Святой Мунго

Время в отделении «Бёрдс» текло незаметно, заполненное маленькими победами и тихими радостями. Гарри, Том, Драко и Невил стали неразлучной четвёркой — их так и называли: «четверо мушкетёров», сначала с насмешкой, потом с уважением. Они вместе ходили на завтраки, вместе сидели на собраниях ПТСР, вместе смеялись над шутками близнецов Уизли, которые исправно присылали Гарри новые партии розыгрышных конфет. Драко перестал быть тем высокомерным хамом, каким вошёл в отделение год назад. Оказалось, что под слоем защиты, под всей этой бронёй из язвительности и презрения, скрывался остроумный, немного циничный, но невероятно преданный парень. Он мог часами рассказывать о классической музыке, которую любил с детства, и о том, как отец заставлял его играть на фортепиано, пока пальцы не начинали болеть. Мог смеяться над глупыми шутками и злиться, когда кто-то обижал его друзей. Невил расцвёл — это было видно невооружённым глазом. С каждым днём он говорил громче, улыбался чаще, а однажды даже пошутил про свою бабушку, чего раньше за ним не водилось. Бабушка Августа приезжала каждую неделю, привозила домашние пирожки и смотрела на внука с такой гордостью, что у Гарри каждый раз щемило сердце. Том... Том менялся медленно, но верно. Он всё ещё был холоден с чужими, всё ещё предпочитал книгу компании незнакомцев. Но с тремя друзьями позволял себе быть почти мягким. Он научился улыбаться — не той ледяной, вежливой улыбкой, а настоящей, тёплой. Он научился принимать прикосновения — сначала с трудом, вздрагивая, потом спокойнее. А однажды, когда Драко в очередной раз рассказывал какую-то забавную историю, Том вдруг рассмеялся — громко, открыто, заразительно. Все замерли, а потом заулыбались. Это было чудо. Гарри исполнилось восемнадцать. Снейп вызвал его в кабинет за неделю до дня рождения. Кабинет был таким же, как всегда — строгим, стерильным, с запахом бумаг и лекарств. Но сам Снейп... он изменился. Меньше яда в голосе, меньше презрения во взгляде. Он всё ещё был резок, но в этой резкости чувствовалась забота, которую он отчаянно пытался скрыть. — Поттер, — начал он без предисловий, откладывая в сторону папку с историей болезни. — Твоя динамика за последние полгода... удовлетворительная. Более чем удовлетворительная, если быть честным. Я готов подписать разрешение на выезд к семье. На две недели. Гарри замер. Сердце пропустило удар. — Но, — Снейп поднял палец, и в этом жесте было столько знакомого, что Гарри невольно улыбнулся, — с одним условием. Если твои опекуны — а их у тебя теперь, кажется, целый батальон, — согласятся, ты можешь взять с собой друзей. — Что? — Гарри не поверил ушам. — Всех? — Тома, Малфоя и Лонгботтома, — уточнил Снейп, сверяясь с какими-то бумагами. — Если их семьи или законные опекуны дадут письменное согласие. И если Блэки готовы принять такую ораву в своём доме. Две недели — это не шутка, Поттер. Кормить, поить, развлекать четырёх подростков с непростыми диагнозами — это серьёзное испытание. Гарри вылетел из кабинета на крыльях. Ноги сами несли его по коридору, мимо удивлённых пациентов, мимо вечно недовольного Филча, мимо мадам Помфри, которая только покачала головой, глядя на эту скорость. Том, Драко и Невил сидели в комнате отдыха. Невил, как всегда, поливал свой кактус, Драко читал какую-то книгу, Том просто смотрел в окно. Увидев вбегающего Гарри, все трое подняли головы. — Вы не поверите! — выпалил Гарри, хватая ртом воздух. — Мы едем ко мне! То есть к Сириусу! Все вместе! На две недели! Снейп разрешил! Реакция была разной. Невил просиял так, что, казалось, осветил всю комнату, и тут же занервничал, теребя край халата: — А бабушка? Она отпустит? Она всегда волнуется, когда я надолго уезжаю... Надо ей позвонить, написать, объяснить... Драко скривился, пытаясь изобразить безразличие, но в глазах его мелькнула такая отчаянная надежда, что стало