что он мог бы простить ей государственную измену, — Я бы не посмела пить из одной чаши с вами, мой король. Эймонд зачарован ей. Она так рассудительна. Так собрана. Так безукоризненно вежлива с ним. Он не может сдержать восторженной улыбки. Какая ирония: принцесса прислуживает за столом, покуда девицы куда более низменного происхождения наслаждаются празднеством. И даже не может позволить себе пригубить вина. Он бы поил её из золотых чаш и кормил с серебряных подносов. Купал бы в шелках и драгоценностях. Эйру хочется баловать. И мучать её тоже странным образом хочется. Горе удивительным образом красит её. Страдания выковали её жестокой и холодной. Такой, что о край её улыбки можно порезаться. Вся она, бледная, тонкая, с идеально ровной спиной и правильно подобранными словами, привыкла скользить своей грациозной поступью средь битого стекла. Именно эта вынужденная идеальность в сочетании с тьмой, что покоится в сердце Эйры Таргариен, делают её такой желанной. — Мне следует приказать выпороть слуг, которые не предусмотрели этого, — кончиками пальцев он гладит тонкую кожу её запястий, бесстыже скользя под рукавом платья, –Оставить принцессу без кубка во время пира… Немыслимо. Тонкие губы трогательно распахиваются. В глазах паника. Эйра явно обеспокоена его поведением. И тем, что на них сейчас смотрят. О, кое-кто смотрит слишком явно и пристально! Эймонд готов поклясться, Эйгон весь почернел от злобы. Кусает губы и мечтает обнажить меч. Вонзить его в сердце короля и заполучить принцессу себе. Изменить ход истории в один момент. Сделаться из изгнанника, презираемого окружающими, правителем Семи Королевств. Забрать себе корону, женщину и, возможно, даже дракона. Эймонд именно так бы и поступил на его месте. Вот только Эйгон — позорный трус. Будучи единственным законнорождённым принцем Таргариеном, не осмелится на такой поступок. Так и будет трястись в углу, глядя на то, как Эймонд, отнявший его корону, присваивает теперь и любимую сестру. Его монета упала не на правильную, и не на неправильную сторону. Даже не на ребро. Она позорно закаталась в неизвестность и лежит там, покрытая пылью забвения. Эйра что-то бормочет в своё оправдание, отвлекая короля от столь жестоких мыслей: — Ваше величество, так всегда было принято… — А может, мне следует выпороть тебя, чтобы научилась сразу же выполнять то, о чём тебя просит твой дядя, — ему настолько по душе её испуг, что Эймонд даже готов сам выполнить свою угрозу, хоть у него и не было никогда подобных помыслов, — Так ты говоришь, что тебе не из чего пить. Как я могу не поделиться вином с тобой, Эйра? Он притягивает её ближе к себе. Она высокая, но всё ещё значительно ниже Эймонда. Это удобно. Холодная грань кубка касается её губ. Эйре приходится слегка склониться, чтобы позволить вину орошить её рот. Это выглядит настолько порочно, что Эймонду тяжело сдерживаться. Он хочет усадить племянницу себе на колени. Ещё больше он хочет поставить на колени её саму. Но пока ограничивает себя тем, что поит Эйру вином из собственных рук. Насмешливый взор короля небрежно мажет по лицу Эйгона. Мальчишка сжимает кулаки так, что костяшки наверняка побелели, а ногти оставили алые метки на ладонях. От него явно не ускользнуло то, насколько одержим король его прелестной сестрицей. Как и от большинства присутствующих в этом зале. Но на них Эймонд плевать хотел. Как бы ни было приятно любоваться гневом Эйгона, это и близко не сравнится с тем, как же отрадно смотреть на Эйру. Эймонд заставляет её осушить кубок до дна. Пусть захмелеет. Она так устала, его милая