Это навсегда, правда?

Сквозь узкую щель в шторах пробивался тусклый свет уличного фонаря, рисуя призрачные узоры на стене. Изуку сидел на полу, прижав колени к груди, и смотрел на экран телефона. На фото Кацуки светился, солнце играло на его лице. Снимок был сделан тайком, когда Бакуго, ничего не подозревая, пил воду из фонтанчика во дворе школы. Капли стекали по его подбородку, поблескивая в лучах солнца. Изуку провел пальцем по холодному стеклу, очерчивая контуры его лица, словно пытаясь ощутить его тепло. Он знал каждый изгиб его улыбки, каждую морщинку, появляющуюся у уголков глаз, когда Кацуки смеялся. Знал, как его волосы растрепываются на ветру, как он поправляет их резким движением, отбрасывая со лба. Он выучил расписание Кацуки, его привычки, его любимые места. Он знал, какую еду Кацуки покупает в столовой, как он морщится, когда пишет, и как он смеется, когда ему действительно весело. Он знал все. Изуку знал все это, потому что он был его тенью, его невидимым спутником, его тайным поклонником. — Ты даже не представляешь, какой ты красивый, Каччан, —  прошептал Изуку в пустоту комнаты, и звук его собственного голоса показался ему чужим.  Он открыл папку на телефоне, полную сотен, если не тысяч, фотографий Кацуки. Снимки, сделанные издалека, из-за угла здания, через стекло кафе. Кацуки за обедом, Кацуки на тренировке, Кацуки просто идущий по улице, Кацуки смеющийся с друзьями. Каждый кадр был сокровищем, бережно хранимым в цифровом хранилище, недоступном для посторонних глаз. Его дни проходили в ожидании следующего момента, когда он сможет увидеть Кацуки. Его ночи – в пересмотре этих изображений, в фантазиях о том, как они могли бы быть вместе. Как Кацуки смеялся бы так же, но уже для него одного. Как его рука коснулась бы его руки, как он посмотрел бы на него с тем же огнем в глазах, что и на своих друзей. Но Кацуки ничего не знал. Для него Изуку был лишь еще одним незаметным лицом в толпе, блеклым фоном его яркой жизни. Изуку всегда был невидимкой. В школе его никто не замечал. Он сидел на задней парте, всегда один, его тетради оставались чистыми от чужих пометок, его обеды – нетронутыми чужими руками. Он был частью мебели, частью пейзажа. До одного дня. В тот день на физкультуре, они бегали круги по школьному стадиону. Солнце пекло, заставляя асфальт блестеть, а воздух дрожать. Изуку, как всегда, был невидимый, неприметный. И в один момент, он сбился с шага, зацепился носком и рухнул на асфальт. Резкая, острая боль пронзила запястье. Никто не обратил внимания. Все бежали дальше, их голоса сливались в безразличный гул. Он ждал, надеясь, что кто-то, хоть кто-нибудь, обратит внимание. Но никто не обратил. И вот тогда появился Кацуки. Он не подошел сразу. Сначала он остановился, скривился, словно Изуку был просто неприятным пятном на земле. — Чего разлегся, придурок? Вставай, если не хочешь, чтобы тебя затоптали, — прорычал Кацуки, его голос был грубым, как всегда. Изуку поднял глаза. Над ним стоял Кацуки. Его брови были нахмурены, а в глазах читалось привычное раздражение. Но он смотрел на Изуку. Впервые кто-то посмотрел на него. Изуку попытался подняться, но боль пронзила руку, заставив его вскрикнуть. — Не могу, — пробормотал Изуку, его голос дрожал от боли и неожиданности. — Я… я руку ушиб. Кацуки фыркнул, его красные глаза сузились. Он подошел ближе, схватил Изуку за здоровую руку, почти рывком поднял его. — Идиот, не могу же я тебя тут бросить. Пошли, медпункт там, — Кацуки указал головой в сторону здания школы.  Изуку почувствовал, как сильная рука обхватила его предплечье. Кацуки поднял его, почти волоча за собой. Его шаги были быстрыми и нетерпеливыми, но он не отпустил его, пока не довел до медпункта. Он ворчал всю дорогу, его слова были полны раздражения, но его хватка была удивительно мягкой. — Вот, возьмите этого недотепу. Руку сломал, наверное, – бросил Кацуки медсестре, прежде чем развернуться и уйти, оставив Изуку наедине с гулким стуком сердца в ушах. Для Кацуки это была мелочь. Просто случайность, мимолетное движение, которое он, вероятно, забыл через пять минут. Но для Изуку… это был шок. Впервые кто-то протянул ему руку. Впервые кто-то заметил его. И этим кем-то был Кацуки. С того дня мир Изуку изменился. Кацуки стал его солнцем, его воздухом, его единственной целью. Он стал следить за ним, сначала робко, потом все настойчивее, пока это не превратилось в одержимость. Последние недели были особенно тяжелыми. Киришима. Этот парень внезапно появился, как яркое, назойливое пятно, и занял слишком много места рядом с Кацуки. Они смеялись вместе, тренировались вместе, сидели вместе в столовой. Изуку чувствовал, как внутри него растет что-то темное, что-то горячее и удушающее. Ревность. Она сжигала его изнутри, превращая в пепел остатки здравого смысла. Он ненавидел Киришиму. Ненавидел его улыбку, его яркие волосы, его легкий смех. Ненавидел то, как Кацуки смотрел на него. — Скоро все изменится, Каччан, — прошептал Изуку, прижимая фотографию Кацуки к груди. — Ты будешь только моим.

