Я — вода

Можно ли мне уйти,

не затворив дверей?

Ветер сырой впустив

в комнаты и постель.

Не написав картин,

не сочинив роман.

Можно ли мне уйти,

но не сойти с ума?

Но не сойти с тропы

выбранной наперёд,

чтобы ботинки в пыль,

чтобы пиджак вразмёт.

Чтобы забылось всё,

что оставляю здесь:

песни глубоких вод,

запах знакомых мест.

Вверить свою судьбу

мудрости древних звёзд.

Соль собирая с губ -

влагу счастливых слёз,

следовать по пятам

гибнущих Атлантид.

Может быть где-то там

сердце моё стучит?

Глава 10.

      Прошла пара месяцев. Суна сделала всё, как он сказал. Она исчезла. Ферит не интересовался её жизнью, не спрашивал о ней у Сейран. Он жил по инерции. От него ждали эскизы для новой коллекции и он рисовал. Почему-то в узорах снова и снова появлялись извилистые линии, волны, капли, отражения. Он сам не замечал, как рука выводит эти водные символы, пока не смотрел на готовый лист. Раздражался и рвал. Но на новом листе повторялось то же самое.       Утро в особняке проходило как обычно. Он пил кофе, отстранённо глядя в окно. Сейран, теперь студентка, вечно пропадавшая на парах, и невестка Асуман листали свежий глянцевый журнал. До него доносились обрывки их оживлённого обсуждения. Он автоматически отфильтровывал шум. Пока не услышал её имя.       «Суна» — это слово пробило его отрешённость.       Он даже не повернул головы, но взгляд машинально скользнул в их сторону. Сейран показывала Асуман разворот. И он увидел.       Фото. Стильная, дорогая фотосессия. Она была в одежде какого-то молодого дизайнера. Но это не главное. Главное — она сама.       Новый образ. Волосы, всегда такие длинные, теперь едва доходили до ключиц. Чёлка. Черты лица стали резче, взгляд смотрел в объектив прямо, уверенный, чуть насмешливый. Она улыбалась, но это не была та робкая улыбка из прошлого. Это была улыбка человека, который знает себе цену. Она совсем не походила на ту Суну, которую он знал. Но это была она. Только будто отшлифованная, закалённая, собранная заново.       В груди что-то сжалось — не боль, а внезапная, полная пустота, в которую провалились все его попытки забыть. Он думал, она исчезнет, растворится, станет воспоминанием. А она вернулась. Но не в его мир. В какой-то другой. На глянцевые страницы.       В этот момент в столовую спустился Халис.       — Вечером ужин в ресторане «Левант». Кайя с матерью возвращается из Лондона. Всем присутствовать, — объявил дед ровным, деловым тоном, не терпящим возражений.       Кайя. Надоедливый кузен. Внук деда от незаконнорожденной дочери. Человек, который жил вне их системы. Носил кожаные куртки, ездил на мотоцикле, не играл по правилам деда. Не бабник, но бунтарь по сути. Тот, кто бунтовал не как Ферит — показными скандалами, а по-настоящему, просто игнорируя условности. И этот человек собирался войти в их семью и компанию.       Раздражение, острое и мгновенное, вспыхнуло в Ферите. Но теперь к нему добавилось что-то новое — тревожное предчувствие. Он соединил в голове две точки: публичное преображение Суны и возвращение этого несистемного человека. Мир, который он пытался заморозить, начал двигаться без его участия. И это движение он не мог контролировать.

