Святой Мунго

Последнее видение было самым долгим и самым тяжёлым. Гарри стоял на разрушенном мосту, перекинутом через пропасть, которой раньше здесь не было. Вокруг догорали остатки Хогвартса — камни, обломки, тлеющие балки. Люди обнимались, плакали, искали друг друга среди руин. Кто-то звал по имени, кто-то сидел, уткнувшись лицом в колени, кто-то бегал в панике. А он смотрел на Бузинную палочку в своей руке — тонкую, узловатую, древнюю. Символ бесконечной силы, которая принесла столько смертей, столько боли, столько потерь. — Не надо, — раздался голос сзади. Гарри обернулся. Рон и Гермиона стояли рядом, на том же мосту, глядя на него с той особой грустью, которая бывает только при расставании навсегда. Не те, из реальности, а те, из его головы — выдуманные, но такие родные, такие настоящие для него. — Ты уверен? — спросила Гермиона. В её глазах блестели слёзы, которые она даже не пыталась вытирать. — Ты действительно хочешь этого? — Если ты нас отпустишь, мы исчезнем навсегда, — тихо сказал Рон, и в его голосе не было привычной весёлости, только глубокая, щемящая печаль. — Ты правда этого хочешь? После всего, что мы прошли вместе? Гарри смотрел на них. На друзей, которые были с ним в самые тёмные ночи, когда реальность рушилась и мир превращался в кошмар. Которые смешили его, когда хотелось плакать. Утешали, когда опускались руки. Спасали, когда казалось, что выхода нет. Которые были частью его самого все эти шесть лет — лучшей частью. — Я люблю вас, — сказал он, и голос его дрогнул. — Вы — лучшая часть меня. Та, что верила в чудо. Та, что не сдавалась. Та, что боролась до конца. — Но? — в голосе Гермионы была готовая боль. Она уже знала ответ, но хотела услышать его сама. — Но мне пора жить своей жизнью, — Гарри глубоко вздохнул, чувствуя, как слёзы подступают к глазам. — Настоящей. Там, за стенами этой больницы, меня ждут люди. Том, Драко, Невил. Джинни. Сириус. Даже Дурсли. Им нужен я — настоящий, не тот, который прячется в своих фантазиях. Они ждут меня. И я не могу их подвести. Рон кивнул, сглатывая комок. Его веснушчатое лицо, всегда такое живое, сейчас было бледным и печальным. — Мы понимаем, Гарри. Мы всегда знали, что этот день настанет. Что когда-нибудь тебе придётся выбрать — нас или их. — Мы просто надеялись, что это случится не так скоро, — прошептала Гермиона, и слёзы покатились по её щекам, падая на каменные плиты моста. Гарри шагнул к ним. Обнял обоих сразу — в последний раз. Вдыхая запах, которого не было. Чувствуя тепло, которого не существовало. Зная, что через мгновение их не станет, и он останется один на этом мосту, в этом разрушенном мире, который сам же и создал. — Спасибо вам за всё, — сказал он, уткнувшись лицом в рыжие волосы Рона, в каштановые пряди Гермионы. — За то, что не дали мне сойти с ума окончательно. За то, что были рядом, когда больше никого не было. За дружбу. За верность. За всё. — Иди, — Рон легонько подтолкнул его, высвобождаясь из объятий. Его глаза были красными, но он улыбался — той самой улыбкой, которая всегда поднимала Гарри настроение. — Иди и живи, Гарри. Живи за нас тоже. — Мы будем с тобой, — добавила Гермиона, вытирая слёзы. — Не здесь, не так, как раньше. Но в твоей памяти, в твоём сердце — всегда. Часть тебя навсегда останется с нами. Гарри разжал руки, сделал шаг назад. Посмотрел на Бузинную палочку в своей руке — символ власти, которая ему никогда не была нужна. Разломал её пополам. Сухой треск расколол тишину. Обломки полетели в пропасть, исчезая в темноте. — Всё кончено, — сказал он, глядя им в глаза в последний раз. — Прощайте. Я не вернусь. Никогда. Они улыбнулись — печально, но светло, той улыбкой, с которой провожают близких в дальнюю дорогу, зная, что больше не увидятся. И начали таять, растворяться в воздухе, как утренний туман над озером. Сначала Рон, потом Гермиона — медленно, неохотно, но неизбежно. — Будь счастлив, Гарри, — донеслось из пустоты. А Гарри закрыл глаза и шагнул в пропасть. — ...