Святой Мунго

Том Реддл был дисциплинированным пациентом. Он аккуратно посещал все назначенные сеансы терапии, внимательно слушал психолога, делал заметки в тонком блокноте, который всегда носил с собой. Эта распланированность была его крепостью, его защитой от хаоса «Бёрдс». И в эти часы Гарри оставался один на один с призраками своего разума. В тот день Тома вызвали на внеплановую беседу с новым аспирантом Локонсом, который увлекался «архетипическим анализом сновидений». Гарри сидел в так называемой комнате отдыха. За окном, за толстой решёткой, лил осенний дождь, превращая больничный двор в серое, размытое пятно. Он пытался сосредоточиться на звуке капель, стучащих по металлическому козырьку — на чём-то простом, реальном, осязаемом. Но покой был хрупок. Головокружение накатило не постепенно, а обрушилось, как стена. Оно было другого качества — не лёгкая рябь, как в библиотеке, а полномасштабный обвал. Реальность затрещала и рассыпалась, уступая место другому миру, который был ярче, громче и в тысячу раз убедительнее. Он снова в своей комнате на Тисовой улице. Вернон Дурсль, багровый от ярости, слушает телевизионные новости о сбежавшем убийце. Воздух натянут, как струна. Потом — взрыв. Дверь, вырванная с корнем. Автобус цвета сливового джема, трехэтажный, с кроватями вместо сидений. «Запретный лес» на карте Лондона. Огромная, лохматая чёрная собака, преследующая его… Побег. Побег к… к Сириусу? Нет, пока нет. Хогвартс. Третий курс. Новый учитель Защиты от Тёмных Искусств — Ремус Люпин. Бледный, усталый, но добрый. И страх. Всепоглощающий, леденящий кровь страх. Дементоры. Парящие фигуры в рваных плащах. Холод, высасывающий из души всё радостное. И крик. Женский крик, полный ужаса и любви: «Не Гарри! Пожалуйста… убей меня вместо него!» — голос матери. И он падает, падает в черноту… Потом — возвращение. Свитки пергамента. Таинственная, живая карта. Карта Мародеров. И на ней — имя: Сириус Блэк. Но не друг. А предатель. Убийца. Сбежавший из самой страшной тюрьмы, Азкабана, чтобы найти и убить его, Гарри. Шок, боль, непонимание. Но потом… правда начинает просачиваться. История Питера Петтигрю — живой крысы, скрывавшейся годами. Предателя, настоящего предателя. И Сириус… Сириус невиновен. Он друг. Он крёстный. И он в смертельной опасности. От Снейпа. Снейп, который знает, который охотится на него, который хочет отдать его дементорам на растерзание, чтобы покончить с этим раз и навсегда… Картины проносились с кинематографической скоростью и ясностью, смешиваясь, накладываясь на унылую обстановку комнаты отдыха. Пластиковый стул под ним то превращался в корни Гремучей Ивы, то в спину Гиппогрифа по кличке Клювокрыл. Зеленый линолеум становился то мокрыми камнями подземелья Хогвартса, то берегом мрачного озера, кишащего дементорами. И в центре этого вихря стояла одна цель: спасти Сириуса. Защитить его от Снейпа. Не дать случиться непоправимому. Очнулся Гарри в неестественной, мучительной позе, которую приняло его тело. Он стоял, сжимая в объятиях чью-то худую, костлявую фигуру, закутанную в грубую ткань чёрного врачебного халата. Его лицо было прижато к холодной, плоской груди, от которой пахло лекарствами, формалином и чем-то ещё — едким, горьким, как полынь. Он медленно, с трудом поднял голову, словно она была отлита из свинца. В сантиметрах от его лица было бледное, как смерть, лицо доктора Северуса Снейпа. Но сейчас это было не обычное маскообразное лицо с презрением. Оно было искажено. Искажено чистой, беспримесной, кипящей яростью. Его тонкие губы были оттянуты, обнажая сжатые зубы, ноздри раздувались. А глаза… глаза, чёрные и глубокие, горели таким холодным, сконцентрированным пламенем, что Гарри физически почувствовал жар. Снейп не пытался вырваться. Он стоял абсолютно недвижимо, как статуя, но всё его существо излучало такое напряжение, что, казалось, воздух в комнате густел и трещал от статического электричества. — Отпусти. Меня. Сейчас, — прошипел Снейп. Каждое слово было отдельной иглой льда, вонзающейся в сознание. Гарри дёрнулся всем телом, как от удара током, и разжал онемевшие руки, отпрыгнув назад. Его пятки ударились о ножку пластикового стула, и тот с грохотом опрокинулся. Что он наделал? Почему он обнимал Снейпа? В голове всё ещё бушевал шторм: Спасти Сириуса… Снейп