племянница. Ей не помешает немного расслабиться. Интересно, какой она станет, напои Эймонд её допьяна? Будут ли сверкать её глаза? Появится ли румянец на этих высоких скулах? Сделается она сонной и кроткой или же дерзкой и распущенной? Он хочет узнать её. Всю её. От того, какими будут её губы на вкус, до форм пальчиков на ногах. Когда он отнимает кубок от тонких девичьих губ, на них остаются гранатовые капли вина. Никогда ешь Эймонду не хотелось испробовать красное арборское столь сильно, как в этот миг. — Вот так, Эйра. Хорошая девочка. Глядит из-под тёмных ресниц смущённо и растерянно. Этот миг мог бы запомниться идеальным, не скользни её взгляд немного в сторону. Туда, где пышет пламенным негодованием её ненаглядный братец. Только глупец стал бы отрицать связь меж ними. Эймонд себя к глупцам не относил. Он не только видел, он неустанно наблюдал за тем, как каждый из них неизменно откликается на любой жест, взгляд и даже помысел другого. Будь они просто братом и сестрой, Эймонд стерпел бы. Правда. Нет ведь ничего дурного в том, что у его принцессы есть кто-то близкий. Кто-то, готовый защищать её. Понимающий с полуслова и умеющий вызвать улыбку на лице. Вот только Эйра и Эйгон не были просто братом и сестрой. Они Таргариены. Когда они были младше, это влечение не так сильно бросалось в глаза. Эйгон был старшим ребёнком, постоянно тревожился о своей сестре. Прятал её за спину, стоило Эймонду оказаться подле. Трясся за сохранность принцессы. Даже был готов ради неё обнажить клинок, будучи едва способных держать его в руках. Признаться, это даже подкупало. Хоть что-то благородное было в этом выродке Рейниры. Говорят, во время казни их матери именно Эйгон закрывал ладонями глаза Эйры, чтобы она не узрела того кошмара. Неудивительно, что девчонкой она постоянно хваталась за руку старшего брата и норовила найти утешение рядом с ним. Пряталась за его тощую спину и видела в нём защитника, покуда тот и самого себя защитить был не в состоянии. Всё переменилось в день, когда дракон принцессы Эйры погиб. Эймонд, получив это известие, направился в драконье логово. То ли убедиться самому в произошедшем, то ли с целью убедиться, что с Эрой всё в порядке… Седьмое Пекло, он и сам не до конца понимал, что им двигало в ту минуту. Придя в Драконье Логово, Эймонд узрел картину столь душераздирающую и одновременно с этим поднявшую бурю в его душе, что несколько дней мучался кошмарами. Дракон принцессы, молочно-белый, довольно мелкий, с изящным телом и полупрозрачными крыльями, раскинулся на спине. Возле пасти его засохла багрово-чёрная кровь, которая должна была быть горячей, но удивительным образом остыла. Эта же кровь растеклась вокруг прозрачно-бледного тела. Яд, не иначе. Судя по раскинутым крыльям и выгнутой спине, Валириец, именно так звали зверя принцессы, умирал долго и мучительно. И в последние минуты его жизни Эйра Таргариен находилась рядом со своим драконом. Разделила агонию вместе с ним. И теперь сама утопала в ней. Она рыдала громко и отчаянно. Выла, будто раненое животное. Кусала свои ладони, пытаясь заглушить крики, но они от этого становились только пронзительнее. Так скорбят матери о потерянных детях. Эймонду доводилось это видеть. Они с Кассандрой тоже потеряли сына. Вся она, маленькая и изящная, напоминала сломанную куклу. Сидела на коленях, уткнувшись лицом в ладони, и давилась слезами. Серебряные волосы, обычно собранные в косы, разметались вокруг её тонкой фигуры. Никогда ещё Эймонду не было так больно смотреть на неё. Никогда он не испытывал такой