арри! Гарри, ты с нами? Он открыл глаза. Над ним склонились Том, Драко и Невил. Все трое взволнованные, но улыбающиеся — той особой улыбкой, когда видишь, что близкий человек возвращается оттуда, откуда не все возвращаются. — Ты был там долго, — сказал Том, сжимая его руку. Его пальцы были тёплыми, живыми — лучшее доказательство реальности. — Мы уже начали волноваться. Драко хотел бежать за Снейпом. — Я не хотел, — фыркнул Драко, но в его голосе слышалось облегчение. — Я просто думал, что может стоит. На всякий случай. — Ты бежал, — спокойно возразил Невил. — До двери. Потом вернулся. — Предатель, — буркнул Драко, но беззлобно. Гарри рассмеялся. Впервые так легко, свободно, без надрыва и боли. Просто рассмеялся, глядя на своих друзей, на их перепалку, на их заботу, так неуклюже скрываемую за колкостями. — Я попрощался, — выдохнул он, чувствуя, как с души падает камень. — С ними. С Роном и Гермионой. Навсегда. — И как? — тихо спросил Том. — Грустно, — честно ответил Гарри. — Но правильно. Они согласились. Сказали, чтобы я жил за нас всех. Драко хлопнул его по плечу — чуть сильнее, чем надо, но это было даже приятно. — Молодец, Поттер. А теперь пошли есть, а то у меня живот сводит от голода и нервов. Я из-за тебя полдня не ел. — Полчаса, — уточнил Неввил. — Для моего организма это полдня, — парировал Драко. Гарри поднялся, всё ещё чувствуя лёгкую слабость, но внутри было спокойно и светло. Они пошли в столовую — вчетвером, как всегда. И по дороге Гарри поймал себя на мысли, что впервые за долгое время не ждёт, что из-за угла появятся Рон и Гермиона. Они ушли. Навсегда. И это было правильно. Больше эпизодов не было. Дни тянулись ровной чередой, наполненные маленькими радостями и обычными делами. Гарри просыпался, завтракал с Томом, ходил на терапию, обедал с Драко и Невилом, гулял по саду, смотрел телевизор, читал книги, разговаривал с друзьями. Обычная жизнь. Та, о которой он мечтал, сам того не зная. Снейп наблюдал за ним ещё две недели. Проводил тесты, беседы, проверки, заглядывал в глаза, слушал пульс, задавал одни и те же вопросы по кругу. Гарри отвечал терпеливо, без раздражения — он понимал, что Снейп просто делает свою работу, и делает её хорошо. Наконец, в холодный ноябрьский день, Снейп вызвал его в кабинет. — Поттер, — сказал он без обычной язвительности. Даже как-то... тепло, что ли. — Садись. Гарри сел. Сердце колотилось где-то в горле. Снейп открыл историю болезни, полистал, потом закрыл и отложил в сторону. Посмотрел на Гарри долгим, внимательным взглядом. — Я подписываю выписку, — сказал он. — Твоя динамика... удовлетворительная. Более чем удовлетворительная, если быть честным. За последние полгода — ни одного серьёзного эпизода. Последний был... — он заглянул в бумаги, — контролируемым, добровольным, и ты вышел из него сам. Без медикаментов, без изолятора. Это феноменальный результат. Гарри замер, не веря. Он знал, что это должно случиться, но услышать — совсем другое. — Но, — Снейп поднял палец, и этот жест был таким знакомым, таким привычным, что Гарри невольно улыбнулся, — ты будешь приходить на приём раз