Святой Мунго

Концерт в актовом зале гремел на всё отделение «Бёрдс». Самодеятельный оркестр из пациентов и особо одаренных санитаров исполнял попурри из старых мюзиклов. Кто-то пел, кто-то отбивал ритм на ложках, а профессор Слизнорт дирижировал воображаемым оркестром с таким вдохновением, что его пришлось трижды усаживать на место. Персонал был прикован к действу: кто следил за порядком, кто просто наслаждался редким развлечением, забыв о бдительности. Гарри выскользнул незамеченным. Он знал эти коридоры как свои пять пальцев — каждый поворот, каждую скрипучую половицу, каждую дверь, которую можно открыть без ключа, если нажать под нужным углом. Чёрный ход, ведущий в маленький больничный сад, был не заперт. Филч вечно забывал его закрывать, полагаясь на то, что пациенты слишком запуганы, слишком сломлены, чтобы рисковать побегом. Гарри рискнул. Не побегом — просто минутой тишины. Сад оказался запущенным, но от этого еще более прекрасным. За зиму здесь никто не убирал — прошлогодняя листва лежала пожухлым ковром под деревьями, дорожки заросли мхом, скамейки покосились. Но стояла ранняя весна. Солнце уже пригревало по-настоящему, снег давно сошел, и деревья, росшие вдоль забора, покрылись нежной, почти прозрачной дымкой первой зелени. В воздухе витал аромат влажной земли, прелой листвы и чего-то еще — свежего, живого, обещающего. А в самом дальнем углу, у старой каменной стены, поросшей мхом, цвела вишня. Одна-единственная, старая, с корявым стволом и раскидистыми ветвями. Она цвела так буйно, так отчаянно, будто знала, что это может быть ее последняя весна. Бело-розовые лепестки, невесомые, как крылья мотыльков, падали на влажную землю, устилая ее живым, трепетным ковром. Солнце пробивалось сквозь цветущие ветви, и свет становился розовым, волшебным. Гарри опустился под дерево прямо на траву, не заботясь о том, что халат промокнет. Прислонился спиной к шершавому стволу, обхватил голову руками, вцепившись пальцами в волосы. Глаза жгло от непролитых слез. Том... Том был прав. Том был жесток, холоден, бесчеловечен в своей ледяной правоте. Но он был прав. Рон и Гермиона — плоды его больного воображения. Он знал это. Он чувствовал это каждой клеткой, когда они исчезли в изоляторе, стоило ему моргнуть. Но как можно отказаться от единственного, что у тебя есть? Как можно добровольно шагнуть в пустоту, которую предлагает реальность? Холодные стены, таблетки, Снейп, одиночество... и Том. Том с его ледяным рассудком, который тоже, наверное, однажды исчезнет, как и все. — Но как он может быть таким жестоким? — прошептал Гарри в пустоту, обращаясь к падающим лепесткам. — Как можно так спокойно убивать чужую надежду? Он сказал, что я должен принять правду. Но что, если правда невыносима? Что, если без этой надежды я просто... перестану существовать? Лепесток упал ему на ладонь, и Гарри поднес руку к лицу, рассматривая нежное, полупрозрачное совершенство. Оно было таким хрупким, таким недолговечным. Как его мир. Как его Рон и Гермиона. Он поднял голову и сквозь пелену слез, сквозь розоватый свет, просеянный сквозь цветущие ветви, увидел маленькую ящерицу. Она грелась на плоском камне у самых корней вишни, подставив солнцу блестящую чешуйчатую спинку. Ее бока ритмично вздымались, крошечный глаз смотрел куда-то вдаль, в весну. И мир поплыл. Не толчком, не обвалом, а мягко, почти ласково, как тают облака на ветру. Сад исчез, вишня исчезла, ящерица осталась где-то в другом измерении. Гарри стоял на трибунах, залитых солнцем. Вокруг ревели тысячи голосов. Воздух дрожал от