Я — вода

      Неделя прошла в белом шуме свадебных приготовлений. Ферит научился отключаться: болтовня о тканях, голос Ифакат, деловитые реплики Нюкхет — всё это сливалось в один раздражающий гул. Он жил в своём привычном вакууме, если не считать нового, колючего ощущения в воздухе. Ощущения, что за всеми этими разговорами о будущем кто-то глубоко несчастен.              Он видел, как Абидин наблюдает. Молча, ненавязчиво, но постоянно. Его взгляд возвращался к Суне и Кайе, когда они появлялись по отдельности и вместе.              Очередной Завтрак в Ялы проходил почти как «день сурка», только с одной разницей – Суна за стол не спустилась. Кайя, оторвавшись от телефона, спросил Сейран с лёгкой нервозностью:              — Ты не видела Суну?              — Нет, она у себя ещё, — ответила та, даже не поднимая глаз от тарелки.              Что-то щёлкнуло в мозгу Ферита. Не тревога. Любопытство. Острая, жгучая искра интереса в монотонной серости дня. Почему Кайя её ищет? Почему не знает, где его невеста?              Он вышел во двор, где Абидин проверял машину.              — Суна только что вышла одна и отказалась от водителя, — доложил Абидин без предисловий, как будто читал его мысли. Его зацикленность на ней начинала действовать на нервы.              — Мало ли какие у неё дела, — отмахнулся Ферит, делая вид, что это его не касается. Но мысль уже завелась: Она вышла одна. Не сказав Кайе. Он её ищет. Это уже интересно.              — Проверим? — спросил Абидин тихо, и в его вопросе не было навязчивости слуги. Было спокойное предложение друга, который тоже видит трещину и хочет знать, насколько она глубока.              Ферит сделал вид, что соглашается через силу, с тяжёлым вздохом.       — Ладно. Раз уж начал.              Они выехали и быстро нагнали её такси. Суна не пыталась скрывать маршрут. Обычный, не пафосный район, скромный ресторанчик, больше похожий на столовую. Любопытно. Не похоже на свидание с агентом или деловую встречу с дизайнером. Слишком… приватно.              — Жди здесь, — бросил он Абидину и вышел, чувствуя странное, почти детективное возбуждение.              Он зашёл следом, выбрал столик в глубине, за высокой спинкой дивана. И наблюдал.              Суна сидела одна, пила воду, её взгляд был отстранённым, но собранным. Она ждала. И вот он появился.              Невысокий, упитанный молодой человек. Дешёвый, но старательно выглаженный костюм. И в руках — огромный, нелепый, пышный букет белых лилий. Лицо этого человека светилось таким неприкрытым, простодушным обожанием, что у Ферита внутри что-то ёкнуло — не от ревности, а от изумления. Кто этот человек?              Он видел, как Суна, заметив гостя, подняла глаза. И здесь Ферит замер, ожидая её реакции. Увидит ли в её взгляде смущение? Досаду? Нежность? Ту самую эмоцию, которую она так тщательно скрывала все эти дни? Он приготовился к спектаклю — к её светской, холодной маске или, может быть, к чему-то более тёплому, личному, чего он у неё не видел.              Но то, что произошло дальше, он должен был увидеть её глазами. Потому что выражение её лица в этот момент было ключом ко всему. К её побегу сюда. К этим лилиям. К той жизни, которая текла где-то за пределами их проклятого особняка, и о которой он ничего не знал.