ясно — он боится поверить. — Мне? В гости? Мои родители никогда не подпишут... Том просто замер. Застыл, глядя на Гарри немигающим взглядом. А потом тихо, едва слышно сказал: — Я... никогда не был в гостях. Нигде. Никогда в жизни. В детдоме не было такой возможности, в интернате тоже. Я даже не знаю, как это... как там себя вести... — Будешь, — твёрдо сказал Гарри, подходя к нему и кладя руку на плечо. — Будешь вести себя как обычно. Как ты здесь. Потому что там — такие же люди. Моя семья. И они тебя примут. Письменные согласия пришли одно за другим, словно сама судьба решила, что этим четверым нужно это счастье. Бабушка Невила, Августа Лонгботтом, узнав, что внука приглашают Блэки — старинный род, с которым у Лонгботтомов были какие-то дальние связи, — прислала не только разрешение, но и огромную коробку домашних пирожков с подробной запиской: «Передайте мальчикам, чтобы ели хорошо. Особенно тому, который Том, он слишком худой. И не вздумайте ссориться за столом. И слушайтесь старших». Малфои... Драко сам позвонил им. Гарри видел этот разговор. Драко стоял в холле у телефона-автомата, сжимая трубку так, что побелели костяшки. Говорил он коротко и жёстко: — Мне нужно разрешение на выезд. К другу. В гости. Пауза. Слушал. — Не твоё дело, к кому. Просто пришлите бумагу. Завтра. — Ещё пауза. — Я не прошу, я требую. Вы мне должны. Положил трубку. Обернулся к Гарри. В глазах была смесь злости, боли и надежды. — Пришлют. Им есть что терять. На следующий день пришло официальное письмо с холодной подписью Люциуса Малфоя и короткой припиской от Нарциссы: «Будь осторожен, сынок». Драко долго смотрел на эту приписку, потом аккуратно сложил письмо и спрятал в тумбочку. Тому разрешение подписывать было некому. Снейп, как его лечащий врач и официальный опекун от государства (Том был на полном государственном обеспечении с детства), взял эту ответственность на себя. Он пришёл в палату вечером, протянул Тому бумагу и сказал: — Вот. Подписал. Но если ты, Реддл, хоть раз нарушишь режим или пропустишь приём лекарств, я лично приеду и привезу тебя обратно. В изолятор. Понял? Том кивнул, глядя на подпись. А потом, впервые на памяти Гарри, сказал: — Спасибо, доктор Снейп. Снейп дёрнулся, будто его ударили, но ничего не ответил. Только развернулся и ушёл, но в дверях задержался и бросил: — Вещи не забудьте. Там, у Блэков, холодно по ночам. И они поехали. Площадь Гримо встретила их морем огней и тепла. Старый особняк, который Гарри помнил по прошлому визиту, сейчас выглядел иначе — уютнее, живее. В окнах горел свет, из трубы вился дымок, а на пороге... Вальбурга Блэк, нарушив все правила своего аристократического этикета, лично встречала гостей. Она стояла на крыльце, закутанная в тёплую шаль, и улыбалась — той самой редкой, тёплой улыбкой, которую Гарри видел лишь несколько раз. — Заходите, заходите, — поторопила она, когда мальчишки выгружались из машины Сириуса. — На улице холодно, а вы, поди, не по-зимнему одеты. Кикимер! Кикимер, неси чай! Кикимер, старый дворецкий, уже стоял в холле с огромным подносом, на котором дымились чашки, и ворчал что-то про "молодых господ, которые совсем не берегутся". Сириус тут же сгрёб Гарри в охапку, едва не задушив в объятиях. — Мальчик мой! Выглядишь отлично! Снейп, кажется, действительно что-то умеет! Регулус, вернувшийся из очередной командировки всего два дня назад, пожимал руки мальчишкам с военной прямотой, внимательно вглядываясь в каждого. — Том, верно? Рад познакомиться. Драко? Слышал о тебе. Невил? Августа мне звонила, велела присмотреть за тобой. Проходите, не стесняйтесь. А потом началось... Том замер в холле, разглядывая гобелены на стенах, старинную мебель, портреты предков Блэков, которые, казалось, действительно следили за происходящим. Он медленно поворачивался, впитывая каждую деталь — тяжёлые шторы на окнах, блеск начищенной латуни, запах