Моя маленькая принцесса

      «Привет, пап...»       «Слушай, у меня... огромная просьба».       «Это очень важно для меня, и... ты... мне... нужен. Помоги мне».       «Просто... зайди посмотреть, что я делаю...»       «Прошу, пап...»       В реальность происходящего всё ещё не совсем верится. Не верится, что он здесь, неуверенно мнётся у двери, не решаясь войти; что его милая Чарли позвонила ему первая после стольких лет его попыток сближения, что позвала в Отель. Не верится, что это всё не сон, не галлюцинация от поехавшей крыши и не фантазия. И даже не так важно, что дочка ставит его перед трудным выбором касательно Небес.       Она хочет встречи с Раем — он просто-напросто желает встречи с ней.       Это шанс. Начать всё сначала, узнать её... стать семьёй.       Наверное, она стала ещё выше. Скорей всего, уже обогнала его... Он не знает: последний раз вживую они виделись давным-давно на каком-то очень важном приёме, вроде как. Лилит тогда утянула девушку знакомиться с, несомненно, важными персонами, и они так и не смогли нормально поговорить, приблизившись друг к другу только для семейного портрета. И принцесса уже тогда была почти одного роста с ним...       Глубокий дрожащий вдох — быстрый шумный выдох. Он всё топчется, не знает, как войти. Рука дёргается, кулак оказывается у вертикальной поверхности, потом опускается. Стоит ли стучать? Формально это здание принадлежит ему, конечно, поэтому можно хоть ногой дверь выбивать и влетать с огромной процессией за собой, но... Боже, неужели она правда пригласила его?       По другую сторону слышится высокий голос. Её голос. Она кому-то что-то объясняет, она тут, она ждала! Тело захлёстывает новая волна эмоций: радость, воодушевление, предвкушение встречи, страх... Голос всё ближе. Это их первая встреча за долгое время.       — Да будет шоу! — первая расслышанная им фраза, возвращающая на лицо искреннюю улыбку.       Дверь распахивается.       — Чарли! — он всё ещё не осознаёт ситуацию, отдалённо слышит её «Привет, пап...», не понимает, как правильно показать, насколько ждал этой встречи, и делает первое, что приходит в голову, — обнимает. — О, я так рад тебя видеть!       Она такая... высокая.       А ведь была совсем крохой.

***

      В тот день он плакал так, как не плакал более никогда и ни над чем. Щёки ещё не успевали высохнуть, как по ним скатывались новые крупные слёзы. Они были абсолютно везде: скапливались где-то на линии челюсти, ручьями бежали по шее, срывались с подбородка на розовые пелёнки, через уголки губ затекали в рот, задерживались на слипшихся светлых ресницах. Приходилось моргать часто-часто, чтобы пелена не закрывала ему обзор, чтобы маленькое круглое личико перед глазами не расплывалось, чтобы он мог разглядеть каждую деталь.       ‎Он плакал и улыбался. Улыбался так искренне и счастливо, как уже и не надеялся улыбнуться никогда, смеялся сквозь рыдания так радостно, как только мог, заботливо обернув руками своё самое желанное сокровище.       ‎Это была их первая встреча. ‎      Он никогда не забудет самого первого взгляда больших, обрамлённых пушистыми ресницами красных радужек, такого проницательного, чистого, невинного; никогда не забудет первой драгоценной улыбки, от которой миниатюрные красные кружочки на пухлых щёчках поднялись выше, отчего собственные губы разъехались ещё сильнее; никогда не забудет первого звонкого возгласа и протянувшихся к его залитому слезами лицу ручек.       ‎Крошечные ладошки тогда так аккуратно легли на змеиный нос, щупая непривычно плоское место, заинтересованно огладили аналогичные розовые пятна на мокрых щеках, потом потянулись к его волосам, неловко перебирая между пальцев. Он усмехнулся, склонил голову ниже, переложил кроху на одну руку и указательным пальцем второй мягко щекотнул совсем маленький вздёрнутый носик, отчего девочка удивлённо перевела взгляд на потревоживший её объект и сжала в кулачке.       ‎Сердце в тот момент разорвалось на куски от счастья. ‎       Как долго они пытались. Как долго мучились, не способные завести ребёнка. Сколько было ранних выкидышей и преждевременных родов, сколько раз на свет появлялись уже холодные, недоношенные, совсем крохотные плоды, умещающиеся в одной ладони. Сколько было слёз после каждой неудачной беременности, сколько молитв он совершил втайне от жены, готовый поверить в кого угодно, лишь бы судьба сжалилась над ними.       ‎И вот оно — их маленькое новорождённое чудо. Задорно усмехается у него на руках, крепко сжимает чёрный палец уже обеими ладошками и тянет к себе.       ‎В тот день он ласково прижал успокоившуюся и, кажется, уже посапывающую дочку к груди и, ни на миг не переставая плакать, тихо произнёс:       ‎— Спи сладко, моя маленькая принцесса, я клянусь, что уберегу тебя от всех невзгод...