***

      Ресторан «Левант» был погружён в дорогую, неестественную тишину. Весь зал — только для них. Бронза, бархат, приглушённый свет. Семья, расставленная, как дорогая сервировка: Сейран нервно теребила салфетку, Асуман украдкой проверяла телефон. Сам дед восседал во главе стола, непроницаемый, как монумент. Ферит отхлёбывал воду, ощущая её холодной пустотой внутри. Он находился здесь физически, в костюме, который внешне сидел идеально , но внутри ощущался тесной униформой. Мозг его был пуст и гулок, как раковина, в которой слышно лишь эхо собственного безразличия.       Дверь открылась.       Первой вошла Нюкхет — элегантная, с острым, оценивающим взглядом. За ней — Кайя. И Ферит едва не подавился водой. Кожаная куртка поверх чёрной водолазки. Кузен просто надел не костюм — это был вызов, намеренное пренебрежение, граничащее с издевательством. Кайя вошёл с непринуждённостью хозяина, кивнул деду, и в его улыбке не было ни капли подобострастия. Бунт по-взрослому. Ферит почувствовал знакомое раздражение, едкую зависть к этой свободе, которую он сам лишь изображал скандалами.       А потом взгляд его скользнул дальше.       Она вошла следом, не как тень, а как часть их группы. Девушка. Высокая, в слитном вечернем комбинезоне из чёрного бархата, обрисовывающем каждую линию: бесконечные ноги, хрупкая талия, смелое, но не вульгарное декольте. Стрижка до ключиц ледяным каскадом обрамляла скулы. Силуэт был безупречен, дерзок, дорог. Рефлекс сработал раньше мысли. Его взгляд, отточенный годами, машинально провёл по фигуре, оценивая, как дорогой товар. Красиво. Очень. Не в его вкусе, но… мастерски сделанный образ.       И только потом, с опозданием на удар сердца, он поднял глаза на её лицо.       Мир сузился до точки. Звуки ресторана — тихий звон хрусталя, шёпот — отступили, заглушённые внезапным гулом в ушах, будто под водой. Лёгкая усмешка на её губах застыла, глаза, наведённые тушью, были широко открыты. Суна.       Это была не та Суна, что ушла из его квартиры утром, после той ночи — отказавшись от всего, что он предлагал. Не та, что смотрела с глянцевых страниц. Это была версия «два — ноль», закалённая в огне и пришедшая сюда. И она смотрела прямо на него. Нет. Через него. На его семью. На Халиса. На Сейран, которая замерла, выпустив салфетку из рук.       В его голове сорвало крышу. Мысли, хаотичные и панические, понеслись вихрем, пытаясь выстроить логику там, где её не было.       Она с Кайей. Она пришла с ним. Месть. Это план. Она хочет унизить их всех, выставив напоказ свою новую жизнь. Она использует этого байкера-выскочку, чтобы втереться обратно и нанести удар.       Она пришла за мной. За всеми нами.       Его пальцы вцепились в холодный хрусталь бокала, чтобы не выдать дрожь, которая рвалась наружу. Он искал в её глазах злорадство, холодный расчёт, торжество. Но находил только… шок. Такой же глубокий, парализующий, как его собственный. Её взгляд метнулся от Халиса к Сейран, к Асуман, и в нём не было плана. Была паника. Белая, чистая, неподдельная паника человека, попавшего в ловушку. Она тоже не знала. Не ожидала.       Это открытие ошеломило его сильнее всего. Значит, не план. Не месть. Она попала сюда случайно. Так же, как когда-то попала в его жизнь. Это был рок, шутка судьбы, безумная, кошмарная ирония.       И в этот миг Кайя, небрежно положив руки в карманы своих брюк, обвёл взглядом стол. Его голос, спокойный и уверенный, разрезал напряжённую тишину, как лезвие.       — Халис-ага, — сказал он, и в его тоне звучало формальное уважение без подобострастия. — Дорогая семья. Я вернулся не с пустыми руками, не один. Я хочу познакомить вас с человеком, который изменил моё представление о жизни. — Он мягко коснулся руки Суны, и Ферит увидел, как она едва заметно вздрогнула. — Со своей невестой. Это Суна.       Время остановилось. Слово «невеста» повисло в воздухе, тяжёлое и нереальное, как обломок метеорита. Ферит увидел, как кровь отлила от лица Суны, оставив кожу фарфорово-белой. Увидел, как глаза Сейран стали размером с блюдца. Увидел, как тонкие брови Халиса медленно поползли вверх — высшая степень изумления.       А внутри у него самого всё рухнуло. Не осталось ни злости, ни анализа, ни планов. Осталась только зияющая пустота — абсолютная, ледяная, оглушающая. Кайя сказал это. Невеста.       Его вода, которую он вытолкнул из своего сосуда, нашла себе другую форму. Совершенно новую. И эта форма теперь смотрела на него глазами полными такого же немого ужаса, как и у него самого. Они были связаны этим шоком. Связаны навеки. И между ними, улыбаясь, стоял Кайя в своей проклятой кожаной куртке.