старого дерева и воска. — Это всё... — начал он и замолчал, не в силах подобрать слова. — Настоящее, — закончил за него Гарри, подходя ближе. — Пошли, тут ещё столько всего. Тебе понравится библиотека — у Вальбурги там тысячи книг. Две недели пролетели как один счастливый миг. Каждый день был наполнен чем-то новым, удивительным, тёплым. Молли Уизли приехала на второй день с целым арсеналом кастрюль, сковородок и пакетов с продуктами. Она оглядела кухню Блэков, критически поджала губы и заявила: "Так, мужики, подвиньтесь. Я тут буду хозяйничать две недели". И действительно, превратила кухню в филиал своего дома. Запах пирогов, жареного мяса и свежей выпечки не выветривался оттуда круглые сутки. Артур Уизли, её муж, с восторгом открыл для себя, что в доме Блэков есть интересная старая техника (ему нравились как старинные, так и новейшие экземпляры). Он таскал мальчишек в свои "экспедиции" по дому, объясняя принцип работы пылесоса, стиральной машины и электрочайника с таким увлечением, будто открывал тайны мироздания. — Понимаете, мальчики, — вещал он, размахивая отвёрткой, — электричество — это гениально! Оно просто течёт по проводам, и от этого всё работает! Никакого топлива, ничего сложного! Близнецы Фред и Джордж приехали на третьи день и завалили их новой партией розыгрышных товаров. "Чтобы в больнице не скучали", — заявили они хором, вручая каждому по коробке. Том сначала смотрел на эти яркие упаковки с подозрением, но после того, как Драко случайно (или не случайно?) подложил ему конфету, от которой на минуту склеился рот, даже рассмеялся. Рон приходил каждый день. Они с Гарри сидели в саду, несмотря на прохладную погоду, закутавшись в пледы, и болтали о всякой ерунде — о музыке, о фильмах, о школе, о том, как Рон пытается сдать экзамены и боится, что не поступит в колледж. — Мама хочет, чтобы я стал юристом, как Перси, — жаловался он. — А я даже историю нормально сдать не могу. Всё путаю, даты забываю. Иногда кажется, что я вообще ни на что не гожусь. — Ты годишься, — твёрдо сказал Гарри. — Ты хороший друг. Это важнее любых экзаменов. И Гарри ловил себя на мысли, что этот Рон — настоящий, со своими страхами и сомнениями, со своей неуклюжей добротой и преданностью, — ничуть не хуже того, из видений. А может, даже лучше. Потому что он был живым. А Джинни... Джинни заставляла его сердце биться чаще. Она приезжала с матерью и братьями, но Гарри всегда знал, где она находится. Она дарила ему закладки для книг, которые сама рисовала — с драконами, замками, просто красивыми узорами. И однажды вечером, когда они остались вдвоём на кухне (Молли куда-то вышла, а остальные были заняты), Гарри поцеловал её. Легко, неуверенно, замирая от страха. Но она улыбнулась в ответ, и её глаза сияли так, что это было лучше любого волшебства. — Я давно этого ждала, — прошептала она. — Только ты всё никак не решался. — Боялся, — честно признался Гарри. — Всего боялся. Себя. Тебя. Того, что будет потом. — А теперь? — Теперь — нет. Они сидели на кухне, пили чай и разговаривали до полуночи, пока Молли не пришла и не разогнала их по комнатам с притворной строгостью. Даже Малфои заявились. Люциус и Нарцисса — холодные, надменные, в идеально выглаженных пальто, с подарками, упакованными с безупречной строгостью. Они попытались поговорить с Драко, но тот, впервые на глазах у всех, выпрямился во весь рост и сказал: — Вы сдали меня в психушку и забыли на полтора года. Полтора года, — повторил он, и голос его дрогнул, но не сломался. — Ни звонка, ни письма, ни одного визита, кроме тех, где надо было подписать бумаги. Спасибо за подарки, но разговора у нас не будет. Идите. Нарцисса побледнела так, что стала похожа на восковую фигуру. Люциус побагровел, сжал трость так, что она, казалось, вот-вот треснет. Но под взглядом Вальбурги, которая стояла за спиной Драко с видом разгневанной королевы, они