***

      — И я тебя тоже, пап...       Тихая фраза вырывает его из накативших воспоминаний, руки размыкаются, когда он понимает, что, кажется, душит Чарли объятиями. Её смех неловкий, его — точно такой же.       Она и правда выросла. Даже не просто выросла — повзрослела, расцвела. Боже, неужели они с Лилит могли создать нечто настолько великолепное? Длинные светлые волосы, убранные назад, мелькающие в них почти что белые прядки, горящие восторгом глаза, молочная кожа, прелестные красные кружочки на щеках — идеальное смешение их генов. Он любуется дочкой, понимает, в какую прекрасную девушку она превратилась, и сердце сжимается от осознания, что он пропустил всё её взросление. Не был рядом, не поддерживал в начинаниях, не направлял. Просто выпал из жизни.       Кажется, она тоже изучает отца, украдкой, так, чтобы не заметил, подмечает схожие черты, разглядывает, наконец, дольше, чем полчаса (и те урывками), стоит ближе, чем на любом совместном портрете. Рада ли принцесса видеть его? Не понятно.       Но он счастлив.       — Добро пожаловать в «Отель Хазбин»! — отдышавшись, неловко улыбается дочка и указывает на просторный холл с ресепшеном; где-то позади неё в попытке придать моменту торжественности взрываются хлопушки.       К ногам ластится Кики, привлекая его внимание, подлетают Раззл и Даззл. Осматриваясь, он шустро проходит дальше, оценивает обстановку, вступает в перепалку с каким-то обнаглевшим грешником (Але... Ало... Алтор? Без разницы) и снова разглядывает внутреннее убранство Отеля. Чарли обнимает за плечи, наклоняется, заговорчески объясняет:       — Посмотри, какой зал, где люди могут лучше узнать друг друга! Поделиться тайнами, историями и своими чувствами! — её глаза очаровательно блестят, в них видна та самая искорка, какой когда-то лишился он сам. На миг она прижимается щекой к щеке, пробуждая новые воспоминания.       И он позволяет себе немного отвлечься на них.