***

             Безразличие было щитом. Им она прикрывалась от мира, от свадебной суеты, от тяжёлых взглядов в особняке. Она сидела в этом дешёвом ресторанчике, сжимая стакан с водой, и это безразличие было последним бастионом перед тем, что должно было случиться.              И вот он появился.              Саффет Ихсанлы. Не просто несостоявшийся жених. Покупатель. Слово ударило её изнутри, тупым холодным грузом. Тот, кому её отец, Казым, почти что вручил навсегда, как вещь. Тот, от кого её в последний момент выхватила сделка с Кайей.              Увидела его, щит дал трещину. Не страх расколол его — глубинная, физиологическая волна отвращения. Она почувствовала, как в животе всё сжимается в тугой, холодный комок, а во рту появляется противный, медный привкус. Вспыльчивость Кайи, его собственнический гнев — это было хоть что-то живое, жаркое, с чем можно было бороться. А это… это было липкое, утробное напоминание о той девушке, которой она почти стала. Товаром в руках этого жалкого, упитанного человека с глазами, полными больного обожания.              Он приближался, почти бежал, с этим нелепым охапком белых лилий. Его лицо сияло подобострастным восторгом.              — Я рад, что ты пришла. Лилии, твои любимые. Тебе нравятся?              Любимые. Слово, как игла, копнуло в старый шрам. Да, когда-то, в той прежней, наивной жизни, она могла сказать, что любит лилии. Теперь их запах был для неё запахом унижения, сделкой, отчаянием. Запахом комнаты, где отец впервые сказал о «выгодной партии». Они были частью костюма «правильной, скромной невесты», которую готовили для такого, как он.              — Я больше не люблю лилии, — её голос прозвучал ровно, но с ледяной, режущей кромкой. — Терпеть не могу.              Она увидела, как его улыбка сползла, замешательство исказило сытое лицо. Он неловко отложил букет, как ненужный хлам, и направился к стулу, намереваясь сесть рядом с ней, слишком близко. Его движение было инстинктивным, как у хозяина, приближающегося к своей вещи. Волна тошноты накатила с новой силой.              Суна действовала быстрее. Резким, чётким движением она придвинула ближайший стул к столу и задвинула его, физически создавая барьер из дерева и металла. Границу.              — Сядь. И говори, что ты хотел мне рассказать о Сейран.              Саффет, покорный, но настойчивый, опустился напротив. Его глаза забегали по её лицу, по рукам, задержались на коленях. Взгляд был влажным, прилипчивым. Она почувствовала, как по коже под чулками пробегают мурашки, словно его пальцы уже касаются её. Тактильная память, живая и гадкая, вспыхнула в нервных окончаниях.              — Ты погуляешь со мной? Может, сходим в кино? Ты обещала, Суна. Я расскажу только в обмен на настоящее свидание.              Обещала. Да, обещала. Тогда, под давлением отца, в липком ужасе, чтобы выиграть время, чтобы отсрочить неизбежное. Эти обещания висели на ней, как кандалы из паутины — невидимые, но неразрывные. Раздражение, острое и жгучее, поднялось из того самого холодного комка в животе. Он торговался. С ней. Используя её сестру как разменную монету в своей жалкой, больной игре.              Она закатила глаза, но это был уже не жест усталости. Это был последний штрих, последний вздох перед тишиной. Её терпение, тонкое, как паутина, порвалось с сухим щелчком где-то в висках.              Её рука сама схватила вилку со стола — не как столовый прибор, а как продолжение воли, острый вырост её отвращения. Прежде чем он успел отпрянуть или понять, она с силой, холодной и целенаправленной, придавила остриём тыльную сторону его ладони к дереву стола. Не до крови. До боли. До унижения. До того, чтобы его жалкий восторг разбился о её стальную решимость.              Саффет вскрикнул — тонко, визгливо, по-бабьи. В ресторанчике наступила резкая тишина, потом шорох — соседи отодвигались, отворачивались, делая вид, что не видят.              Суна даже не вздрогнула. Она наклонилась через стол, сокращая расстояние, которое только что сама же установила. Её голос стал низким, сиплым, но не от крика, а от густой, осевшей на связках ярости.              — Говори.              Одно слово. В её взгляде не было ни капли сомнения, ни тени той внутренней бури. Только холодная, абсолютная решимость. Она не просила. Не торговалась. Она добывала. И если для этого нужно было пригвоздить к столу руку этого жалкого торгаша, она сделала бы это не моргнув глазом. Информация о Сейран стоила гораздо больше, чем его сиюминутная боль или призрачные остатки её притворной вежливости. Свидание? Он мог мечтать в своих больных фантазиях. Единственный язык, на котором она теперь была готова с ним говорить, — это язык силы. Той самой силы, которую она выковала из своей боли, страха и ледяного отвращения и которая теперь жгла сталью в её пальцах, сжимающих рукоять вилки.              