в три месяца. Будешь принимать лёгкие поддерживающие препараты — я выпишу рецепт. И если что-то пойдёт не так, если начнутся новые видения, тревога, депрессия — сразу звонить. Мне или Люпину. Не тянуть, не терпеть, не пытаться справиться самому. Понял? — Да, доктор Снейп. — Гарри кивнул. — Я всё понял. Спасибо. Снейп помолчал. Снял очки, протёр их, снова надел. Потом — впервые на памяти Гарри — протянул руку. — Ты проделал огромную работу, Поттер, — сказал он. Голос его звучал глухо, но искренне. — Большую, чем можешь себе представить. Я... — он запнулся, подбирая слова, — я горжусь тобой. Правда. Гарри пожал его руку. Рука была сухой, тёплой, крепкой. И в этом рукопожатии было больше, чем в любых словах. — Спасибо, доктор Снейп, — повторил он. — За всё. За то, что не сдались. За то, что верили, даже когда я сам не верил. — Живи уже, Поттер, — буркнул Снейп, отворачиваясь, но Гарри успел заметить, как дрогнули его губы в чём-то похожем на улыбку. Первая остановка — Тисовая улица. Машина Сириуса остановилась у знакомого дома, и Гарри вышел, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Он не был здесь с того самого визита, когда подслушал разговор Дурслей на кухне. С тех пор многое изменилось. Петунья встретила его на пороге. Она стояла, прижимая руки к груди, и по её щекам текли слёзы — она даже не пыталась их вытирать. — Гарри... — выдохнула она и бросилась к нему. Объятия были крепкими, тёплыми, пахнущими домашней выпечкой и чем-то родным, что Гарри не мог описать словами. Петунья плакала ему в плечо, приговаривая что-то бессвязное, а он стоял и чувствовал, как комок подкатывает к горлу. За её спиной маячил Вернон. Красный, взволнованный, он переминался с ноги на ногу, не зная, как выразить то, что чувствует. А когда Гарри отстранился от тёти и подошёл к нему, Вернон вдруг шагнул вперёд и обнял его — неуклюже, по-медвежьи, но искренне. — Сынок, — прогудел он, хлопая по спине. — Сынок... вернулся... А Дадли... Дадли просто сгрёб кузена в охапку и не отпускал минут пять. Он вырос ещё больше, раздался в плечах, но в глазах его была та же детская радость, что и в детстве, когда они играли вместе. — Братан! — ревел он, сжимая Гарри так, что рёбра хрустели. — Братан вернулся! Я знал! Я всегда знал, что ты вернёшься! Неделя пролетела как один день. Они с Дадли гоняли в приставки до поздней ночи, сражаясь в футбол и гонки, как в детстве. Смотрели фильмы — старые комедии, которые любили когда-то, и новые боевики, которые Дадли принёс из проката. Ели пироги Петуньи — бесконечные, разные, с разными начинками, и каждый был вкуснее предыдущего. Болтали до утра, лёжа на кроватях в комнате Дадли, как когда-то, много лет назад. Гарри узнал, что Дадли поступает в колледж, на автомеханика — он всегда любил возиться с машинами. Что у него появилась девушка, Эмма, милая и добрая, которая работает в кафе и печёт потрясающие кексы. Что он всё ещё держит тот плакат "С возвращением, братан" у себя в комнате — теперь в рамке, на самом видном месте. — Ты только не пропадай больше, ладно? — просил Дадли перед сном каждый вечер. — Я по тебе скучал. Все эти годы. Каждый день. — Не пропаду, — обещал Гарри. — Обещаю. Теперь мы будем видеться часто. Я приеду на каникулы. И ты приезжай к нам. — К вам? — не понял Дадли. — К Блэкам. Там теперь и мой дом. И Тома. Вы подружитесь, обещаю. Дадли кивнул, и в его глазах зажглась надежда. Через неделю выписали Невила. Гарри специально приехал в больницу, чтобы проводить друга. Они стояли в холле, глядя, как Невил, красный от