***

Музыка грохотала, сотрясая стены. Воздух был наэлектризован смехом, разговорами и запахом алкоголя. Кто-то устроил вечеринку, и вся школа, казалось, собрался здесь. Кацуки, как всегда, был в центре внимания. Он стоял, окруженный толпой, его смех был громче музыки, а движения – резкими и уверенными. Изуку наблюдал за ним из тени. Он смешался с толпой, незаметный, как всегда. Его глаза не отрывались от золотистых волос Кацуки, от вспышек его улыбки. Бакуго держал в руке стакан, что-то говорил, и Киришима рядом с ним заливался смехом. Изуку сжал кулаки. Его ногти впивались в ладони, но он не чувствовал боли. Только жгучую, всепоглощающую ревность. Они были слишком близко. Слишком много смеялись. Слишком много касались друг друга. Кацуки внезапно повернул голову, его взгляд скользнул по толпе. Изуку замер. Его сердце подскочило к горлу. Неужели? Неужели Каччан его заметил? Нет. Взгляд Кацуки прошел мимо, не зацепившись, не задержавшись. Изуку был невидимкой, как всегда. Внезапно Кацуки и Киришима двинулись к балкону. Изуку последовал за ними, скользя между людьми, словно призрак. Он чувствовал, как его сердце бешено колотится в груди, отбивая ритм, который заглушал даже музыку. Наконец-то он сможет быть ближе. Изуку скользнул за ними, оставаясь в тени, когда они вышли на свежий воздух.  Балкон был полупуст. Ночной воздух был прохладным и свежим, резко контрастируя с жарой внутри. Кацуки облокотился на перила, глядя на огни города. Киришима встал рядом, его локоть почти касался руки Кацуки. — Фух, наконец-то можно вздохнуть, — сказал Киришима, прислонившись к перилам. — Там просто сумасшедший хаос. — Сам виноват, что захотел пойти, тупица, — Кацуки фыркнул, но в его голосе не было обычной злости. Скорее, легкое веселье. — Да ладно тебе, Бакубро. Ты тоже не прочь повеселиться, — Киришима засмеялся. — Слушай, я хотел тебе кое-что сказать… В этот самый момент Киришима закашлялся. Сначала легко, потом сильнее. Его тело согнулось пополам. Кашель стал надрывным, отрывистым. Кацуки обернулся, его брови нахмурились. — Эй, ты чего, черт возьми?! — Кацуки шагнул к другу. Но Киришима не ответил. Он выпрямился, его глаза расширились от ужаса. Из его рта хлынула темная, густая кровь, заливая подбородок и белую рубашку. Он рухнул на колени, его руки судорожно схватились грудь. За спиной Киришимы, прямо из темноты, выступила фигура. Лунный свет выхватил тонкий силуэт. В его руке блеснул нож, его лезвие было мокрым и красным. — Киришима! — Кацуки закричал, его голос был полон шока и ужаса. Он бросился к другу.  Киришима лежал на полу балкона, его глаза были широко раскрыты и уставились в пустоту. Дыхание остановилось. Лужа крови медленно растекалась по бетону, отражая тусклый свет. Кацуки поднял голову, его взгляд был диким, полным неверия. — Ты… что ты наделал?! — Кацуки почувствовал, как его голос срывается на крик. — Кто ты, черт возьми?!  Изуку вышел из тени. Его зеленые глаза горели нездоровым огнем. Уголки его губ дрогнули в подобии улыбки, от которой у Кацуки по коже пробежали мурашки. — Ты не узнаешь меня, Каччан? — Голос Изуку был мягким, почти нежным, но в нем слышалась стальная нотка. — Конечно, не узнаешь. Ты ведь никогда не замечал меня. Кацуки отшатнулся, его лицо побледнело. Он узнал этот голос. Узнал эти глаза. Изуку Мидория. Забытый, невидимый Изуку. — Мидория? Ты… ты что, совсем свихнулся?! — Кацуки попятился, его взгляд метался между мертвым Киришимой