ретировались. — Молодец, — коротко сказала Вальбурга, когда дверь за ними закрылась. — Горжусь тобой, мальчик. Драко отвернулся, пряча лицо, но все видели, как дрогнули его плечи. А через минуту к нему подошли Том и Невил. Обняли. Просто обняли, без слов. И Драко, впервые на их памяти, позволил себе разрыдаться. А Том... Том расцветал на глазах. Он впитывал каждое мгновение, как губка. Впервые в жизни его обнимали просто так — Молли, когда он заходил на кухню, Вальбурга, когда желала спокойной ночи, даже суровый Регулус, когда Том помог ему чинить старый мотоцикл в гараже. Впервые ему дарили подарки, не ожидая ничего взамен. Свитер, связанный Молли ("Том, тебе идёт синий!"), книга от Вальбурги ("Это первое издание, береги"), забавная кружка с оленем от Сириуса ("Чтоб чай пить с удовольствием"). Впервые он сидел за огромным столом в компании людей, которые спорили, смеялись, рассказывали истории, перебивали друг друга, и никто не смотрел на него как на диагноз, как на странного мальчика, с которым лучше не связываться. — Том, попробуй этот пирог, — Молли пододвигала ему тарелку с дымящимся куском. — Том, тебе чай покрепче или послаще? Том, пойдём с нами в парк, там такое озеро, лебеди плавают... Он ходил, смотрел, удивлялся. Однажды вечером, когда Сириус рассказывал очередную байку из детства (как они с Регулусом украли лодку и поплыли на другой берег пруда, а лодка оказалась дырявой), Том вдруг засмеялся. Громко, открыто, заливисто — так, что сам удивился этому звуку. Все замерли. А потом заулыбались. Даже Вальбурга, которая обычно сдерживала эмоции, смахнула набежавшую слезу. — У него хороший смех, — сказала она Гарри вечером, когда они остались вдвоём в гостиной. — Ты правильно делаешь, что держишься за него. Таких друзей, как Том, не теряют. Возвращение в больницу было тяжёлым. Очень тяжёлым. Две недели счастья закончились, и серая реальность отделения "Бёрдс" навалилась с новой силой. Запах хлорки, гул ламп, вечно недовольный Филч, казённая еда — всё это давило, душило, напоминало о том, где они находятся. Том стал угрюмым. С первого же дня после возвращения он начал избегать Гарри. На завтрак приходил позже, садился в другом конце столовой, на обеде вообще не появлялся, ссылаясь на головную боль. На собрания ПТСР отпрашивался под надуманными предлогами. Только ночью, когда все засыпали, он возвращался в их общую палату и ложился на свою койку, делая вид, что спит. Это продолжалось три дня. Три дня Гарри, Драко и Невил пытались поговорить с ним, но он уходил от разговора, закрывался, молчал. На четвёртый день они поймали его в пустом коридоре после ужина — прижали к стене так, что не сбежать. — Том, — Гарри встал перед ним, преграждая путь. — Хватит. Мы так больше не можем. Что случилось? Почему ты нас избегаешь? — Ничего, — Том отвёл взгляд, глядя куда-то в сторону. Лицо его было каменным, но в уголках губ залегла горькая складка. — Не ври, — Драко скрестил руки на груди, и в его голосе не было привычной язвительности, только боль. — Мы тебя знаем, Реддл. Лучше, чем кто-либо. Ты нас избегаешь. Почему? Том молчал долго, очень долго. Так долго, что они уже начали думать, что он снова уйдёт, ничего не объяснив. А потом его прорвало. — Потому что у вас есть куда идти! — выкрикнул он, и голос его сорвался на крик, чего раньше никогда не было. — У Гарри — целая армия родственников: Блэки, Уизли, Дурсли, все эти люди, которые его любят! У Драко — мать с отцом, пусть они и козлы, но они есть, они существуют, у него есть фамилия, есть дом, есть хоть кто-то! У Невила — бабушка, которая пирожки печёт, которая звонит каждый день, которая ждёт его! А у меня... — голос его дрогнул, сломался, — у меня никого. Никогда не было. И не будет. Он замолчал, тяжело дыша. В глазах, обычно таких холодных и пустых, сейчас блестело то, чего Том никогда себе не позволял — слёзы. — И когда вы выйдете