возбуждения. Огромный стадион, опоясанный золотыми башнями, простирался внизу. А в центре, на зеленом поле, в огромной чаше, пылало пламя. Яркое, ослепительно-синее, с алыми языками. Оно вздымалось к небу, и в его свете лица людей казались восковыми масками восторга. — Кубок Огня! — голос летел отовсюду и ниоткуда. — Великий Турнир Трех Волшебников начинается! Гарри не видел себя, но знал, что он там. Где-то внизу, в толпе учеников Хогвартса. Сердце колотилось как бешеное. Он помнил это чувство — смесь ужаса и невероятного, пьянящего возбуждения. Картины сменяли одна другую с калейдоскопической яркостью: Дамблдор в мантии, расшитой звездами, поднимается к чаше. Тишина падает на стадион, такая плотная, что слышно, как потрескивает огонь. Он взмахивает палочкой, и из пламени вылетает обгоревший клочок пергамента. Имя. Голос чтеца гремит над стадионом: «Седрик Диггори!» Рев восторга с трибуны Хаффлпаффа. Потом — еще одно имя: «Флер Делакур!» Визг с трибуны Шармбатона. И еще: «Виктор Крам!» Овация Дурмстранга. Тишина снова. Огонь в чаше мечется, меняет цвет с синего на багровый. Все затаили дыхание. И вдруг — четвертое имя. Пламя взрывается алым фонтаном искр, выбрасывая последний, нежданный, невозможный листок. Голос чтеца срывается, но все слышат: — Гарри Поттер! Тишина. Мертвая, звенящая тишина. А потом — ропот. Шепот. Крики. Кто-то смеется, кто-то возмущенно вскакивает. Гарри чувствует, как тысячи глаз впиваются в него. Ему четырнадцать, он в центре скандала, он — загадка, он — нарушитель правил, он — тот, кто не должен был быть здесь. Потом — шатер чемпионов. Дрожь во всем теле. Палатка, расшитая золотом, внутри просторнее, чем снаружи. Лица: Флер Делакур, надменная и прекрасная, крутит локон; Виктор Крам, мрачный, с орлиным носом, смотрит исподлобья; Седрик Диггори, вежливый, но напряженный. И он сам — самозванец, которого все подозревают в жульничестве. Первое испытание. Шум толпы оглушает. Он видит их — четыре дракона, прикованных цепями к каменным постаментам на арене. Венгерская Хвосторога, самая свирепая. Ее золотые глаза с вертикальными зрачками находят его, и в них нет ничего, кроме голодной смерти. Он помнит этот ужас, этот животный страх, когда понимаешь: либо ты, либо тебя сожрут. И яйцо — золотое яйцо, которое надо украсть у дракона, охраняющего кладку. Полет. Единственный выход. Его метла — «Молния» — в руках, живая, теплая. Взмах — и он в воздухе, уходя от струи пламени, которая плавит камни. Дракон ревет, бьет хвостом, пытается достать его. Он ныряет, петляет, чувствуя жар на спине. Видит яйцо — блестит среди золота и костей предыдущих жертв. Пике. Еще одно. Хвост дракона рассекает воздух в сантиметре от него. Хватает яйцо — тяжелое, горячее. И уходит вверх, уходит от смерти, под рев обезумевшей от ярости толпы. — ГАРРИ! Боль обожгла щеку. Резкая, звенящая пощечина вырвала его из видения. Он дернулся всем телом, открыл глаза, хватая ртом воздух так, будто действительно играл наперегонки с драконом. Над ним стоял незнакомый мужчина. Худой, сутулый, с усталым, но удивительно добрым лицом. На нем было потертое коричневое пальто не по сезону, из-под ворота виднелся клетчатый шарф. Рыжеватые волосы, тронутые обильной сединой на висках, были аккуратно зачесаны назад, но непослушная прядь падала на лоб. На щеках — легкая небритость, придающая облику что-то богемное, почти профессорское. Но главным были его глаза — теплого медового оттенка, глубоко посаженные, с лучиками морщин в уголках. В них не было ни капли больничной казенщины, только