«Моему будущему… НАВСЕГДА!»

Когда за Россом и констеблями закрылась дверь, тишина не стала уютной. Она была мертвой. Чонгук медленно поднялся с кресла отца. Его движения были скованными, словно он боялся, что если шевельнется слишком резко, всё это окажется сном. Он начал обходить гостиную. Мастер, чьи глаза привыкли к безупречной симметрии огранки, видел каждый изъян. Облупившаяся позолота на лепнине, пятна от дешевого вина на коврах, выцветшие обои, которые Росс никогда не догадался обновить. Чонгук качал головой, касаясь кончиками пальцев изуродованной мебели. Сердце обливалось кровью: дом был не просто запущен, он был осквернен равнодушием. Хосок в это время подошел к стене, где висели портреты. Рамы висели криво — Росс, видимо, задевал их плечом, когда проходил мимо пьяным. Хосок нашел в углу какую-то забытую тряпку, серую от пыли, и начал бережно, почти благоговейно смахивать налет пыли и грязи с портретов. А затем остановился, замерев на миг. Перед ним был портрет аппы. Молодой, красивый Виконт Чон с двумя детьми на руках. Сердце Хосока сжалось. Бережно, боясь, что холст просто треснет и рассыпется под рукой, он стал аккуратно смахивать пыль. Тэхён стоял у того кресла, где сидел Гук. Его глаза сейчас были полны непривычной печали и нежности. Он видел, как Чонгук поджимает губы, сдерживая слезы ярости при виде очередного сломанного стула или испорченного окурками стола. Его сердце готово было выпрыгнуть из груди — он, великий вор Ви, который привык забирать чужое у обнаглевших богачей и отдавать в приюты, сейчас больше всего на свете хотел отдать всё, что у него есть, лишь бы его омега перестал печалиться. Ему хотелось обнять Гука, спрятать его от этого бедлама, но он понимал: это их бой. Бой за память. В какой-то момент Хосок, встав на цыпочки, попытался дотянуться до верхней рамы огромного портрета аппы, чтобы поправить её. — Ваша светлость… — раздался тихий, но уверенный голос за его спиной. — Ну зачем же самому? Братья вздрогнули и обернулись. В дверях стояли люди. Это не была просто толпа — это была история дома Чонов в лицах. Старики, чьи волосы поседели за эти долгие пятнадцать лет, стояли впереди, а за их спинами теснились молодые альфы и омеги — их дети, ровесники Чонгука и Хосока. Седой Генри шагнул вперед, а рядом с ним — его сын, высокий крепкий альфа с ясными глазами. — Вы только прикажите, господин Хосок, — продолжал старик, и в его голосе звучала преданность. — Мы всё тут приведем в такой порядок, как было при ваших родителях. Каждую щелочку вычистим, каждую раму отполируем. Негоже Виконту пыль глотать. Сын Генри уже мягко отстранил Хосока от стены, забирая тряпку и ловко вскакивая на стремянку, чтобы поправить портрет. В ту же секунду к Чонгуку подлетела стайка молодых омег. Они окружили его, как воробьи, весело и громко щебеча, наполняя мертвый зал жизнью. — Ох, Ваша Светлость! Какой же вы хорошенький! — воскликнул один, заглядывая Гуку в лицо. — Лондон вас совсем не испортил, только лоску добавил! — Не дело хозяину по углам грязь искать, — подхватил второй, уже отбирая у Чонгука обломок статуэтки, который тот поднял с пола. — У нас уже и вода греется, и щелок готов. Вы только посмотрите на себя — бледный совсем! Ничего! Откормим! Они смеялись, аккуратно подталкивая Чонгука в сторону Тэхёна. — Ступайте, ваша светлость, отдохните. Глядите, у вас там ваш альфа совсем заскучал, — хитро подмигнул самый бойкий омега, указывая на Тэхёна. — А мы тут всё перевернем, приведем в порядок, и духу Росса не останется! Чонгук посмотрел на Тэхёна. Напряжение в плечах омеги наконец начало спадать. Глядя на этих людей, на их искренние улыбки, на то, как споро они взялись за работу, он впервые за все года по-настоящему почувствовал: он дома. Тэхён, поймав взгляд Гука, мягко улыбнулся и протянул ему руку, призывая подойти.