смущения, прощается с медсёстрами и санитарами. Бабушка Августа приехала за ним лично. Сухая, прямая старушка с острым взглядом и твёрдой походкой, которая при виде внука вдруг расплакалась и обняла его так крепко, что Неввил покраснел до корней волос. — Мой мальчик, — шептала она, гладя его по голове. — Мой хороший. Я так ждала. Так ждала. — Бабушка, — смущённо бормотал Невил, — не при всех же... — А пусть все видят! — отрезала Августа, ничуть не смущаясь. — Я своего внука люблю, и плевать мне, кто что подумает! Невил уезжал счастливый, размахивая рукой из окна машины, пока она не скрылась за поворотом. А Гарри смотрел вслед и знал, что они увидятся очень скоро — Августа уже составила график визитов на полгода вперёд. Ещё через две недели настала очередь Драко. Андромеда Тонкс ждала у входа — высокая, статная женщина с тёплыми карими глазами и мягкой улыбкой. Она стояла, закутанная в длинное пальто, и смотрела на выходящего племянника с такой любовью, что Драко, обычно циничный и язвительный, растерялся. — Здравствуй, Драко, — сказала она просто и обняла его. Драко замер на секунду, а потом — впервые на памяти Гарри — обнял в ответ. Крепко, по-настоящему. — Домой, — сказала Андромеда, беря его за руку. Драко обернулся на прощание, поймал взгляд Гарри и кивнул. Без слов, но с обещанием — увидимся. Скоро. Обязательно. Том остался один. Дни тянулись мучительно медленно. Гарри не звонил — он был занят устройством своей новой жизни, встречами с семьёй, разговорами с Дурслями и Уизли. Неввил не писал — бабушка загрузила его домашними делами и подготовкой к экзаменам. Драко молчал — осваивался в новом доме, привыкал к Андромеде и Тонкс. Том сидел в пустой палате, глядя на кровать друга, на пустую тумбочку, на стену, где висела картинка, которую Гарри когда-то нарисовал. В голову лезли самые чёрные мысли. Они забыли. Бросили. Обещали, но не сдержали. Как все. Он уже настроился на очередной приют, на новую жизнь среди чужих людей, на вечное одиночество, которое стало его единственным спутником с детства. Уже начал мысленно собирать вещи, готовиться к переезду, когда Снейп вызвал его в кабинет. — Реддл, — сказал он сухо, но в его голосе было что-то... странное. — Выписка. Документы готовы. Выходи. Том вышел в холл, не глядя по сторонам. В голове было пусто и холодно. Сейчас его посадят в казённую машину и увезут в очередное серое здание, где он будет никому не нужен, где его будут терпеть, а не любить. На пороге стоял Регулус Блэк. Высокий, прямой, в военной форме, с непроницаемым лицом. Он посмотрел на Тома без улыбки — и это было даже привычнее, чем если бы он улыбался. Коротко кивнул и сказал только два слова: — Пошли. Домой. Том молча сел в машину. Всю дорогу молчал, глядя в окно на проплывающие улицы, дома, деревья. Регулус тоже не говорил ни слова. Только включил какую-то спокойную музыку — классику, кажется, Баха — и изредка поглядывал на Тома в зеркало заднего вида. Они подъехали к площади Гримо. Том вышел, сделал несколько шагов к двери, и вдруг... — СЮРПРИЗ! Дверь распахнулась с такой силой, что едва не слетела с петель. Из дома хлынул поток света, музыки, криков, смеха. Воздушные шары взметнулись к небу, конфетти посыпалось на голову разноцветным дождём, и чьи-то руки потащили Тома внутрь, в этот водоворот тепла и радости. Том замер, не веря своим глазам. Вся гостиная была заполнена людьми. Гарри — сияющий, счастливый, с огромным плакатом "С возвращением, брат" в руках. Драко — улыбающийся, с коробкой подарков, перевязанной золотой лентой. Невил — красный от смущения, но счастливый, с каким-то растением в горшке, которое он тут же попытался вручить Тому. Сириус, Регулус, Вальбурга. Молли и Артур Уизли, оба в фартуках, видимо, только что от плиты. Фред, Джордж, Рон, Джинни — все улыбались, махали руками, кричали что-то приветственное. Даже Дурсли были здесь — Петунья вытирала слёзы кружевным платочком, Вернон прятал смущение за громким "ну, вообще-то мы просто мимо проходили, зашли на огонёк", а Дадли размахивал ещё одним плакатом, на котором корявыми буквами было выведено: "Добро пожаловать в семью, Том!" — С днём выписки! — заорали близнецы хором, и в воздух взлетели очередные хлопушки, осыпая всех конфетти и серпантином. Хедвиг — белая с чёрными крапинками кошка, которую Гарри всё-таки уговорил Снейпа отдать после долгих переговоров и двадцати семи подписанных обязательств — спикировала Тому на плечо откуда-то сверху и ткнулась мокрым носом в щёку, громко мурлыча. Том стоял посреди этого бедлама, этого тепла, этого счастья, этого невероятного, невозможного для него изобилия любви — и чувствовал, как по щекам текут слёзы. Он даже не пытался их вытирать. — Вы... вы не бросили, — прошептал он, и голос его сорвался. — Вы пришли. Все. — Идиот, — Гарри подошёл и обнял его — крепко, по-братски, прижимая к себе так, будто боялся, что Том снова исчезнет. — Мы же братья. Помнишь? Ты теперь Блэк. Это навсегда. — Помню, — выдохнул Том в плечо друга, чувствуя, как слёзы текут и текут, и не в силах их остановить. Драко и Невил присоединились к объятиям — вчетвером они стояли посреди гостиной, обнявшись, и это было лучше любого лекарства, любой терапии, любых таблеток. Вокруг гремел праздник. Кто-то кричал тосты, кто-то запустил очередную хлопушку, Вальбурга командовала накрывать на стол, Петунья спорила с Молли, чей пирог лучше, а близнецы уже разыгрывали кого-то из ничего не подозревающих взрослых. А Том стоял в кругу самых близких людей и плакал. Впервые в жизни — от счастья. Потом был ужин. Огромный стол, за которым едва уместились все приглашённые. Гарри сидел между Джинни и Томом, Драко и Невил напротив, рядом с близнецами, которые то и дело подсовывали им какие-то подозрительные конфеты. Рон, наконец успокоившись и приняв тот факт, что его сестра встречается с его другом, травил байки про детство — как они с братьями чуть не спалили сарай, как Фред подложил лягушку в кровать Перси, как Джордж впервые попробовал пиво и заснул в курятнике. Сириус и Регулус спорили о футболе, Вальбурга ворчала, что они "позорят семью при гостях", но в её глазах светилась такая любовь, что споры были только прикрытием. Артур с увлечением рассказывал Вернону о своей коллекции старых радиоприёмников, и Вернон, к удивлению всех, слушал с искренним интересом. Молли и Петунья, забыв о спорах, обсуждали рецепты и обменивались кулинарными секретами. Даже Снейп заглянул — "на минуту, только проверить, как пациенты адаптируются". Застрял на три часа, был разыгран близнецами (из его стетоскопа вылетела бабочка), но, к удивлению всех, не разозлился, а только покачал головой и спрятал улыбку в воротнике. И даже Люциус Малфой прислал корзину с фруктами — огромную, роскошную, с экзотическими плодами, которые никто из присутствующих никогда не видел. К корзине прилагалась короткая записка, написанная изящным почерком: "Драко. Мы всё ещё надеемся на разговор. Но если нет — хотя бы знай, что мы следим за тобой. Гордимся". Драко долго смотрел на записку, вертел в руках, потом аккуратно сложил и убрал в