живая, встревоженная человечность. — Прости, — сказал мужчина мягко, убирая руку, которой только что дал пощечину. Его голос был тихим, с легкой хрипотцой, словно он много лет курил или часто простужался. — Мне пришлось. Ты был в кустах роз. Вон там. — Он кивнул в сторону колючих зарослей дикого шиповника у дальнего забора. Его ветки, усыпанные первыми почками, зловеще топорщились. Гарри только сейчас почувствовал саднящие царапины на руках и щеке — видимо, он действительно туда бросился. — Я увидел тебя из окна, — продолжал мужчина. — Сидел под вишней спокойно, потом вдруг вскочил, заметался, забегал по кругу, бросился в кусты и замер. Я спустился, пытался привести тебя в чувство, но ты отбивался, бормотал что-то про драконов и кладбище, пытался ударить. Пришлось... пришлось дать пощечину. Мне очень жаль, Гарри. Гарри молчал, пытаясь отдышаться. Кусочки реальности медленно возвращались на место: запах сырой земли, холодок от влажной травы под ногами, розовые лепестки, падающие с вишни. Мужчина огляделся, заметил старую, покосившуюся скамейку у стены, поросшую мхом, и осторожно, поддерживая Гарри под локоть, подвел его к ней. Усадил. Сам сел рядом. Из кармана потертого пальто появилась плитка шоколада. Обычного молочного, какие продают в любой лавке, с красочной оберткой. Мужчина разломил ее пополам с сухим треском и протянул одну половину Гарри. — Шоколад помогает, — сказал он просто. — После... после таких приступов. Ешь. Медленно. Гарри машинально взял, откусил. Сладкая, успокаивающая горечь разлилась по языку, и вместе с ней пришло странное, почти забытое чувство — безопасности. Немного отпустило. Дрожь в руках стала утихать. — Что случилось? — спросил мужчина, не глядя на него, а куда-то в крону вишни. — Что ты видел? Если не хочешь, можешь не говорить. И Гарри, сам не зная почему — может, из-за этого мягкого, не-больничного голоса, может, из-за вишневых лепестков, падающих на плечи незнакомца, — заговорил. Сначала сбивчиво, потом быстрее, захлебываясь словами. Выплеснул все: про Тома, про его жестокие, но неоспоримо правдивые слова, про Рона и Гермиону, про то, что они — лишь плод его больного воображения, и как это чудовищно больно — признавать, что единственные друзья никогда не существовали. Про зеленую вспышку, которая преследует его с детства. Про кладбище и мертвого Седрика, которого он только что видел так ясно, будто стоял рядом. Мужчина слушал молча, не перебивая. Только когда Гарри, выдохшись, замолчал и уткнулся взглядом в остатки шоколадки в руке, он некоторое время смотрел на вишневые лепестки, бесшумно падающие к их ногам. — Твой друг... Том, — начал он осторожно, подбирая слова, словно они были хрупкими, как эти лепестки. — Судя по твоим словам, он не жесток намеренно. Не со зла. Просто... с его диагнозом люди часто не умеют правильно общаться. Эмпатия, социальные нормы, понимание чужих чувств — это для них сложный код, который они учатся расшифровывать годами, если вообще учатся. Он сказал тебе правду — ту, которую видел. Но он не понял, не смог понять, как больно эта правда может ударить. Я думаю... я почти уверен, что если бы он мог осознать, насколько тебе больно, он бы извинился. Потому что ты, Гарри, — возможно, единственный друг, который у него когда-либо был в этой жизни. Гарри задумался. Единственный друг у Тома? Эта мысль раньше не приходила ему в голову. Том всегда казался таким самодостаточным, таким замкнутым в своей ледяной скорлупе, таким... отдельным. Но если подумать — он никогда не видел, чтобы Том с кем-то разговаривал, кроме