***

В холле поместья суета улеглась, сменившись деловитым напряжением. Намджун, застегивая дорожный плащ, подошел к Хосоку, который всё еще с некоторым недоверием рассматривал свои руки — руки, которые теперь официально владели всем этим графством. — Хоби, послушай меня внимательно, — Намджун положил руку ему на плечо, возвращая к реальности. — Юридически дело закрыто, но золото любит счет и личное присутствие. На счетах Чонов в Лондоне скопились огромные суммы за эти годы. Чтобы банк разморозил ренту и выдал наличные, тебе нужно просто войти в двери и предъявить этот Акт. А я, Джин, Тэ, маркиз Мин и Чимин — подтвердим твою личность под присягой. Джин уже ждет нас в столице, он подготовил бумаги. Нас пятеро, Хосок. Пять весомых голосов против пустоты, которую оставил после себя Фицрой. Это будет самый быстрый визит в банк в истории Англии. Хосок кивнул. План был прост и надежен. — Значит, выезжаем сейчас, чтобы к вечеру быть в Лондоне, — скомандовал Хосок. — Я еду с вами, — внезапно раздался ленивый, но твердый голос Тэхёна. Чонгук, который до этого момента стоял рядом, замер. Он медленно обернулся к Тэхёну. Удивление в его глазах быстро сменилось тенью разочарования, которую он попытался скрыть за привычной маской спокойствия. — Тебе… тоже нужно в Лондон? — тихо спросил Гук. Тэхён поправил манжету, не глядя на омегу, хотя прекрасно чувствовал его взгляд каждой клеткой кожи. — Да, Гук-и. У меня осталось там пара дел… незаконченных. Кое-какие долги, которые требуют личного вмешательства. К тому же, мои вещи всё еще в особняке Кимов. Не могу же я вечно ходить в одних и тех же одеждах, какими бы качественными они ни были. Чонгук сглотнул. Он верил своему альфе, знал, что тот не бросит его просто так, но сердце предательски сжалось. Ему хотелось крикнуть: «Останься! Мне плевать на твои вещи!», но гордость мастера Чона не позволяла ему просить. Тэхён же, краем глаза наблюдая за этой внутренней борьбой омеги, едва заметно улыбался. Он ждал. Ждал хотя бы одного слова, одного капризного «не уезжай», но Чонгук лишь выпрямил спину. — Хорошо, — произнес Гук ровным голосом. — Поместью действительно нужен порядок. Я займусь кузницей и людьми. Поезжайте. Едва дверца захлопнулась и экипаж рванул по направлению к Лондону, атмосфера внутри накалилась. Хосок сидел напротив Тэхёна, и его взгляд не обещал ничего хорошего. — Послушай меня, Ким, — процедил Хосок, подаваясь вперед. — Если ты решил, что теперь, когда Гук восстановил свое имя, можно продолжать этот твой столичный маскарад — ты ошибаешься. Или ты перестаешь морочить ему голову и доводишь дело до конца — со свадьбой, метриками и всем полагающимся, — или я, как старший глава рода, расторгну вашу помолвку быстрее, чем ты успеешь сказать «Ви». Моему брату не нужен приходящий любовник-инкуб. Ему нужен муж. — Поддерживаю, — вставил Намджун, строго глядя на брата. — Тэхён, твои выходки в Лондоне — это одно, но здесь ты заигрался. Чонгук заслуживает ясности. Ты бросил его одного в пустом доме в первый же день. Тэхён лишь откинул голову на подушки кареты и загадочно улыбнулся, прикрыв глаза. Он молчал, пропуская мимо ушей нотации старших. И тут подал голос Юнги. Мин, сидевший в углу и лениво наблюдавший за дорожной пылью, вдруг хитро прищурился, как кот, почуявший сметану. — Зря вы на него орете, господа, — Юнги хохотнул, потирая подбородок. — Наш «благородный герцог» просто неисправим. Мин перевел взгляд на Тэхёна и произнес вслух то, что Тэ так тщательно скрывал: — Ты ведь не собираешься ночевать в Лондоне, верно, Тэ? Ты планируешь закончить дела за пару часов и рвануть обратно на сменных лошадях, чтобы к ночи ворваться в спальню к своему омеге. Ставлю сто гиней, что к середине ночи его сиятельство, Шаловливые ручки, будет уже в Кенте! Тэхён не открыл глаз, но уголок его губ дрогнул в победной усмешке. Юнги знал его слишком хорошо. — Проиграешь, Юнги-я, — лениво отозвался Тэхён. — Я буду там гораздо раньше. Намджун и Хосок переглянулись, а Юнги лишь весело присвистнул.