***

      Перед зеркалом в лифте «Леванта» отражалась чужая женщина. Суна Шанлы. Модель. Невеста Кайи. Линии бархатного комбинезона были безупречны, стрижка — острым лезвием, отсекающим прошлое. Внутри — тишина и холодная концентрация. Она готовилась к битве за место в новой системе, к оценивающим взглядам, к тонкой игре с влиятельной семьёй Кайи. Она была готова ко всему. Кроме этого.       Дверь открылась.       И мир, который она так тщательно собирала по кусочкам за эти месяцы, рассыпался в одно мгновение. Без звука, как падающее стекло.       Первое, что уловили ее органы восприятия — знакомый запах. Дорогой парфюм, смешанный с ароматом старых денег и скрытого напряжения. Потом — свет, мягкий и льстивый, выхватывающий из полумрака зала знакомые силуэты.       Сейран. Сестра. Её глаза, всегда такие живые и острые, стали круглыми от непонимания, в них мелькнула паника, которую Суна узнала мгновенно — ту же панику она видела в ночь свадьбы, когда в дверь постучала Пелин.       Асуман. Вечно витающая в облаках, теперь застывшая с телефоном в руке, её взгляд метался от Суны к Сейран и обратно, пытаясь сложить пазл, который не складывался.       И тогда её взгляд, скользнув дальше, нашёл ось этого мира. Массивное кресло. В нём — Халис Корхан. Его присутствие наполняло зал, как тяжёлый, плотный воздух перед грозой. Его взгляд — всевидящий, неумолимый, оценивающий — упал на неё, и Суна почувствовала, как под бархатом по спине пробежал ледяной озноб. Это был не взгляд будущего родственника. Это был взгляд судьи, видящего всё.       Мысли в голове перемололись в кашу, потом резко, с болезненной ясностью, встали на место. Кайя. Его влиятельная семья. Корханы. Имя прозвучало в сознании не словом, а приговором. Она не проверила. Она так яростно открещивалась от всего, что было связано с тем миром, что даже не спросила. Она была просто Суна. Суна, которая начинала с нуля и не думала о деталях. Глупая. Наивная. Проклятая.       Почва ушла из-под ног. Пол под дорогими туфлями стал зыбким, как палуба во время шторма. Она стояла ровно и твердо, как перед камерой на съёмках, — плечи отведены, поза безупречна, лёгкая, ничего не значащая полуулыбка застыла на губах. Это был автоматизм, выученный до совершенства. Внутри же всё было парализовано. Я попала обратно. В самое сердце кошмара.       И тогда, почти против воли, её взгляд, словно магнитом, потянуло к нему. К Фериту. Он сидел, вцепившись в бокал, его лицо было бледным, а глаза... В его глазах не было привычной насмешки, высокомерия, скучающего превосходства. Там был шок. Чистый, неприкрытый, животный. Такой же, как у неё. В этой секунде между ними не было прошлого, ненависти, боли. Было лишь зеркальное отражение одного и того же ошеломляющего осознания: этого не может быть.       Звук голоса Кайи донёсся до неё сквозь густой туман в голове. «Невеста». Слово повисло в воздухе, тяжёлое и нереальное. Тишина после него была оглушительной. Суна чувствовала, как маска уверенности, её новый доспех, вот-вот даст трещину, обнажив ту самую «испуганную лань», которую она думала, что похоронила навсегда.       И тут — движение. Сейран. Она не застыла, не отвернулась. Она двинулась к ней. Её объятия за плечи были не притворными, не светскими. Они были тёплыми, крепкими, настоящими. И её голос, звонкий и ясный, прорезал ледяную тишину, как нож масло: «Кто бы мог подумать, что наш Кайя — это кузен моего мужа!»       Мозг Суны, лихорадочно искавший хоть какую-то логику в этом хаосе, ухватился за эту соломинку. Кузен. Просто кузен. Не мистика, не злой рок, а простая, бытовая, идиотская случайность. Она так хотела отрезать прошлое, что отрезала и здравый смысл.       Пока Сейран смеялась с Кайей, лёгко обыгрывая абсурд ситуации, Суна чувствовала на себе взгляд. Тот самый. Холодный, аналитический, пересчитывающий. Взгляд Халиса. Он оценивал не только её внешний вид. Он оценивал метаморфозу. Сравнивал ту, прежнюю Суну — ту, что дрожала на помолвке и ушла из его дома, — с этой: пришедшей в его логово на руке внука-бунтаря.       