него. Ни с медсестрами, ни с другими пациентами. Только книги, атласы, тишина. — Вы... вы знаете Тома? — спросил Гарри, поднимая глаза. — Нет, — улыбнулся мужчина, и улыбка у него была грустная, но теплая. — Не знаю. Но я знаю людей. Вообще, знаешь, иногда проще понять незнакомца, чем того, с кем прожил всю жизнь. — Он помолчал. — И еще я знал твоего отца. И твою мать. И Сириуса. Гарри замер. Шоколадка чуть не выпала из ослабевших пальцев. Он всмотрелся в лицо мужчины внимательнее, вглядываясь в каждую черту. Что-то в его облике — в мягкой грусти медовых глаз, в линии губ, в манере говорить, чуть нараспев, — показалось ему отдаленно, смутно знакомым. Будто он видел это лицо в очень старых, полустертых воспоминаниях, или на фотографиях, которые, возможно, когда-то мелькнули в руках Дурслей. — Я Римус Люпин, — представился мужчина, протягивая руку. Пожатие было сухим и теплым. — Друг твоих родителей. И Сириуса. Мы вместе учились. Ну, в смысле, в университете. На одном факультете — он психологию, я социологию. До того, как... до того, как всё случилось. — Вы знали их? — голос Гарри дрогнул, в нем прорезалась жадная, почти детская надежда. — Моих родителей? Расскажите... расскажите мне о них. Пожалуйста. Римус кивнул, глядя куда-то вдаль, сквозь время, сквозь вишневые ветви, сквозь годы разлуки. Он молчал так долго, что Гарри испугался — не передумал ли. Но потом Люпин заговорил, и слова его были похожи на старую, бережно хранимую песню. — Твой отец, Джеймс... он был невероятно живым человеком. Искрометным. С ним невозможно было соскучиться. Он входил в комнату — и комната наполнялась светом, шумом, смехом. У него была удивительная способность заражать всех вокруг своей энергией. Даже в самые мрачные дни он находил повод для шутки, для дурачества. Сириус и он — они были как два сапога пара. Вечно влипали в истории, вечно что-то затевали. — Римус усмехнулся воспоминанию. — Однажды они угнали катафалк с похоронного бюро и устроили гонки по университетскому кампусу. В три часа ночи. С гробом в кузове. Гроб, к счастью, был пустой. Но шуму наделали — на весь город. Гарри невольно улыбнулся. Образ отца, гоняющего на катафалке, был таким живым, таким... неправильным, но прекрасным. — Но... — Римус помрачнел, и улыбка его погасла. — У Поттеров в роду случались... эпизоды. Психические расстройства. Скрывали, конечно, лечились тайно у частных докторов, но генетика, Гарри, есть генетика. От нее не спрячешься. У Джеймса это проявилось еще на первом курсе. Сначала эйфория, бессонница, грандиозные планы, потом резкие спады, когда он неделями не выходил из комнаты, а потом... потом началась паранойя. Ему казалось, что за ним следят, что его хотят отчислить, упечь в психушку. Сириус еле вытащил его тогда. Показал врачам. Ему поставили биполярное расстройство с психотическими эпизодами. И прописали лечение. Таблетки, терапия, режим. Гарри слушал, затаив дыхание. Его отец... такой же, как он? Тоже видел то, чего нет? Тоже сражался с призраками? — А Лили... — продолжил Римус, и голос его потеплел. — Лили Эванс была медсестрой. Интерном, когда мы познакомились. Она работала в этой же клинике, кстати. В соседнем крыле. Представляешь? Именно здесь, в этих стенах, они и встретились. Джеймс лежал тогда с очередным обострением. А она проходила практику. И она... она увидела в нем не диагноз, не буйного пациента, а человека. Упрямого, сломленного, отчаявшегося, но человека. Она вытащила его. Не таблетками — разговорами, заботой, любовью. Она научила его жить с этим. Принимать себя. И