***

      Длинный, тускло освещённый коридор. Уже глубокая ночь, а он только-только пришёл домой и теперь крадётся, будто вор, по собственному замку.       — Папочка вернулся! — с громким радостным смехом неожиданно выбегает из тёмной гостиной маленькая девочка в бордовой пижаме. За ней — недовольная сонная женщина, запахивающая полы длинного халата.       — Солнышко, почему ты ещё не спишь? — приходится подхватить дочку на руки и немного покружить, вслушиваясь в прелестное хихиканье. Сил совсем нет, рабочие будни выматывают до предела, но всего одна широкая улыбка открывает ему второе (или уже не второе, а примерно шестнадцатое) дыхание.       — Потому что мы с мамой ждали тебя, — Чарли обхватывает его шею маленькими ручками, потирается щекой о щёку и застывает в такой позе с прикрытыми глазами. Это её любимая традиция: со стороны их идентичные розовые пятнышки складываются в неровное, но такое милое сердечко, и ей это так нравится. Всё его тело наполняется нежностью.       — Ты поздно. Снова.       Лилит разочарована. Складывает руки на груди, переносит вес на одну ногу и смотрит... холодно. Не показывает всего недовольства при дочери, но напряжение читается в каждом движении.       — Прости, дорогая. Опять Суд...       — Конечно.       Всё рушится. Медленно, незаметно, но неотвратимо. Между ними всё больше недомолвок и меньше доверия, мелкие ссоры случаются почти каждый день, серьёзные — чуть реже, примерно раз в неделю. Они стараются держаться ради семьи, ради маленькой Чарли, но... кажется, Лилит отдаляется сама и тянет дочку вместе с собой.       Всё не может закончиться... вот так. Эдем, Падение, столько проведённых вместе в Аду веков, столько мечт, столько попыток завести ребёнка, чтобы теперь, когда всё получилось, взять и разойтись? Это просто смешно. Они обязательно разберутся с этим. Чуть позже...       — Пойдём, я покажу тебе, что мы сегодня сделали! — принцесса отстраняется, тянет за воротник, указывая пальчиком в сторону гостиной, и он уже собирается направиться туда, когда жена поджимает губы и подходит.       — Чарли, милая, мы же договаривались, что ты пойдёшь спать, как только папа вернётся.       — Но, мамочка...       — Никаких «но». Ты пообещала мне.       — Нет! Он должен увидеть...       Девочка дует губы, старательно строит матери глазки и обнимает его за шею крепко-крепко, так, что оторвать не получится. Они с Лилит переглядываются, уставшие, измученные. Она злится, во взгляде читается: «Хоть ты ей скажи», — и ему не остаётся ничего, кроме как повернуться к малышке и негромко заговорить:       — Золотце, помнишь, что я тебе говорил? Если ты даёшь кому-то слово...       — Его надо держать, — отвечает Чарли совсем тихо, маленьким носиком зарываясь в его воротник. — Но там очень быстро, правда-правда. Пожалуйста...       Лилит качает головой, ловя его умоляющий взгляд. Ему всегда было труднее отказывать ребёнку.       — Даже если так... Ты ведь не хочешь обманывать маму? Не хочешь, чтобы она расстроилась? — чёрная ладонь ласково скользит по спине, ощущая, как замедляется чужое дыхание и расслабляются напряжённые плечи.       — Не хочу.       — Тогда, думаю, пришло время ложиться?       — Да... А завтра ты посмотришь? — большие блестящие глаза поднимаются на него, пока тёплые материнские руки уже подхватывают девочку. Люцифер гладит её по волосам, целует в макушку и мимолётно прижимается щекой к щеке, улавливая радостный смешок.       — Я очень постараюсь, обещаю. Сладких снов, моя маленькая принцесса.       — Сладких снов, папочка...       Он не хочет обманывать Чарли, правда, не хочет. Но понимает, что завтра снова уйдёт слишком рано и вернётся поздно, возможно, даже не увидевшись с дочкой.