охотится… Дементоры… приговор… — Я… я… — его язык заплетался, отказывался служить. — Сириус… — Ты не принимаешь таблетки, — констатировал Снейп. Его голос был тихим, но эта тишина была настолько зловещей, что Гарри почувствовал, как по спине пробежали ледяные мурашки. — Ты снова погрузился в свой патологический нарратив. Ты обнимаешь медицинский персонал, воображая, что спасаешь сбежавших маньяков-предателей от… от чего там? От вымышленных тюремных стражей? Это новая фабула твоего психоза, Поттер? Ты решил, что я охочусь на твоего недавно явившегося «спасителя»? — Его губы искривились в гримасе, в которой смешались отвращение и какое-то странное, личное торжество. — Ты упрямый, неблагодарный, ослеплённый собственной выдумкой идиот. Точь-в-точь как твой отец. Джеймс Поттер тоже считал, что его случай уникален, что врачи ничего не понимают. Он плевал на рекомендации, на терапию, на всё. Он довёл себя до такого состояния, что единственным выходом ему казалось либо сжечь всё дотла, либо сгореть самому. И он выбрал второй вариант, размазав себя и твою мать по асфальту. И ты, со своим высокомерием и отказом от лечения, идешь по его стопам. Прямиком в ту же самую пропасть. Дверь в комнату отдыха с силой распахнулась, ударившись о стену. На пороге, заслонив собой свет из коридора, стоял Сириус Блэк. Он был в своей потёртой кожаной куртке, волосы растрёпаны, в руках — кожаная папка, набитая бумагами. Его взгляд, острый и быстрый, как у хищной птицы, мгновенно оценил обстановку: бледного, трясущегося Гарри, опрокинутый стул, и Снейпа, чья ярость висела в воздухе почти осязаемым облаком. — Что, чёрт возьми, здесь происходит? — голос Сириуса был низким, хриплым и полным опасности. Он шагнул в комнату, и его присутствие сразу заполнило собой всё пространство. — Я, как официальный адвокат и законный представитель Гарри Поттера, имею полное право находиться здесь. И то, что я вижу, отдаёт сценой из дешёвой психологической драмы, где врач доводит пациента до истерики. Снейп медленно, с преувеличенной театральностью, повернулся к нему. Движение было плавным, кошачьим, и от этого ещё более угрожающим. — Блэк, — прошипел он. — Явился. Как таракан на свет. Твоя «защита» всегда была проклятием для тех, кого ты якобы оберегал. Твоё присутствие здесь ничего, кроме вреда, не принесёт. Ты — ходячая катастрофа. И для этого мальчика тоже. — В отличие от тебя, что ли? — Сириус шагнул вперёд, решительно встав между Гарри и доктором, как живой щит. — Ты, который не лечит, а калечит? Ты, который своим сарказмом и холодной жестокостью загнал Джеймса в такую глубокую депрессию, что тот был в одном шаге от того, чтобы выброситься с крыши этого самого крыла? Если бы не Лили… если бы не простая медсестра Лили Эванс, которая увидела в нём не диагноз «биполярное расстройство», а измученного, талантливого, живого человека… он бы никогда отсюда не вышел! Она вытащила его, Сириус! Любовью, а не твоими ядовитыми пилюлями! А ты что делаешь с его сыном? Ты хочешь повторить свой «успех»? Измотать его, сломать волю, превратить в послушного зомби, который не будет задавать вопросов, не будет напоминать тебе о твоей собственной неудаче с отцом? Гарри стоял, прислонившись к стене, и смотрел на них, широко раскрыв глаза. Его разум, и без того перегруженный, пытался обработать эту новую информацию. Джеймс Поттер… его отец… лечился здесь? В «Бёрдс»? От депрессии? Под наблюдением Снейпа? И Лили… его мать… была не пациенткой, не жертвой, а… медсестрой? Она работала здесь и спасла его отца от Снейпа? Это было слишком. Слишком близко к его безумным фантазиям о героических родителях-волшебниках и одновременно слишком ужасно, чтобы быть правдой. Получалось, его отец был таким же сломленным, как он сам? А мать… она была частью этой системы, которую он ненавидел? — Что здесь происходит? — раздался резкий, властный, как удар хлыста, голос. В дверях, выпрямившись во весь свой невысокий рост, стояла миссис Минерва Макгонагалл, заведующая отделением. Её лицо, обычно строгое, сейчас было высечено из гранита. Глаза за стёклами очков метали молнии. — Доктор Снейп. Мистер Блэк. Мой кабинет. Сию же минуту. — Я… я иду с ними, — хрипло выдавил Гарри, отталкиваясь от стены. Его голос дрожал, но в нём звучало недетское упрямство. Он должен был это