он... он расцвел. Ради неё он готов был горы свернуть. — А Снейп? — вырвалось у Гарри. — Откуда он во всей этой истории? Римус вздохнул, провел рукой по лицу. — Северус... Северус Снейп был лучшим другом детства Лили. Они выросли в одном дворе, в одном доме почти. Он гений, Гарри. Настоящий гений. Закончил обучение экстерном, стал ведущим психиатром еще до тридцати. Они с Лили даже... пытались встречаться. Недолго. — Он поморщился, будто от кислого. — Но не вышло. Ему нужна тишина и наука, ей — живой, любящий мужчина рядом. Они разошлись, но остались друзьями. А потом она встретила Джеймса. — Так вот почему Снейп меня ненавидит, — прошептал Гарри, и в голосе его была горечь открытия. — Потому что мой отец увел у него женщину? — Не совсем, — покачал головой Римус. — Представь себя на его месте. Твоя лучшая подруга, почти сестра, связывается с пациентом из твоей же клиники. С человеком, которого ты лечишь, состояние которого считаешь тяжелым и нестабильным. А этот пациент... Джеймс не был идеальным больным. Он отказывался от таблеток, бунтовал, спорил с каждым назначением, устраивал дикие выходки в маниакальных фазах. Миссис Уизли, та повариха из столовой, до сих пор вздрагивает, когда вспоминает, как Джеймс в один из таких приступов залез к ней на кухню и устроил там «волшебное представление» с летающими кастрюлями. Представляешь, каково было Снейпу? Лечить этого человека, бороться с ним за каждый шаг лечения, а потом видеть, как твоя любимая подруга, женщина, которую он знал с детства, в него влюбляется. И выбирает его. А он, Снейп, остается за бортом. С чувством, что всё, что он делал, было напрасно. Гарри молчал, переваривая. Картинка складывалась, но от этого не становилась легче. Снейп оставался таким же отвратительным, таким же холодным и ядовитым. Но теперь у этой ядовитости появились корни. Глубокие, старые, гнилые корни. — А тут еще эта дурацкая семейная история, — добавил Римус, поморщившись так, будто лимон разжевал. — Они же еще и родственники дальние. По каким-то там линиям Поттеров и Принцев. Черт бы побрал эту моду на чистокровных англичан, вечно у них все друг с другом переплетено, как в мыльной опере. — Что? — Гарри вскинул голову так резко, что хрустнули шейные позвонки. — В смысле родственники? Снейп и мой отец? Они... они родня? — И ты, получается, тоже, — Римус виновато улыбнулся, глядя на ошарашенное лицо Гарри. — По материнской линии Снейпа, кажется. Там какая-то сложная генеалогия, я никогда в ней толком не разбирался. С этим вопросом, Гарри, лучше к Сириусу. Его матушка, Вальбурга, помешана на генеалогии. У неё там целое семейное древо, гобелен даже плетет собственноручно. Представляешь? Сидит, вышивает своих предков. Правда, женщина она с тяжелым характером. Угрюмая, подозрительная. Но если захочешь узнать о корнях — она расскажет. Если захочет, конечно, и если сочтет тебя достойным. Гарри сидел, оглушенный. Северус Снейп, Джеймс Поттер, Лили Эванс, Сириус Блэк, Римус Люпин... родство. Все эти люди, ненавидящие, любящие, лечащие, спасающие, — все они были связаны невидимыми нитями, сплетенными за десятилетия до его рождения. Его жизнь, которую он считал такой простой и понятной — сирота, психушка, выдуманные друзья, зеленая вспышка, — обрастала новыми слоями, связями, тайнами. Каждый новый человек приносил кусочек пазла, но пазл от этого становился только сложнее, только запутаннее. Из-за угла здания, со стороны главного входа, показалась огромная фигура Хагрида. Он шел, тяжело ступая по мокрой траве, и в его маленьких глазках читалось