***

      — И без Аластора мы бы не смогли добиться подобного...       Что? О чём речь?       Точно, он же в Отеле.       Стоило на секунду отвлечься, как тот зазнавшийся грешник уже вовсю расхваливает его драгоценную дочь, сияющую от радости, кладёт руку на плечо и даже приобнимает — делает то, чего он сам сделать давно не мог. Приходится подавить злобное рычание и желание выбросить швейцара в окно.       Нужно срочно перевести тему...       И он переводит. Да так, что события закручиваются, сменяют друг друга слишком быстро, будто он вертит в руках калейдоскоп, не успевая разглядывать картинки. Вот Чарли знакомит с постояльцами, работниками и своей милой девушкой, не похожей на среднестатистического обитателя Ада. Вот он изо всех сил пытается отвадить от неё стрёмно улыбающегося смертного, уверяющего, что девушка может называть его «отцом». Мгновение — и в Отеле появляется ещё одна женщина (или она была тут и до этого?). Это всё так ярко, оглушительно громко, бурно, внезапно живо, что после долгих лет в одиноком замке его голова просто не вмещает такого объёма информации и сигнализирует о чрезвычайной ситуации сильной болью в висках.       Экскурсия немного успокаивает, позволяет отбросить лишние мысли. Принцесса воодушевлённо убеждает его, что идея сработает, что нужно лишь поговорить с Небесами, что искупление возможно! После логичного вопроса о разговоре с Адамом она рассказывает о прошедшей встрече, возмущается при этом громко и долго, пародирует каждую нелестную фразу, и их маленькая компания из троих со стороны выглядит совсем как семья.       Когда речь снова заходит об Отеле, он не сдерживает тяжёлого вздоха. Даже через столько лет ему трудно отказывать дочери, но... это для её же блага. Он уверен, что чуда не произойдёт и Рай не загорится идеей отменить истребления, что направит все её усилия против неё самой, задавит своей мнимой святостью. А потом, когда она вернётся в Ад, отдав всю себя спасению грешников, окажется добита собственными подчинёнными. Смертные не увидят, как долго она пыталась, зато увидят, что не справилась. И за это заклюют, словно стервятники.       «Я просто не хочу, чтобы ты жертвовала собой ради таких...»       Каких? Не понятно. Он и сам не знал, какое слово описало бы его отношение к попавшим сюда людям наиболее ёмко, но точно понимал, что его лучше не произносить в этом разговоре. Чарли видит в грешниках лучшее.       Он лишён этой способности. Он видит тёмную сторону картины: им дали знания, дали выбор, преподнесли свободу на блюдечке. И как они ей пользуются? Тонут в грехе, избивают слабых, подставляют родных, убивают ради забавы. Они не попадают на Небеса, потому что сами этого не хотят: там правила, там запреты, там... скука. В Аду ситуация совсем другая: веселись, пей, гуляй, режь глотки и вспарывай животы — всем всё равно. Всё то, за что карают даже в мире смертных, становится обычным понедельником, запретные удовольствия — простым способом скрасить тусклый вечер. Они сами создали Ад. Им здесь хорошо.       Так зачем рвать на себе волосы в попытке исправить это?       Красный швейцар на своём примере доказывает его мысль, когда вступается за Отель. Благородный поступок? Ага, был бы, если бы грешник просто прогнал неугодных или выставил барьер между ними и зданием. Но нет, он убивает изощрённо, долго, с удовольствием, смакует каждый кусочек плоти, разлетающейся в стороны и скатывающейся по стенам. В этом нет ничего светлого.       «Почему от него поддержки больше, чем от родного отца?»       Вопрос бьёт под дых, вырывает землю из-под ног, на секунду он снова ощущает свист в ушах и тяжесть падения, слышит собственный отчаянный крик, но быстро отгоняет образы. Сейчас не время и не место.       «Пап... просто... помоги мне».       В её голосе — мольба. Так много, и она такая искренняя. Но он должен отказывать, всё ради её блага...       Чарли настаивает, заставляет его заговорить. О том, как сломался сам, о том, как боится увидеть сломанной её, как хочет наблюдать счастье на родном лице. Она выслушивает. Всё ещё не до конца понимает (он надеется, что ей и не доведётся по-настоящему понять), но слушает, не перебивая.       «Пап, меня не нужно защищать...»       Что-то внутри переворачивается.