Она повернула голову и встретила его глаза. Голос, который прозвучал, был не её прежним, робким шёпотом, и не ледяным шепотом стратега. Это был низкий, ровный, уверенный голос женщины, которая прошла через огонь и знает себе цену. Голос, который она обрела в одиночестве.        — Халис-ага.       Старик медленно кивнул. Его лицо оставалось непроницаемой маской, но в глубине глаз что-то промелькнуло — не удивление, а переоценка стратегической обстановки. Его ответ был выверен, как удар шпаги:       — Невеста, значит. Что ж. Девушки из твоей семьи хорошо влияют на моих внуков.       И последняя фраза. Та, что поставила жирную, неизгладимую точку: — С возвращением в семью, девочка.       Не «в наш дом». Не «к нам». В семью. Формальное, бесповоротное, публичное признание. Но прозвучало это не как благословение, а как приговор. Как констатация факта: твой побег закончился. Ты вернулась. На других условиях, в другом качестве, но ты внутри системы.       Она почувствовала, как рука Кайи слегка сжимает её локоть — жест поддержки, одобрения. Он видел лишь красивую картину: его невеста достойно принята в лоно семьи. Он не видел подводных течений, мин, оставленных прошлым.       Суна повернула к нему голову и улыбнулась. Это была не та улыбка, что была в лифте. Это была новая улыбка. Тонкая, осознанная, с лёгкой тенью печали в уголках губ. Улыбка архитектора, который только что обнаружил, что фундамент его нового здания проложен прямо над вулканом. Паника, стыд, ужас были загнаны глубоко внутрь, в ту самую пустоту, которую она когда-то увидела во Ферите. Теперь она сама наполняла эту пустоту холодной, железной решимостью.       Она вернулась. Не по своей воле. Судьба, ирония, слепая случайность — неважно. Факт был налицо. Теперь ей предстояло выжить здесь — уже навсегда. И на этот раз у неё не будет ни Абидина с ключами, ни возможности просто уйти. На этот раз поле боя было её домом. А противники — её новой семьёй.       Слова деда ударили в тишину, как молот, вбивающий гвоздь в крышку гроба. «С возвращением в семью, девочка». Ферит ощутил этот удар физически — где-то под рёбрами, в том самом месте, где несколько месяцев назад образовалась пустота. Но теперь в пустоту хлынуло нечто новое — ледяной ужас.       Потому что в тоне Халиса не было ни капли снисхождения или насмешки. Была констатация факта, граничащая с признанием. Дед принял её. Не как нежеланную родственницу, не как досадную необходимость, а как игрока, вернувшегося за стол по праву. Игра изменилась. Раньше Суна была его личной проблемой, его грехом, его «водой», которую можно было выплеснуть. Теперь она стала частью ландшафта семьи. И Халис, этот вечный ценитель силы в любых её проявлениях, отдал ей дань уважения. Он уважает её. Эта мысль была настолько чужеродной и пугающей, что Ферит едва не поперхнулся водой.       А потом он увидел, как Кайя придвигает к ней стул. Медленно, почти церемонно. Его рука на мгновение коснулась её спины — жест интимный, защищающий, собственнический. И Суна приняла это. Она села, и Кайя опустился рядом, создав с ней единый, неприступный фронт. Ферит поймал себя на том, что его пальцы белеют на хрустальном бокале.       — Что будешь? — спросил Кайя, и в его голосе была та самая непринуждённая нежность, которой не бывает в их семье.       — Только кофе, завтра съёмка, — ответила Суна. Её голос был ровным, профессиональным. Она говорила с ним на их общем языке — языке людей, у которых есть работа, график, цели. Языке, на котором Ферит с дедом говорили только об эскизах, которые он потом рвал.       И тут, как коршун, учуявший слабину, впилась Ифакат. Ферит видел, как её взгляд всё вечер скользил по Суне, оценивая, взвешивая, ища слабое место. И нашла. Она помнила. Конечно, помнила. Она видит мир только через призму унижений и расчёта. И в её извращённой логике нынешняя уверенность Суны и внимание Кайи не могли быть случайностью — только холодным, заранее спланированным реваншем.       — Только не урони кофе, как в прошлый раз, невестка. — Голос Ифакат прозвучал сладко, почти заботливо, но каждый в этом зале, выросший в атмосфере отравленных игл, услышал в нём яд.       