явное облегчение, смешанное с укоризной. Из-за пазухи у него торчала неизменная жестяная кружка. — А вот ты где, Гарри! — прогудел он, подходя ближе и тяжело дыша. — Все отделение тебя обыскалось! Мадам Помфри на ушах стоит, грозится клизму всем поставить, Филч бегает с фонариком и бормочет про изолятор на месяц... А ты тут, оказывается, с доктором Люпином прохлаждаешься! — Я забрал его, — спокойно сказал Римус, поднимаясь со скамейки. Голос его звучал ровно, но в нем чувствовалась какая-то особая, спокойная властность, которой Гарри раньше не замечал. — Давно не виделись с племянником, захотелось поболтать. Забыл предупредить, прости, Хагрид. Моя вина. Больше не повторится. Хагрид почесал затылок своей огромной лапищей, глядя то на Римуса, то на Гарри, явно разрываясь между долгом и нежеланием ссориться с коллегой. — Ну, раз доктор Люпин говорит, что ты его племянник... ладно. — Он, кажется, с трудом переварил эту информацию. — Но ему пора на вечернюю терапию, — добавил он, но уже мягче. — Мадам Помфри велела привести, иначе сама придет. — Я провожу через пару минут, — кивнул Римус. — Дай нам еще немного времени. Хагрид поколебался, почесал бороду, но махнул рукой и потопал обратно к зданию, ворча что-то про "эти семейные дела" и про то, что "ему бы тоже не помешало с кем-нибудь посидеть под вишней". Римус повернулся к Гарри. Помог ему подняться со скамейки. Отряхнул вишневые лепестки с его плеча — нежно, почти по-отечески. — Держись, Гарри, — сказал он тихо, заглядывая ему в глаза. — Выздоравливай. Я буду навещать тебя, если позволишь. Твои родители очень тебя любили. И мы все, кто их помнит, тоже тебя любим. Ты не один, слышишь? Даже когда кажется, что вокруг одни враги и призраки. Даже когда твои лучшие друзья оказываются лишь порождением твоей фантазии. Ты не один. Они медленно дошли до входа в отделение. У дверей Римус остановился, на прощание протянул ему вторую половинку шоколадки, которую Гарри машинально сжал в кулаке, и легонько сжал его плечо. — Удачи, Гарри. И помни: правда сложна, но она лучше лжи. Даже когда больна. Мадам Помфри уже ждала в холле, поджав губы так, что они превратились в тонкую нитку. Она схватила Гарри за руку и потащила внутрь, бросая недовольные взгляды на Люпина, который остался стоять на пороге. Но Гарри обернулся, уже почти скрывшись за поворотом коридора. Римус Люпин стоял под цветущей вишней, глядя им вслед. Весенний ветер играл с полами его потертого пальто, осыпал седеющие волосы бело-розовыми лепестками. В одной руке он держал обертку от шоколада, другой слегка помахал Гарри — едва заметным, прощальным жестом. И в этом жесте, в этом силуэте на фоне цветущего дерева было столько одиночества и столько доброты, что у Гарри защемило сердце. В палате, ложась на жесткую больничную койку, Гарри сжал в руке шоколадку. Голова шла кругом. Родственники. Друзья. Враги. Любовь. Предательство. Том. Рон и Гермиона, которые никогда не существовали. И зеленая вспышка, которая с каждым днем, с каждой новой главой его жизни казалась все реальнее, все ближе, все неотвратимее. Он закрыл глаза. За тонкой стеной слышались приглушенные голоса, шаги, далекий смех с концерта. Где-то в коридоре, наверное, бродил Том со своей вечной книгой. Где-то в другом крыле Сириус Блэк спорил с Макгонагалл. Где-то в саду, под вишней, стоял Римус Люпин и смотрел на падающие лепестки. А в его голове, под шрамом в виде молнии, продолжали жить своей жизнью драконы, турниры и зеленый свет, который обещал когда-нибудь стать явью. Или, может быть, уже стал.