потребности. Спрятать. Защитить. Утешить. Вот только принцессу уже было кому утешать. Эйгон находился здесь же, подле своей сестры. Прижимал её к себе в робком объятии, давая излить свою боль. Гладил гладкое серебро волос и шептал что-то, уткнувшись губами в макушку сестры. Это могло бы выглядеть проявлением братской нежности, родственной любви в самом чистом её проявлении. Вот только Эймонд видел, каким взглядом смотрел на неё в тот миг Эйгон. То не было взглядом любящего брата, пришедшего утешить сестру в момент отчаяния. То был взор мужчины, одержимого тайной страстью. Фиалковые глаза Эйгона потемнели, а руки, пусть и скользили вдоль спины Эйры нежно и осторожно, были напряжены от желания стиснуть её в объятиях. Всё его тело было натянуто, словно тетива лука. Одно неверное движение, и он сломается. Или сломает её. Эймонд помнит, как их взгляды встретились. Взгляды мужчин, ставших в единый миг соперниками. Потому что то пламя, что разливалось в венах Эйгона, было чересчур хорошо знакомо государю. И вот теперь, сидя на пиру, приуроченному ко Дню Девы, Эймонд должен выбрать себе новую супругу. Девицу благочестивую и непременно из знатного дома. Такую, чтобы его выбор был одобрен лордами Вестероса, Верой и… хрен его знает, кем ещё. А за спиной стоит та, кого он хочет. Покорно наполняет очередной кубок вином и не смеет подать виду, что ноги её изнывают от боли. Эйра не присела за этот вечер, бедняжка. — Устала? — он, как заботливый дядя, старается быть внимательным и учтивым к ней. — Немного. Зная Эйру, это «немного» означает что-то среднее между «убила бы за возможность посидеть» и «мечтаю опрокинуть кубок с вином на голову кому-нибудь из гостей». Сделать девчонку виночерпием казалось прекрасной мыслью. Правда, теперь, когда ей исполнилось шестнадцать, неизменная компания принцессы за спиной Эймонда вызывает шепотки в Красном Замке. Сплетникам видится в этом призрак тайной связи меж королём и его племянницей. Что ж, Эймонд был бы не против, окажись эти слухи правдивы. — Потерпи ещё чуть-чуть. Скоро весь этот балаган закончится. Как и его терпение. Очередная попытка очередной девицы впечатлить его грудью, норовящий вывалиться из платья чуть ли не в его тарелку, и скабрезной шуткой не вызывают желания иного, кроме как закатить глаз. Мало того, что эти так называемые высокородные леди демонстрируют себя, словно шлюхи в борделе, так ещё и из кожи вон лезут, желая затмить друг друга. Эймонд не удивится, если одна из них спляшет голышом или прокукарекает. Хорошо, что он пьяный. Выдержать это действо в трезвом рассудке у него не было бы и шанса. Сбежал бы. Прихватил бы у Эйры кубок с вином и сбежал. Возможно, потом вернулся бы уже за самой Эйрой, но суть от этого не меняется. — Ваша милость, — тихий голос заставляет прикрыть глаза от удовольствия, отвлекая от царящей вокруг суеты. — М? — Мой брат, кажется, хочет сообщить мне что-то важное. Позволите ненадолго покинуть вас? — Не позволю, — Эймонду не требуется оборачивается, чтобы знать, какое выражение лица у его племянницы. Это праздник Эймонда. Его пир. Отчего бы ему отпускать племянницу? Она единственное, что доставляет ему радость в этот вечер. Стоит отдать Эйре должное. С отказом она справляется стойко. Коротко извиняется, что посмела потревожить его величество и возвращается к своим обязанностям. Прелесть, а не принцесса. Отчего бы прочим лордам не взять с неё пример? Всё норовят дать Эймонду свои глупые наставления. Будто дракона интересует мнение овец. Он вновь находит фигуру Эйгона. Тот не просто смотрит, пожирает сестру глазами. Мальчишке