Ферит увидел, как напряглись плечи Суны под бархатом. Микроскопическое движение, которое он узнал бы из тысячи. То самое напряжение, с которым она когда-то стояла перед ним, готовясь вылить шампанское. В нём вспыхнула мгновенная, иррациональная ярость — не к Ифакат, а к Суне.       Не смей показывать слабость. Не смей дать им повод.       — Что за история с кофе? — спросил Кайя, и в его вопросе не было насмешки, а лишь спокойное, заинтересованное любопытство. Как будто он собирал пазл её личности и нашёл недостающий фрагмент.       Ифакат, торжествуя, не дала ей и слова сказать.       — Ты не знал? Суна и Ферит были помолвлены, должны были пожениться.       Воздух в зале загустел. Все взгляды, кроме взгляда Халиса (который наблюдал, как паук в центре паутины), устремились к Суне. Ферит замер, чувствуя, как на него накатывает прилив горячего стыда и бессильной злобы. Его прошлое, его позор, его глупый, капризный выбор, перевернувший всё, — всё это сейчас вывалят на стол, как грязное бельё, перед этим выскочкой в кожаной куртке. Перед её новым женихом.       Но Суна не опустила глаз. Она выпрямилась. И Ферит увидел, как вода, наконец, обрела свою окончательную форму — лёд. Прозрачный, твёрдый, негнущийся и смертельно опасный.       — Не были помолвлены, — прозвучал её голос, сдержанный и ровный, как лезвие. — Помолвка не состоялась. То была договорённость семей. Но, как видишь, всё изменилось, и замуж вышла Сейран.       Каждое слово было отточенным ударом. Она не отрицала факт. Она переопределяла его. Сводила на нет. «Договорённость семей» — безликая, деловая сделка. «Не состоялась» — фиксация изменений в плане, а не трагедии. И главное — «вышла Сейран». Она сделала Сейран субъектом действия, вычеркнув его каприз как значимое событие.       Кайя кивнул. Не с осуждением, не с насмешкой. С пониманием. Но это было не то понимание, которое рождается из сплетни. Оно было глубоким, личным, опирающимся на общее знание. Кайя тихо сказал:       — Так вот что делает ваш отец…       И Ферит почувствовал, как почва окончательно уходит из-под ног. Потому что это не было о той конкретной помолвке — о чём-то другом. О чём-то, что Кайя знает о Суне, Сейран и их отце. О каком-то их общем, тайном знании о Казыме Шанлы, его методах, его «деле». О той самой «провинциальной грязи», которую Ферит всегда презирал, но которая, оказывается, стала основой для понимания между Кайей и Суной. Между ними была общая тайна, общая рана, общий язык, и он, Ферит, был от него отрезан.       — Да, — просто ответила Сейран. Без колебаний. Её голос прозвучал чётко, не как подтверждение общеизвестного факта о помолвке, а как подтверждение этого скрытого знания. Она кивнула Кайе, и в этом кивке была целая история: «Да, ты правильно понял. Да, это так. И я это знаю».       И вот тогда Ферита накрыло прозрение, куда более страшное, чем ярость или стыд.       Сейран знала. Она знала о чём-то, чего не знал он. О чём-то, что Суна рассказала Кайе и, видимо, ей. За те месяцы, пока он пытался забыть, пока он жил в своей изоляции, они строили свой союз на фундаменте правды, от которой он был отгорожен. Суна доверила Кайе (и, видимо, Сейран) какую-то часть своего прошлого, своей боли, своих расчётов — ту часть, которую она никогда не доверила бы ему.       Его жена и та женщина, которую он считал своей личной катастрофой, оказались сообщницами в знании, которое его исключало. Кайя, этот чужак, получил доступ к тайнам «девушки-воды», в то время как он, Ферит, который был с ней в одной постели, оставался в неведении о самых важных вещах в её жизни.       Он сидел за столом, чувствуя себя не просто одиноким, а слепым. Он пытался играть в игру, даже не зная, что основные правила и расклад сил были давно обсуждены и утверждены другими игроками без его участия. Его прошлое с Суной теперь принадлежало не ему, а этому странному триумвирату: Суне, Кайе и Сейран. Они переписали его, вынесли ему приговор, и теперь спокойно пили кофе, в то время как он, Ферит Корхан, был всего лишь персонажем из их общей, хорошо понятной им истории, которой ему никогда не узнать до конца.