слышать. Он имел право. Макгонагалл бросила на него пронзительный взгляд, оценивающий, холодный. Потом её взгляд смягчился на долю секунды — не на сочувствие, а на нечто вроде усталого признания его права знать. — Хорошо, — коротко кивнула она. — Иди. Аскетичный кабинет Макгонагалл пахло старым деревом, бумагой и строгостью. Она села за свой массивный стол, сложив руки перед собой. Снейп и Сириус стояли напротив, как два дуэлянта перед выстрелом. Гарри прислонился к косяку двери, чувствуя, как подкашиваются ноги. — Объяснения, — потребовала Макгонагалл. Её голос не оставлял места для препирательств. — Пациент Поттер, — начал Снейп, его голос вновь приобрёл гладкую, бесстрастную, клиническую окраску, но под ней всё ещё булькала ярость, — находясь в состоянии острого галлюцинаторно-параноидного эпизода, совершил акт физического воздействия на медицинский персонал, а именно на меня. Его отказ от предписанной медикаментозной терапии привёл к усугублению симптоматики. Его бредовые конструкты становятся всё более детализированными и, что критически важно, начинают диктовать агрессивное поведение по отношению к окружающим, которых он идентифицирует с персонажами своих фантазий. Он представляет собой явную и растущую опасность для себя и для порядка в отделении. — Опасность? — перебил его Сириус, и его голос сорвался на крик. Он больше не мог сдерживаться. — Опасность — это он! — он с силой ткнул указательным пальцем в направлении Снейпа. — Его методы — это средневековая пытка, замаскированная под лечение! Это химическая кастрация сознания! Он ненавидит Гарри! Он всегда ненавидел Джеймса, завидовал его таланту, его популярности, его способности любить и быть любимым! И теперь он видит в его сыне того же «зазнавшегося Поттера» и мстит! Мстит за свои собственные неудачи, за то, что Лили выбрала Джеймса, а не его, холодного, ядовитого ублюдка в халате! — Мистер Блэк! — голос Макгонагалл перекрыл его, как нож. Она поднялась за столом, и её невысокая фигура вдруг показалась Гарри огромной. — Вы переходите все границы. Вы были адвокатом мистера Поттера-старшего. Вы знакомы с его историей болезни. Вы также прекрасно знаете, что, несмотря на все… личные трения, рекомендации и протоколы лечения, составленные доктором Снейпом, в конечном итоге помогли Джеймсу стабилизировать состояние. Да, во многом благодаря поддержке Лили Эванс, которая в то время работала здесь медсестрой и чья человеческая вовлечённость оказала неоценимый эффект. Но медицинская основа была верной. И сейчас мы наблюдаем тревожно схожую картину. Гарри страдает от тяжёлого комплексного посттравматического стрессового расстройства, осложнённого диссоциативными симптомами и психотическими эпизодами. Его нарративы — это сложный защитный механизм, побег от невыносимой реальности, в которой он потерял родителей в ужасающих обстоятельствах. Доктор Снейп, при всей своей… своеобразной манере коммуникации, — она бросила на Снейпа тяжёлый взгляд, — является одним из наиболее компетентных специалистов в области терапии подобных расстройств. Его методы, включая строго контролируемую фармакотерапию, соответствуют современным клиническим стандартам. Она перевела взгляд с Сириуса на Гарри, а затем снова на Сириуса, и в её глазах, помимо профессиональной строгости, было нечто иное — глубокая, выстраданная усталость и понимание. — Вы знаете, что я говорю правду, Сириус. Вы знали это тогда, когда боролись за Джеймса, и знаете сейчас. Ваше желание защитить Гарри, ваша преданность памяти его родителей — всё это делает вам честь. Но ваша борьба здесь и сейчас, ваше противостояние лечащему врачу — это не путь к исцелению. Это путь к эскалации конфликта, который в конечном итоге больнее всего ударит по самому Гарри. Сириус замер. Вся его бушующая энергия, весь гнев, вся готовность к бою, казалось, вышли из него одним выдохом. Он как будто сдулся. Его плечи опустились, он провёл рукой по лицу, и Гарри впервые увидел его не как грозного защитника, а как измождённого, поседевшего мужчину, несущего на себе груз прошлых ошибок и потерь. В его глазах вспыхнула агония осознания. — Чёрт, — прошептал он тихо, почти беззвучно, глядя в пол. — Чёрт возьми, Минерва… Ты, как всегда, права. Гарри почувствовал, как пол уходит у него из-под ног в прямом смысле слова. Он