и ножом в руке Изуку. — Ты его убил! Зачем?! — Зачем? Потому что он мешал, — Изуку сделал шаг вперед, его ботинки хлюпнули в крови Киришимы. — Он стоял между нами, Каччан. А я не могу этого допустить. Ты мой. Кацуки почувствовал, как холодный пот стекает по его спине. Он столкнулся с чем-то совершенно чудовищным, чем-то, что выходило за рамки его понимания. — Что ты несешь, псих?! Я не твой! Я вообще тебя не знаю! Ты больной! — Кацуки закричал, его голос сорвался на визг. Он попытался отступить дальше, но его спина уперлась в перила балкона. — О, ты знаешь меня, Каччан. Просто не помнишь, — Изуку покачал головой, его глаза были полны странной печали. — Но я помню все. Помню, как ты помог мне, когда никто не обращал внимания. Помнишь физкультуру? Я упал, поранил руку. Все прошли мимо. А ты… ты подошел. Ты отвел меня в медпункт. Ты был так зол, так раздражен, но ты помог мне. Ты был единственным, кто увидел меня. Кацуки лихорадочно рылся в своей памяти. Физкультура? Травма? Он вспомнил что-то смутное, давно забытое. Какой-то неуклюжий парень, которого он отвел к медсестре, потому что не мог терпеть его нытья. Это был он? Этот… монстр? — Это было.. это было ничто! Я просто… просто я не мог тебя там бросить! И.. — Кацуки не мог подобрать слов. Он не мог поверить, что такой незначительный момент мог привести к этому. — Для тебя ничто. Для меня – все, — Изуку улыбнулся, и эта улыбка была самой жуткой вещью, которую Кацуки когда-либо видел. — Я влюбился в тебя, Каччан. В тот самый момент. Это был первый раз, когда кто-то протянул мне руку. Ты был моим спасителем, Каччан. Моим героем.  Изуку поднял нож, его лезвие отражало огни города. Кацуки замер, его глаза расширились от ужаса. — Еще я наблюдал за тобой. Каждый день. Я знаю о тебе все, Каччан. Знаю, что ты ешь на завтрак, какую музыку слушаешь, как ты спишь, свернувшись калачиком, — Изуку сделал еще один шаг. Он был так близко, что Кацуки мог чувствовать его дыхание, сладковатое и тревожное. — Я знаю, что ты любишь острые блюда, но иногда тайком ешь сладкое. Я знаю, как ты хмуришься, когда злишься, и как твои глаза сияют, когда ты действительно счастлив. Я знаю каждый твой секрет, потому что я люблю тебя.  — Ты больной! Ты гребаный психопат! – Кацуки чувствовал, как его тело дрожит. Он хотел закричать, позвать на помощь, но звук застрял в горле. Страх сковал его. — Не говори так, Каччан, – Изуку нахмурился, и его улыбка медленно исчезла. – Я же делаю это ради нас. Ради нашего будущего.  Он сделал еще один шаг, сокращая расстояние. Кацуки уперся спиной в перила балкона. Отступать было некуда. — Я не хочу быть с тобой! Я ненавижу тебя! Ты чудовище! – Слова вырвались из него, полные отчаяния и ненависти. Слова Кацуки, словно пощечина, ударили Изуку. Лицо исказилось, глаза наполнились болью, а затем холодной, безжалостной решимостью. — Ненавидишь? – Голос Изуку стал ледяным. – Ты не можешь меня ненавидеть, Каччан. Ты любишь меня. Ты просто еще не понял этого. Он поднял нож. Кацуки зажмурился, ожидая удара. Но удара не последовало. Вместо этого он почувствовал, как Изуку резко притянул его к себе. Клинок ножа прижался к его шее, холодный и острый. — Если ты не хочешь быть со мной… – прошептал Изуку, его дыхание опалило ухо Кацуки. – Тогда ты не достанешься никому. Понял? Ни-ко-му.  