претит, что она прислуживает Эймонду. Обидно, поди. Сложись судьба немного иначе, и это Эйгон был бы королём. Сидел бы за богатым столом, поднимал бы кубки, а его очаровательная сестрица уделяла всё своё драгоценное внимание ему. Была бы обходительна и учтива. Или же напротив, вела себя томно и дерзко подле своего короля. О, Эйгон точно бы соединил себя узами брака с Эйрой! Это сомнению не поддаётся. Он Белый Плащ возложил на свои тощие плечи исключительно ради счастья коротать время подле сестры. Всюду сопровождает её, будто тень. Псом сторожит двери её опочивальни. Того гляди, скоро скулить начнёт. Даже любопытно, а что предпримет Эйгон, надумай Эймонд заявиться в ночи к своей маленькой принцессе? Королевский Гвардеец королю не указ. Он пройдёт мимо него, не спросив разрешения. И будет делать всё, что пожелает. А Эйгону только и останется упиваться нежными стонами сестры, предназначенными не ему. Хотя, зная порочность их семейства, тот даже может найти в этом какое-то извращённое удовольствие. Ежели Эймонд получает наслаждение, думая о том, сколь сладостно будет трахать племянницу, покуда её братик рукоблудствует под дверьми опочивальни, отчего бы Эйгону не трепетать от мысли, как его сестра получает удовольствие в объятиях короля? Он мог бы даже смотреть на это… Фиалковые глаза полыхают злобой, покуда кровь сочится меж крепко стиснутых зубов принца. Он силится подняться, но не может этого сделать. Всё, что ему останется, это истекать кровью, покуда Эймонд медленно и жёстко насаживает Эйру на свой член. Она наверняка будет плакать, его стойкая, отважная принцесса. Не выдержит вида умирающего на глазах братца. Будет кусать губы, царапать плечи Эймонда в беззвучной мольбе, но продолжит покорно принимать его в себе, с трудом сдерживая трепет подступающего наслаждения. А Эймонд… Эймонд будет смаковать её, такую хрупкую, холодную и наверняка невероятно узкую, покуда его никчёмный соперник издыхает на полу опочивальни, даже в предсмертной агонии не в силах оторвать плотоядного взора от безупречно белой кожи своей сестры. Эймонд прячет ухмылку в кубки с вином. Перед его взором начинает плыть марево, ему и правда пора остановиться. Этот вечер должен запомниться собравшимся в Великом Чертоге лизоблюдам не вусмерть пьяным королём, уснувшим посреди пира, а чем-то куда более уязвляющем их гордыню. Стервятники. Эйгон, поди, только и ждёт дня, когда Эймонд свяжет себя узами брака. Женится на какой-нибудь Барбе Болтон или же Мириэль Пик. Быть может, даже возьмёт себе ту девицу из Веларионов, которую столь любезно пытались подложить под него кузины… он уже запамятовал её имя. Нетрудно догадаться, что брак короля видится его племяннику спасением. Мол, с новой женой Эймонд и думать забудет про Эйру Таргариен. Предоставит её в полное распоряжение самому Эйгону. Интересно, а что думает по этому поводу Эйра? Она жаждет избавиться от тяжёлого взгляда Эймонда, обрушивающегося на её точёные лопатки? Скользящего по тонкой шее, там, где тонкая прядь серебряных волос льнёт к нежнейшей коже? Впивающегося в неё, так прочно, что она не может пошевелиться? Эймонду нравится дразнить Эйру. Смотреть на неё. Пугать её. Заставлять хотеть его. Станет ли ей легче, выбери он себе жену? Или она будет плакать ночами от горькой обиды, что король предпочёл ей другую? Возможно, она рискнёт предложить себя в качестве любовницы? А быть может, тотчас, как Эймонд назовёт имя избранницы, Эйра кинется на шею своему братцу? Он знает, чувства Эйгона далеко не безответны. Эйра столь же порочна, сколь были её