***

      — Папочка?       Тихий голос раздаётся за спиной совершенно неожиданно. Чарли неуверенно заглядывает в кабинет, перебирает пальчиками светлые локоны, пока подходит, и смотрит на него с вселенской печалью в больших глазах. Люцифер разворачивается на стуле, выпрямляет спину, ласково улыбается и спрашивает:       — Уже очень поздно, солнышко, почему ты ещё не спишь?       — Я... не знаю. Мне просто очень грустно.       — И что же так расстроило тебя? — руки инстинктивно тянутся к ребёнку, и девочка хватается за них, как за спасательный круг, привычно забирается к отцу на колени, обхватывая руками грудь. — Эй, милая, что стряслось?       — Это из-за меня вы с мамой ссоритесь?       Его глаза удивлённо округляются, в горле встаёт неприятный комок, преграждая путь воздуху. Он кладёт ладони на хрупкие плечи, поглаживает мягко, неторопливо, потом заплетает нетугую косу и тут же распускает её, прочёсывает длинные волосы пальцами. Вопрос, мягко говоря, неожиданный. Слишком серьёзный для её возраста.       — Что ты такое говоришь, золотце? Надеюсь, мне послышалось или ты шутишь.       Чарли поднимает взгляд, заставляя его застыть на месте. Не шутит. В её глазах столько глубокого непонимания, разрывающей сердце печали, такой детской и от этого до предела искренней. Она сжимает губы, и щёчки от этого очаровательно дуются. Он не упускает шанса ласково щекотнуть ярко-красное пятнышко на одной из них.       — Звёздочка моя, это ни в коем случае не из-за тебя, — чёрные руки приподнимают печальное лицо, убирают с глаз упавшие прядки, гладят макушку и крепко-крепко прижимают к себе, ограждая маленькую фигурку от всего мира, холодного и слишком яркого, — и никогда из-за тебя не будет.       — Просто... Ты больше не целуешь её при мне. И не обнимаешь нас двоих, как раньше делал... Ты больше не любишь нас?       — Ох, дорогая, ну что за глупости! — смех получается истеричным, наигранным, взгляд бегает по удивительно серьёзной малышке в попытке отыскать хоть один проблеск шутки, хоть что-то. — Я люблю вас всем сердцем. Я люблю твою маму — может, не совсем так, как раньше, но всё же... Я бесконечно благодарен ей за все наши годы вместе и за то, что подарила мне прекрасную дочку. И для меня нет никого важнее тебя, сокровище моё. Никогда больше и мысли не допускай, что может быть иначе...       Принцесса, чуть нахмурившись, кивает, перемещает руки ему на шею и жмётся ближе, теперь стоя у него на бёдрах. Люцифер мерно гладит светлый затылок, кладёт голову на миниатюрное плечо и замечает в дверном проёме уставшую Лилит, едва заметно сжимающую губы.       — Чарли, тебе пора спать... — с сожалением произносит он, обнимая, будто в последний раз. Не знает, что это и правда последний раз перед долгой разлукой, когда дочь потирается щекой о щёку и замирает в излюбленной позе, когда она сама его обнимает со всей своей чистой детской любовью. — Сладких снов, моя... маленькая принцесса.       — Сладких снов, папочка...       Что-то в груди с громким звоном лопается, когда она берёт за руку маму и уходит, напоследок тоскливо оборачиваясь. Сердце болит, ноет от странного горького послевкусия этой встречи, но он натягивает ласковую улыбку. Почему это выглядит, как прощание?       Возможно, потому что, вернувшись следующим вечером домой, он уже не услышит радостного «Папочка дома!» и топота бегущей к нему навстречу Чарли...       Возможно, потому что это их последняя встреча перед годами вдали друг от друга.

***

Кажется, именно в этот момент он заново оживает. Сомкнувшиеся на его шее руки, тихое мерное дыхание под ухом, лёгкое тянущее чувство в ногах от того, насколько сильно он тянется вверх, привстав на носочки. Забавно: сколько бы он ни старался, Чарли всё равно приходится наклониться и согнуть колени. Боже, она обнимает его! Сама... Быть может, у них всё-таки есть шанс.       Именно в этот момент он видит... её. Всю её. Какой прекрасной девушкой она стала, как повзрослела, пронесла сквозь века свою мечту, не потеряла ту великолепную детскую искренность, но приобрела жизненный опыт. Для неё нет ничего невозможного.       Может, ему всё-таки не нужно так нависать над ней в попытке защитить...       — Ладно, я организую встречу, но в Раю... я не смогу быть... рядом, — отстранившись, негромко произносит он. — Ты справишься.       — Конечно.       Он верит в неё. Пожалуй, она — единственная, кто сможет что-то изменить, кто сможет то, чего даже они с Лилит не смогли. Потому что она видит в грешниках лучшее, видит то, чего он увидеть не может... Такая храбрая, уже такая большая и самостоятельная...       Но навсегда его маленькая принцесса.