***

      Искренность Асуман, тёплый, материнский взгляд Гюльгюн — они были как мягкие полотенца, которыми можно было вытереться после ледяного душа слов Халиса. Но главным якорем, как всегда, была Сейран. Не её оживлённая болтовня с Кайей, а те мгновения, когда их взгляды встречались. Молчаливый, твёрдый кивок. «Я здесь. Мы вместе». Это успокаивало. Это давало почву под ногами там, где пол вот-вот должен был разверзнуться.       Но Суна не обманывалась. Она видела остро отточенный взгляд Ифакат, скользивший по ней, будто ищущий место для укола. Видела сдержанную, аналитическую настороженность Нюкхет. В глазах матери Кайи не было ни капли тёплого любопытства — лишь холодная оценка новой переменной в уравнении её сына. «Модель. Невестка-модель. Проблема, а не союз».       Поэтому она играла. Как перед камерой. Отточенные повороты головы, чтобы луч света ловил скулу. Лёгкие, ничего не значащие улыбки в ответ на дежурные вопросы. Она была Суной с обложки, безупречным продуктом собственного пересоздания. Этот образ был её крепостью.       Но в редкие секунды, когда взгляды всех были прикованы к Кайе или Халису, крепость давала трещину. Из глубин поднималась тихая, тоскливая волна. Она вспоминала не Ферита — не его насмешку, не его ярость, не его пустоту. Она вспоминала тот единственный момент, когда они были не врагами, не стратегами, а просто мужчиной и женщиной. Вспоминала нежность, в которую не верила, и близость, которая обожгла. Вспоминала, как физически прекрасно было потерять себя, и как эмоционально — всё равно остаться одной наутро. Это было как голубое платье в бутике Антепа: ослепительный образ возможной, но не случившейся жизни. Только в тысячу раз больнее. Потому что она его примерила. И оно оказалось не по размеру.       Вибрация телефона в клатче стала спасением. Она извинилась, встала, чувствуя, как взгляд Ифакат следует за ней, будто записывая в протокол: «Невестка выходит без разрешения».       Лобби ресторана было другим миром. Прохладным, тихим, безличным. Она вздохнула полной грудью, впервые за вечер. Разговор с менеджером был коротким, деловым, ясным. Мир, где всё решали контракты, графики и её собственная работа. Чистый, понятный, контролируемый мир.       Возвращаться в зал… Ноги отказывались повиноваться. Она стояла у высокого окна, глядя на ночной город, чувствуя, как маска прилипла к коже, превратившись в панцирь.       Она узнала шаги за спиной. Не по ритму — по ощущению. По тому, как воздух вокруг сгущался и наэлектризовывался. Она узнала их ещё до того, как обернулась.       Ферит. Он стоял без привычной брони сарказма, без маски скучающего превосходства. Его лицо казалось обнажённым. Усталым. И на этом фоне — лёгкий, солоноватый оттенок печали. Не злобы. Не насмешки. Печали. Та самая эмоция, которую он всегда хоронил под тоннами цинизма.       Он смотрел на неё, и в его взгляде не было прежней игры. Был только прямой, мучительный вопрос.       — Это действительно случайность? Или…       Он не договорил. Но дополнение висело в воздухе, тяжёлое и невыносимое: «…или ты пришла сюда специально? Для мести? Чтобы показать, что нашелся кто-то, кто взял то, что я выбросил?»       