Он смотрел на неё широко раскрытыми, мокрыми от слёз боли и унижения глазами. И в них, сквозь страх, всё ещё читалась та же больная, неотвязная надежда. Это было невыносимо. Это было последней каплей. Её отвращение достигло точки кипения и мгновенно превратилось в лёд.              — Всё, — прошипела она, надавливая на вилку чуть сильнее. Он ахнул. — Говори сейчас. Или следующей будет твоя ладонь насквозь. Ты думаешь, я шучу?              Он затряс головой, быстро, как испуганный пёс. И заговорил, захлёбываясь, слова путались, но смысл был ясен. Угроза Сейран, намёки Тарыка… Всё это было грязно, мелко и страшно.              Ферит наблюдал, как безразличие на её лице сменилось чем-то другим — не испугом, не радостью. Это было стремительное, физическое отторжение. Она будто съёжилась изнутри, увидев этого упитанного человека с лилиями. Ферит знал это выражение — глубокое, почти животное отвращение. Такое бывает, когда наступаешь на что-то склизкое в темноте.       Интересно.              Диалог долетал обрывками. «Лилии… любимые…» — лепетал мужчина. Её ответ прозвучал как удар хлыстом: «Терпеть не могу». Ферит едва сдержал усмешку. Резко. Честно. Без её привычной ледяной вежливости. Значит, этот человек выбивает её из роли, вскрывая ее выдержку, как консервную банку.              Он видел, как она ловко, почти агрессивно, манипулирует стульями, создавая барьер. Не даёт сесть рядом. Держит на расстоянии. Боится прикосновения? Или просто презирает?              Потом этот жалкий торг: «Ты обещала… кино… расскажу в обмен». Ферит почуял знакомый, тошнотворный дух шантажа. Это он понимал. Но шантаж обычно вызывал в ней холодную ярость стратега, а не… вот это.              Он не ожидал того, что произошло дальше.              Её движение было стремительным, как удар змеи. Вилка. Она придавила ею ладонь мужчины к столу. Не игрой в угрозу — с реальной, жестокой силой. Визг, который издал Саффет, был унизительно высоким, детским.              Ферит замер, его циничное любопытство сменилось острым, почти профессиональным интересом. Он видел её злой. Видел холодной. Видел расчётливой. Но такой грубой, физической жестокости — никогда. Это была не игра. Это была добыча информации. И она использовала для этого самый примитивный и эффективный инструмент — боль.              И ключевое слово, которое она выкрикнула сквозь стиснутые зубы, было: «Говори!» О Сейран. Значит, всё это — погоня, этот жалкий ресторан, эта грязная сцена — ради сестры. Ради Сейран. В её голосе не было и тени сомнения или жалости. Только стальная воля.              В голове у Ферита щёлкнуло. Ихсанлы. Фамилия всплыла из глубин памяти. Богатый клан. Что-то про старую вражду с дедом. И этот… Саффет. Младший. Тот, про которого говорили, что он не от мира сего.              И тут пазл сложился с леденящей ясностью. Отец. Казым Шанлы. Сделка. Кайя говорил что-то подобное за столом: «Так вот что делает ваш отец…» Суна и Сейран понимающе переглянулись. Сейран говорила о женихе, найденном Казымом…              Значит, это он. Тот самый «покупатель», от которого её «спасла» сделка с Кайей. Не просто несостоявшийся жених. Человек, которому её почти продали. И теперь он здесь, шантажируя её информацией о сестре, и она вырывает эту информацию у него буквально на кончике вилки.              Ферит почувствовал странную смесь чувств. Брезгливость к этой грязной, провинциальной истории, которая, как сорная трава, проросла в его ухоженный мир. Злорадное удовлетворение от того, как она, его «девушка-вода», обращается с этим жалким человеком. И что-то ещё… Тревогу. Потому что, если этот Ихсанлы что-то знает о Сейран и шантажирует этим Суну, значит, угроза реальна. И она где-то рядом.              Он видел, как Саффет, потирая ладонь, начал быстро, испуганно что-то говорить, кивая. Суна слушала, не шелохнувшись, её лицо было каменной маской, но глаза горели холодным огнём.              Вот и прекрасно, подумал Ферит с горькой усмешкой. Она разгребает своё прошлое, чтобы защитить своё настоящее. А её настоящее — это ее сестра. Ирония ситуации была настолько чудовищной, что даже ему стало не по себе.              Он откинулся на спинку дивана, решив досмотреть спектакль до конца. Ему нужно было знать, что услышит Суна. Потому что это, каким бы грязным ни было, теперь касалось и его мира. Касалось Сейран. И, чёрт побери, косвенно касалось и его самого. Вода, которую он выплеснул, оказалась полна ядовитых подводных течений, и теперь они несли всю эту грязь прямо к порогу его дома.       