Кацуки почувствовал, как его ноги подкосились. Он пытался вырваться, но хватка Изуку была стальной. Он был сильнее, чем казалось. Или Кацуки был слишком парализован ужасом. Внезапно, Изуку повалил его на пол балкона. Тело Кацуки ударилось о жесткий бетон. Он задыхался, пытаясь вдохнуть воздух. Лицо Изуку склонилось над ним. В его глазах не было ничего, кроме безумной решимости. — Ты будешь моим, Каччан, – прошептал он, и посмотрел на губы Кацуки. Кацуки почувствовал отвращение, панику и ужас. Он попытался отвернуться, но Изуку схватил его за подбородок, крепко сжимая. Его рот опустился на Кацуки, грубо, без предупреждения. Это был не поцелуй. Это было нападение. Губы Изуку были жесткими и требовательными, он впился в Кацуки, вталкивая свой язык в его рот, словно пытаясь поглотить его, завладеть им полностью. Кацуки отчаянно сопротивлялся, его тело дергалось, но Изуку был слишком тяжел, слишком одержим. Он чувствовал вкус крови во рту, не своей, но от этого было еще противнее. Язык Изуку был настойчивым, он двигался, словно животное, исследуя каждый уголок, не давая Кацуки ни малейшего шанса на отступление. Слюна смешивалась, стекала по подбородку Кацуки, и он чувствовал, как его желудок сжимается от тошноты. Это было отвратительно, омерзительно, и в то же время невероятно интимно, словно Изуку пытался проникнуть в его самую душу.  Кацуки пытался вырваться, его руки царапали спину Изуку, но тот не обращал внимания. Он продолжал целовать, его тело прижималось к Кацуки, не давая ему двигаться. Это был поцелуй отчаяния, поцелуй собственника, поцелуй безумца. Кацуки чувствовал, как его легкие горят, как воздух заканчивается. Он не мог дышать, не мог сопротивляться. Изуку отстранился, его глаза горели. Он улыбнулся, его губы были влажными и алыми. — Мой, мой, мой, – прошептал он, и в его голосе прозвучало торжество. Кацуки почувствовал острую боль. Что-то горячее и влажное растеклось по его груди. Он опустил взгляд. Нож. Лезвие глубоко вошло в его плоть, прямо над сердцем. Глаза Кацуки расширились от шока и непонимания. Он попытался вдохнуть, но в горле застрял хрип. Его тело задергалось, кровь хлынула из раны, окрашивая одежду и руки Изуку. Он почувствовал, как силы покидают его, как мир вокруг него начинает меркнуть. — Теперь мы всегда будем вместе, Каччан, — прошептал Изуку, его голос был полон боли, его глаза были прикованы к умирающему лицу Кацуки. Кацуки смотрел на него, его взгляд был полон ужаса и ненависти. Последнее, что он увидел, были зеленые глаза Изуку, полные слез и безумной любви. Затем мир погрузился в темноту. Изуку почувствовал, как тело Кацуки обмякло под ним. Он вытащил нож, и кровь хлынула еще сильнее, заливая его руки, его одежду. Он прижал холодное, безжизненное лицо Кацуки к своей груди, его тело содрогалось от рыданий. — Наконец-то… – прошептал он. — Мы никогда не расстанемся, мой Каччан. Он поднял нож. Лезвие блеснуло в тусклом свете. Изуку не колебался. Он вонзил нож себе в сердце, туда, где уже не было места ничему, кроме Кацуки. Боль была острой, но он почти не почувствовал ее. Он упал рядом с Кацуки, его рука судорожно сжала его руку. Его глаза закрылись. На холодном бетоне балкона, под равнодушным взглядом города, лежали два тела. Одно – жертва безумной одержимости, другое – ее исполнитель. Кровь смешивалась, образуя темную, зловещую лужу, которая медленно растекалась, словно чернила, поглощая все вокруг. Музыка изнутри все еще гремела, заглушая тишину смерти, а смех и голоса вечеринки продолжали звучать, не подозревая о трагедии, разыгравшейся в их тени.