Суна посмотрела на него. На этого человека, который был и её самой страшной ошибкой, и самым острым переживанием. В её груди что-то дрогнуло — старый шрам, напоминающий о себе непогодой. Но голос, когда она заговорила, был тихим и таким же обнажённым, как его взгляд.       — Или что, Ферит? — спросила она, не отводя глаз. — Думаешь, у меня хватило бы сил… или желания… строить такую многоходовку? Просто чтобы оказаться за одним столом с тобой и твоим дедом?       В её голосе прозвучала не злоба, а горькая усталость. Усталость от самого предположения, что её жизнь всё ещё вращается вокруг него.       Она сделала паузу, давая ему вглядеться в её искренность.       — Я вышла за дверь тогда, чтобы больше никогда не возвращаться. Искала новую дверь и нашла. То, что эта дверь оказалась той же самой… — она чуть заметно пожала плечами, — это не моя ирония. Это твоя. Или судьбы. Не знаю. Но моя жизнь сейчас — там. — Она кивнула в сторону невидимого зала, где остался Кайя. — И она не про тебя. Но теперь нам нужно сосуществовать какое-то время, а не копаться в прошлом.       Она говорила правду. Самую чистую и самую страшную для него правду. Она не пришла мстить. Она просто жила. И его мир, против её воли, снова оказался на её пути.       — Сосуществовать? — его голос прозвучал низко и непривычно глухо, без привычной язвительной нотки. Он будто проверял это слово на вкус и находил его горьким. — Ты думаешь, это так просто? Ты войдешь в эту дверь как невеста моего кузена, а я должен буду каждый день видеть, как ты…       Он запнулся, не в силах договорить.        Как ты улыбаешься ему. Как твоя рука лежит на его руке. Как ты стала частью этого дома, но не через ту дверь, которую я тебе так и не открыл.       — Мои планы тоже не включали этого, — выдавил он наконец, и в его словах прорвалась та самая, тщательно скрываемая ярость от собственного бессилия. — Но ты здесь. И эта случайность… она слишком идеальная, чтобы быть правдой. И слишком ужасная, чтобы быть ложью.       Он сделал шаг ближе, не для угрозы, а потому что голос его сорвался на шёпот, будто стыдясь, что их могут услышать.       — Ты говоришь «не копаться в прошлом». А что мне делать с ним, Суна? — в его вопросе прозвучала не требующая ответа мука. — Ты возьмёшь и выкинешь? Как я когда-то? Прекрасный получился обмен, не находишь? Ты получила свободу. А я… — он резко оборвал себя, поняв, что вот-вот скажет слишком много. Сказал бы, что получил тишину, которая оглушает, и пустоту, которая обрела черты её лица.       Он отступил на шаг, снова возводя вокруг себя руины сарказма. Но на этот раз они были хрупкими и шаткими.       — Хорошо. Будем «сосуществовать». — Он кивнул, и в этом кивке была капитуляция. — Только учти, в этой семье мирное сосуществование — это когда все просто тихо друг друга ненавидят. Добро пожаловать домой, невестка.       Он ушёл обратно в зал, оставив её одну в холодном свете лобби, сжимая в себе осознание, что её «какое-то время» для него растянется в бесконечный, невыносимый срок. И что её спокойствие ранило его куда сильнее, чем любая ненависть.