отсюда, — продолжил он тише, почти шёпотом, — вы разъедетесь по своим семьям. К своим любящим бабушкам, к родителям, к толпам родственников. А я останусь здесь. Один. Навсегда. Потому что мне некуда идти. Потому что я никому не нужен. Никогда не был нужен. Тишина повисла в коридоре. Слышно было только, как где-то далеко гудит вентиляция. Гарри шагнул к нему. Медленно, осторожно, будто к раненому зверю. Положил руки ему на плечи. — Том, — сказал он тихо, но твёрдо. — Я должен тебе кое-что сказать. Мы не хотели говорить раньше, потому что ждали, пока всё оформят. Но теперь... теперь скажу. Том замер. В его глазах мелькнуло что-то — страх? Надежда? — Регулус, — продолжил Гарри, — он оформляет документы. На усыновление. Том вздрогнул. Весь, с головы до ног. — Какие... какие документы? — На тебя, — улыбнулся Гарри, и в этой улыбке было столько тепла, сколько Том никогда не видел. — Регулус Блэк оформляет опеку над Томом Реддлом. Пока он будет на службе, ты будешь жить с Вальбурга и Сириусом. В моём доме. Со мной. Мы всё уже решили, всё обсудили, все бумаги подписаны. Ты — часть семьи. Навсегда. Том смотрел на него, не веря. Переводил взгляд на Драко, на Невила. Те кивали, улыбаясь, и в их глазах тоже блестели слёзы. — Это... это правда? — прошептал Том. Голос его был таким тихим, таким сломленным, таким детским. — Правда, — подтвердил Драко, и в его голосе не было привычной насмешки. — И мы будем приезжать. Всегда. Ты от нас не отвяжешься, Реддл. Мы теперь как клей — намертво. — Бабушка уже знает, — добавил Невил, вытирая глаза рукавом. — Она сказала, что ты теперь тоже её внук. Что будешь приезжать к нам на каникулы. Она даже пирожков для тебя отдельно напекла, в морозилке лежат. Том всхлипнул. А потом — впервые на памяти всех троих — разрыдался. Не сдерживаясь, не прячась, не пытаясь сохранить лицо. Просто стоял посреди больничного коридора и плакал, как ребёнок, как маленький мальчик, который всю жизнь ждал, что его кто-то полюбит, и наконец дождался. Они обняли его вчетвером. Стояли, прижавшись друг к другу, посреди холодного казённого коридора, и чувствовали, как стена между Томом и миром наконец рушится. Как лёд тает. Как боль уходит. — Спасибо, — шептал Том сквозь слёзы, раз за разом. — Спасибо вам. Вы даже не представляете... вы даже не представляете, что вы для меня сделали... — Представляем, — ответил Гарри, прижимая его крепче. — Потому что мы тоже нашли семью. Друг в друге. Мы все нашли. В палату они вернулись уже заполночь. Сидели на кроватях, болтали, смеялись, строили планы. Том впервые участвовал в этом на равных — предлагал, спорил, улыбался. Настоящей, живой улыбкой. — Мы будем встречать каждое Рождество вместе, — говорил Драко, размахивая руками. — Гарри, твоя тётя Петунья печёт потрясающие пироги. Я запомнил ещё с того раза. — А летом поедем к морю, — добавил Невил, и глаза его горели. — Бабушка говорила, у неё домик в Корнуолле. Там скалы, пляжи, можно рыбачить. И места много, всем хватит. — А я хочу увидеть Шотландию, — тихо сказал Том, и в его голосе впервые звучала мечта. — Горы. Озёра. Я в книжках читал, там красиво. — Увидишь, — пообещал Гарри. — Мы всё увидим. Вместе. Все места, которые ты захочешь. Все страны. Весь мир. За окном светила луна — большая, круглая, почти полная. Где-то вдалеке, в другом крыле, выл пациент — может, тот самый старик, может, кто-то другой. Но здесь, в этой маленькой палате, было тепло и спокойно. Четверо мальчишек, которых жизнь била больнее, чем других. Четверо, нашедших друг друга в самом тёмном месте, какое только можно представить. Им предстоял ещё долгий путь. Лекарства, терапия, ночные кошмары, дневные страхи. Впереди были экзамены, поступление, выбор профессии, взрослая жизнь. Впереди были новые встречи и, возможно, новые потери. Впереди была целая жизнь. Но теперь — вместе. А значит, всё будет хорошо. Обязательно будет.