схватился за косяк, чтобы не упасть. — Что? — его собственный голос прозвучал тонко и надломленно. — Ты… ты соглашаешься с ними? Ты считаешь, что Снейп… что этот… что он прав? Что мне нужно просто… просто заткнуться, проглотить все их таблетки и превратиться в тихое, послушное растение, которое не мечется и не кричит о зелёных вспышках? — Гарри, это не так… — начал Сириус, поднимая на него глаза, полные мучительной вины и беспомощности. — Я просто хочу, чтобы тебе было лучше… Я вижу, как ты страдаешь… Я боюсь, что моё вмешательство только ухудшает… — Я понял, — перебил его Гарри. Его голос внезапно стал плоским, безжизненным, выжженным. В нём не осталось ни ярости, ни боли, только ледяная, окончательная пустота. — Всё понял. Он оттолкнулся от косяка, резко развернулся и выбежал из кабинета, хлопнув дверью так, что стеклянная вставка в ней задребезжала. Крики Сириуса — «Гарри, подожди!» — и холодный, командный окрик Макгонагалл — «Поттер, вернись!» — остались позади, заглушённые грохотом крови в ушах. Он бежал. Не думая, не видя. Пустые коридоры «Бёрдс» мелькали серыми пятнами. Он влетел в свою палату, захлопнул дверь и рухнул на койку, зарывшись лицом в подушку, которая впитала в себя запахи тысячи больничных слёз. В ушах стоял оглушительный звон. В груди была не боль, а чёрная дыра, бездонная и холодная, которая засасывала в себя всё: последние проблески надежды, доверие к Сириусу, остатки веры в то, что где-то есть правда, отличная от больничных протоколов. Предательство. Очередное. Сначала рухнул мир с Роном и Гермионой — они оказались фантомами, порождениями его больного мозга. Теперь Сириус. Его крестный. Единственный человек, который казался связью с другим, нормальным миром, с памятью о родителях как о живых людях. И этот человек встал на сторону Снейпа. На сторону системы, которая стремилась его усыпить, стереть, растворить в химическом тумане. Получалось, не было никого. Вообще. Он был абсолютно один в этой клетке с салатовыми стенами. Через какое-то время, когда рыдания уже отступили, оставив после себя только тяжёлую, каменную усталость, он почувствовал, что он не один. Он не поднял головы, не пошевелился, но знал. Присутствие было знакомым. — Уходите, — прошептал он в ткань подушки, голос его был хриплым от слёз. — Просто… оставьте меня. — Мы не уйдем, — сказал голос Рона. Тихий, но необычайно твёрдый. Упрямый. — Мы обещали. Мы твои друзья, Гарри. Что бы ни случилось. — Даже если мы существуем только в нейронных связях твоего мозга, — добавил голос Гермионы, и он прозвучал прямо у его уха, тихо, по-матерински. — Это значит, что мы здесь, потому что ты в нас нуждаешься. Потому что твоя психика, твоя душа требует поддержки, утешения, понимания. И мы — та форма, в которой она это получает. Сейчас, после такого удара, ты нуждаешься в нас больше, чем когда-либо. Они говорили. Негромко, успокаивающе. Объясняли, что Сириус, возможно, просто испугался. Что он, видя страдания Гарри, запаниковал и пошёл по пути наименьшего сопротивления, поверив авторитету Макгонагалл. Что он по-прежнему любит его и хочет помочь, но запутался. Что Минерва Макгонагалл, при всей своей строгости, не злодейка — она просто пытается поддерживать порядок и следовать протоколам, которые, по её мнению, являются лучшими. И что Снейп… да, Снейп отвратителен, жесток, и его ненависть к Гарри иррациональна и лична. Но формально он — врач. И формально его методы являются «лечением» в рамках этой системы. Гарри не отвечал. Он просто лежал и слушал. Их голоса, знакомые, родные, были единственным, что оставалось неизменным в его рушащейся вселенной. Пусть они и были иллюзией, порождением болезни. Но они были его иллюзией. Его единственными союзниками в этой войне, которую он проигрывал по всем фронтам. Постепенно голоса стали звучать тише, слова — расплываться, превращаясь в успокаивающий, бессмысленный фон. Чудовищная усталость, эмоциональная и физическая, накрыла его с головой, как тяжёлое, тёплое одеяло. Под тихий, убаюкивающий шепот воображаемых друзей, в полной темноте своей палаты, Гарри Поттер погрузился в тяжёлый, безсновидный сон. Сон, в котором не было ни зелёных вспышек, ни летающих машин, ни дементоров. Только бесконечная, серая, беззвучная пустота, похожая на ту, что теперь поселилась у него внутри.