карман. — Может, когда-нибудь, — сказал он тихо, глядя куда-то в сторону. — Когда-нибудь, — согласился Гарри, кладя руку ему на плечо. А Том сидел в углу дивана, прижимая к себе Хедвиг, которая мурлыкала как трактор, и смотрел на эту суматоху. На людей, которые спорили, смеялись, ели, дарили подарки, перебивали друг друга, обнимались, ссорились и мирились. На свою новую семью. — Том, иди сюда! — позвал Регулус из-за стола. — Тост за тебя! Том подошёл. Взял в руки бокал с соком (Вальбурга строго следила, чтобы алкоголя не было ни капли). Посмотрел на всех этих людей — на Гарри, на Драко, на Невила, на Сириуса, на Регулуса, на Вальбургу, на Уизли, на Дурслей, даже на Снейпа, который делал вид, что рассматривает картину на стене. — Я... — начал он и запнулся. Слова давались тяжело, как всегда. Но теперь он знал, что может не бояться — его поймут. — Я никогда не знал, что такое семья. Думал, это просто слово. Красивое, но пустое. А теперь... — он обвёл взглядом комнату, — теперь я знаю. Спасибо вам. Всем. За то, что приняли. За то, что не бросили. За то, что научили меня чувствовать. За то, что дали дом. — За Тома! — гаркнул Дадли, и все подхватили. Поздно ночью, когда гости разошлись, а дом постепенно погружался в тишину, Гарри и Том сидели на крыльце. Хедвиг устроилась на перилах, глядя на луну и изредка поводя ушами. — Страшно? — спросил Гарри, глядя на звёзды. — Немного, — честно ответил Том. — Не привык к такому количеству... счастья. Всю жизнь боялся, что оно исчезнет, как только я к нему привыкну. — Не исчезнет, — твёрдо сказал Гарри. — У нас вся жизнь впереди. И мы будем строить это счастье сами. Каждый день. Том посмотрел на друга. На человека, который вошёл в его жизнь случайно, а стал самым важным. — Знаешь, когда я ударил того старика кружкой, я думал, что просто защищаю тебя, — сказал он тихо. — А оказалось — защищал себя. Свою семью. Сам того не зная. — Дурак, — улыбнулся Гарри. — Мы всегда были семьёй. Просто не знали об этом. Теперь знаем. Они сидели молча, глядя на звёзды. В доме гремела посуда — Петунья и Молли мыли её, устроив соревнование, кто быстрее и чище. Сириус и Регулус спорили о чём-то в гостиной, периодически взрываясь смехом. Драко и Невил пытались угомонить близнецов, которые требовали продолжения банкета, но уже без взрослых. — Гарри, — вдруг сказал Том. — М? — Спасибо, что не сдался. Что боролся. Что вытащил нас всех. Гарри повернулся к нему. В свете луны его глаза блестели. — Это вы меня вытащили, — сказал он. — Каждый. Ты, Драко, Невил. Без вас я бы давно утонул в своих зелёных вспышках. Вы были моим якорем. Они помолчали. — Завтра поедем к морю? — предложил Том. — Сириус говорил, тут недалеко, часа два езды. — Давай. И Хедвиг возьмём. Пусть полазает по скалам, половит мышей. Хедвиг, услышав своё имя, дёрнула ухом и довольно замурлыкала. А внутри дома, за стеклом, стояла Вальбурга и смотрела на двух мальчишек, сидящих на крыльце. На своих внуков. На свою семью, которую она обрела на склоне лет, хотя и не кровную. — Хорошие у вас дети. — сказала она подошедшему Регулусу и Сириусу. — Наши, мама. — Регулус обнял её за плечи. — Общие. Навсегда. Вальбурга кивнула и улыбнулась — тепло, по-настоящему, той улыбкой, которую берегла только для самых близких. Осень заканчивалась. Впереди была зима, первый снег, Рождество, которое они встретят все вместе. Новый год, новые надежды, новые планы. Впереди была целая жизнь — с её трудностями, радостями, ссорами и примирениями. Но сейчас, в этот момент, всё было идеально. Потому что они были вместе.