***

      Слова Саффета ударили в неё не как неожиданность, а как подтверждение самого страшного подозрения. «Тарык хочет похитить твою сестру. В день вашей с Сонмезом свадьбы.» В ушах зазвенело. Не от страха. От чистой, белой ярости, которая мгновенно вытеснила всё — и отвращение к Саффету, и усталость, и чувство ловушки. Это был факт. Угроза. Цель. Теперь она знала врага в лицо.              Её ответ был автоматическим, голос — низким и опасным:              — Если ты расскажешь брату о нашем разговоре…              Его лепет о клятвах, его жалкий вопль о цветах в огонку — всё это пролетело мимо. Она верила ему. Не потому, что он был честен. Потому что он был труслив. Трусость Саффета была её гарантией. Гнев Тарыка для него страшнее её вилки.              Она развернулась и пошла прочь, оставляя его с его нелепыми лилиями. Ярость клокотала внутри, горячая и густая. Её мысли работали с холодной, безжалостной скоростью. Из двух братьев… Саффет — странный, но безопасный. Его можно запугать. А Тарык… По спине пробежал холодок. Тарык — психопат. Он одержим Сейран. Поэтому и хотел войти в их семью через брата — чтобы быть ближе к ней. Логика была извращённой, чудовищной, но абсолютно ясной. И она не сомневалась в её истинности ни на секунду.              Она шла к выходу, почти не видя дороги, её ум уже проигрывал варианты, искала слабые места в охране, в графике. День свадьбы. Отвлекающий манёвр. Нужно…       И тут она едва не налетела на него.              Ферит. Он стоял там, будто вырос из тени, его присутствие было таким же неотъемлемым от этой грязной истории, как и всё остальное. В её взгляде не было удивления — только мгновенное раздражение и… расчёт.              — А ты что здесь делаешь? — её голос звучал ровно, без колебаний. Она уже знала ответ. Он следил. И это… было кстати. — Впрочем, так даже лучше.              Она не стала ждать его ответа, не стала оправдываться или объяснять. Она уклонилась, обошла его стороной, как препятствие на пути, и вышла на улицу, в прохладный воздух. Он пойдёт следом. Она знала это. Её шаги были твёрдыми и быстрыми.              Она кивнула Абидину, ждавшему у машины. В его глазах она прочла вопрос, но не стала на него отвечать. Просто скользнула на заднее сиденье, захлопнув дверь.              Тишина в салоне была оглушительной. Но внутри неё бушевала буря. Теперь у неё была информация. И теперь у неё был Ферит, который всё видел и всё слышал. Ненавистный, циничный, но… муж Сейран. Единственный человек в том доме, чьи интересы в этом вопросе на сто процентов совпадали с её собственными: не дать Тарыку Ихсанлы дотронуться до Сейран.              Ярость медленно начала кристаллизоваться в план. Холодный, жёсткий, беспощадный. И первой его частью будет разговор с Феритом. Не просьба. Ультиматум. Коалиция. Ненавистный, но необходимый союз.              Машина тронулась, увозя её от ресторанчика и прошлого, которое всё ещё пыталось вцепиться в неё мёртвой хваткой. Но теперь у этого прошлого было имя и цель. И она, Суна, уже нацелилась на них в ответ.              Тишина в машине была, тягучей, нарушаемой только рокотом двигателя. Ферит сидел спереди, но всё его внимание было приковано к зеркалу заднего вида. К её отражению.              Она сидела, глядя в окно, но её взгляд был пустым и в то же время невероятно сосредоточенным. В нём не было паники, не было слёз, которые можно было бы ожидать от женщины, только что столкнувшейся с призраком прошлого. Была ледяная, раскалённая докрасна ярость. Он видел, как её пальцы бессознательно сжимались и разжимались на коленях, будто ещё чувствуя рукоять той вилки.              Вопросов больше, чем когда-либо. Кто этот Саффет? Что за «обожание», граничащее с идиотизмом? И главное — что такого он сказал, что заставило её уйти с таким лицом, словно она готова идти на войну?              Он поймал взгляд Абидина в зеркале. Тот молча задавал тот же вопрос. Ферит кивнул в сторону набережной, уже знакомой им обоим. «Остановись здесь».