родители. Она утопает в слепом обожании своего брата, упивается им, тешит своё тщеславие. И чем больше Эйгон влюбляется в неё, тем сильнее она вторит этой одержимости. Не оттого, что ей мил сам Эйгон. Оттого, что ей нравится видеть себя такой его глазами. Пока он шествует рядом с ней, неизменно угрюмый и мрачный, Эйра словно расцветает. Горделиво поднимает подбородок и расправляет плечи. Знает, что для Эйгона нет никого желаннее и прекраснее её. Позволяет наслаждаться своей компанией и дарит украдкой нежные касания и взгляды, преисполненные тягостного ожидания чего-то большего. Это был бы счастливый брак. Возможно, самый счастливый в истории Вестероса. Муж, боготворящий свою жену. И жена, вьющая из него верёвки. Эйре даже делать для этого ничего бы не пришлось. Стоило бы ей поднять бровь в притворном недовольстве, и Эйгон бросался бы немедленно потакать всем её прихотям, даже несуществующим. Да и по возрасту они как нельзя лучше подходят друг другу. Эйгон немного старше, чуть более чем на четыре года. У них могло бы быть много детей, принцев и принцесс с золотыми и серебряными волосами, и ещё больше внуков. Они прожили бы славный век и умерли бы если не в один день, то с относительной небольшой разницей во времени. Чудная вышла бы история. Только ей не суждено сбыться. Эймонд медленно поднимается со своего места. Окружающие тут же смолкают, устремляя взоры на короля. На губах расцветает самодовольная усмешка. Стоит ему пальцем щёлкнуть, и эти знатные лорды и леди примутся рвать друг друга на части в желании угодить его королевскому величеству. Это был бы хороший план, реши Эймонд сократить количество знатных домов Вестероса. Надо бы запомнить. Он высоко поднимает кубок над головой, произнося тост: — Лорды и леди! Спасибо вам, что посетили сегодняшний праздник, приуроченный ко Дню Девы! Собравшиеся тут же вторят ему, поднимая собственные чаши, славя своего короля и желая ему долгих лет правления. Упаси Семеро! Он не собирается повторять судьбу отца, превращаясь в слабую, гниющую изнутри рухлядь. — Мне посчастливилось сегодня узреть невиданное количество прекрасных дев, которые могли бы осчастливить любого мужчину, согласившись стать его супругой. Но лишь одна из них сумела покорить моё сердце, — Эймонд делает многозначительную паузу и обводит лордов и леди, напоминающих скорее падальщиков, готовых наброситься на плоть, — насмешливым взором, — Стоило ей появиться в Великом Чертоге, как я не мог больше думать ни о ком другом! Готов поклясться, что сама Дева благословила её красотой, Матерь — добротой, а Старица — мудростью. Поэтому я хочу объявить вам, что выбрал новую супругу и новую королеву! Речь, откровенно говоря, совершенно идиотская. Интересно, по нему сильно заметно, что он пьян? Ладно, пожалуй, стоит быть реалистом. По нему сильно заметно, насколько он пьяный? Кубок с вином Эймонд благоразумно опускает, дабы не расплескать содержимое. Вина не жалко. Жалко опозориться. Если и проливать — то намеренно. Он рад, что этот нелепый пир скоро закончится. Хочется уже пойти наконец и лечь спать. Но сперва насладиться вдоволь реакцией окружающих. Анвин Пик позеленеет от злобы и сравняется лицом со своим дублетом. Леди Бейла и леди Рейна, пытающиеся подложить под него девчонку Веларионов, будут охать и ахать с видом оскорблённой праведности. А Эйгон… Эймонд в глубине души надеется, что мальчишка попытается его прирезать. Учитывая количество выпитого вина, у мальца есть шанс. Да и какой приличный пир проходит без кровопролития?! — Итак, я принял решение жениться на принцессе Эйре из дома Таргариенов! Моей племяннице. Осушим же кубки за нашу новую королеву! Ему не надо смотреть, чтобы знать наверняка, какая атмосфера сейчас в Великом Чертоге. Устроить такой пир, созвать на него сотню гостей со всех уголков страны, а после объявить о желании жениться на девице, которая всё это время находилось подле него. Да ещё и на глазах у её родственников, которые Эймонда ненавидят. Нарочито небрежно, он оборачивается к Эйре. Будто ничего такого не произошло. Будто он не перечеркнул для неё раз и навсегда возможность принадлежать кому-то другому. Ты пришла на этот пир, Эйра. Ты знала, по какому поводу он устроен. Король мог выбрать любую из приглашённых девиц, будь то дочь Десницы или же затесавшаяся среди гостей служанка. Но он выбрал тебя, племянница. Только не говори, что ты не тешила себя жалкой, слабенькой, будто угасающая свеча, надеждой, что он именно так и поступит. Ты ведь знала, всегда это знала, что лучше любой из этих глупых, разодетых в пух и прах, разбалованных девиц. И куда больше годишься на роль королевы. У кого ещё из них течёт в жилах королевская кровь, разбавленная драконьим пламенем? И всё же, Эйра кажется растерянной. Тёмные глаза широко распахнуты и влажно глядят на Эймонда. У неё слёзы наворачиваются, или он просто слишком пьян? Должно быть, отблеск свечей играет с воображением. Эйра выглядит одновременно окрылённой и сломленной. Он хочет запомнить её такой. Слегка наклонив голову, он видит поверженного Эйгона. Из него будто вышел дух. Златоволосая голова безвольно повисла, руки болтаются плетьми вдоль тела. Нет, такой не обнажит меча. Жаль. Эймонд бы на его месте рискнул. Глядеть на это ничтожество больше нет никакого желания. Взор короля вновь обращается к его невесте: — За тебя, племянница, — он впервые за вечер не просто пьёт, а искренне наслаждается вкусом, — Прости, невеста. Тебе так и не принесли кубка. Тени танцуют на этом бледном лице. Губы Эйры слегка распахнуты и дрожат. Она глядит на Эймонда. Лишь на него одного. Взглядом мышонка, которого вот-вот проглотит удав. Да, родная. У тебя не будет супруга, из которого ты будешь вить верёвки. И едва ли вы вместе встретите старость. Эймонд умрёт раньше тебя. Предварительно подарив тебе пусть и не множество, но хотя бы одного сына. Это не станет счастливейшим браком в истории Вестероса. Эймонд продолжит изводить тебя, проверяя на прочность. А ты будешь задаваться вопросом, какого бы оно было, сложись судьба иначе? И всё же, сколь ни будет твой король жесток и тщеславен, тебя будет неистово тянуть к нему. Настолько, что ты будешь готова растоптать свою гордость. Он подходит к ней и пальцем поднимает острый подбородок. Гладит кожу, наслаждаясь её мягкостью. Тонет в тёмных глазах Эйры Таргариен, покуда она не в силах отвести от него взгляда. Она уже его. Эймонд накрывает её губы своими. Не спешит углублять поцелуй, чтобы не вспугнуть её. Лишь слегка касается устами. Поцелуй почти целомудренный, но на вкус ощущается пороком. Эймонд упивается её беспомощный трепетом подле себя, чувствует манящее тепло её тела, наслаждается опьяняющим сильнее вина желанием коснуться изгибов её фигуры. Ему нравится держать себя на грани дозволенного. Ещё больше ему нравится то, в какой губительный восторг это приводит Эйру, судя по сорвавшемуся вздоху с её губ. Эймонд целует свою племянницу, чувствуя, как чужой взгляд вспарывает ему загривок. Незримый соперник будто примеривается, куда же нанести удар. На губах Эймонда, всё ещё соприкасающихся с устами принцессы, расцветает улыбка. Это обещает быть интересным.