***

Чонгук «забыл» о Тэхёне ровно в тот миг, как переступил порог мастерской. Любовь, интриги, Лондон — всё это отступило перед лицом оскверненного святилища. Грязь, ржавчина на тисках, запах дешевого, удушливого угля вместо благородного антрацита. Омега внутри него на миг просто опустил руки. Это было не просто запустение — это было надругательство над делом всей жизни его одеда. Первым его ударил запах. Это не был родной аромат каленой стали, дорогого масла и сухого древесного угля, который он помнил с детства. Воздух здесь был липким, удушливым, пропитанным вонью дешевого бурого угля и пережженного сала, которым наемники Росса смазывали свои грубые поделки. Чонгук сделал шаг внутрь, и его сапог хрустнул по слою мусора. — Боже… — выдохнул он, и его голос утонул в пустом пространстве, не встретив привычного гулкого ответа металла. Он подошел к главному горну — святыне его одеда. Каменная кладка, которую старый мастер Чон выкладывал своими руками, треснула от неправильного жара. Повсюду валялись зазубренные обрубки цепей, кандалов и каких-то бесформенных железных штырей. Здесь не творили искусство — здесь ковали насилие. Чонгук протянул руку и коснулся края наковальни. Его пальцы, привыкшие чувствовать малейшую вибрацию металла, отдернулись, словно от ожога. На поверхности зеркала — идеально гладкого когда-то полотна — зияли глубокие выбоины от тяжелого кувалды. Кто-то работал здесь без души, срывая злобу на безответной стали. Мысли о Тэхёне, о Лондоне, о победе над Фицроем — всё это мгновенно испарилось. Перед глазами омеги встала картина: одед, в своем неизменном кожаном фартуке, бережно очищает этот самый стол после каждой смены. Он называл мастерскую «сердцем дома Чонов», а теперь это сердце было покрыто слоем жирной, черной копоти, которая, казалось, въелась даже в сами стены. Чонгук подошел к стеллажам, где раньше в строгом порядке, от большего к меньшему, висели штихели, молоточки и щипцы. Сейчас там сиротливо торчали пустые гвозди. Инструменты были либо украдены, либо брошены в углу в общую кучу ржавеющего хлама. Он поднял с пола старые тиски. Их винт был сорван, губки перекошены. Чонгук сжал их в руках так сильно, что костяшки побелели. В горле встал комок — жгучий, соленый, горький. Это было физическое ощущение боли, будто Росс бил молотом не по наковальне, а прямо по его ребрам. — Они убили её… — прошептал он в пустоту. — Они убили душу этого места. Омега внутри него, тот самый нежный мальчик, сейчас просто опустил руки. На мгновение ему захотелось развернуться и убежать — обратно в Лондон, в доки, где всё было простым и понятным. Здесь же на него давила тяжесть поколений, которую втоптали в грязь. Но затем его взгляд упал на верстак в углу. Под слоем пыли он заметил тонкую, едва видную царапину на дереве — след, который он сам оставил в восемь лет, когда впервые пытался вырезать узор на медной пластине. Этот крошечный след прошлого стал искрой. Чонгук медленно выпрямил спину.Его пальцы, всё еще испачканные в жирной саже Росса, коснулись кольца на пальце. «Я не дам этому месту умереть», — подумал он. Он снял свой дорогой камзол, бросив его прямо на замусоренный пол, не заботясь о тонком сукне. Остался в одной рубашке, закатал рукава, обнажая крепкие предплечья. Его взгляд из грустного и потерянного стал стальным. Он подошел к углу, взял старую, облезлую метлу и первый раз ударил ею по полу, поднимая тучу пыли. Это была война. Личная война Чон Чонгука за право называться мастером. И в этот миг он действительно забыл о Тэхёне. Потому что прежде чем стать парой для герцога, он должен был снова стать самим собой — хозяином этой огненной бездны. Чонгук не заметил, сколько времени он провел в этом ожесточенном сражении с пылью и гарью. Он тер верстак куском старой мешковины так яростно, словно пытался содрать саму память о Россе, пока по лбу не потекли черные дорожки пота, а ладони не начало жечь. — Ваша Светлость?! Резкий, звонкий голос разрезал тишину мастерской, заставив Чонгука вздрогнуть и выпустить тряпку из рук. На пороге, подперев бока руками, стоял молодой омега. Он был одет просто, но безупречно чисто, а его взгляд — острый, оценивающий и совершенно лишенный подобострастия — в мгновение ока просканировал и разруху вокруг, и самого Чонгука. От увиденного омега опешил. Чонгук, еще утром блиставший в серьгах и броши, сейчас представлял собой душераздирающее зрелище: волосы спутались, белая сорочка превратилась в серое лохмотье, на щеках — жирные мазки копоти, а в глазах — такая глубокая, непроглядная грусть, что у незнакомца на миг дрогнули губы. — Так дело не пойдет, — парень бойко подскочил к Гуку, бесцеремонно отобрав у него грязную мешковину. — Я — Джон, ваш личный слуга. Чонгук моргнул, пытаясь осознать реальность. — Мой… кто? — он открыл рот от изумления, глядя на этого невысокого, но удивительно властного паренька. — Ваш слуга, — отрезал Джон, не терпящим возражений тоном. — И, да, простите, но я сам себя назначил на эту должность! Посмотрел на этот бардак в доме, и понял: без меня вы тут пропадете. Джон подошел ближе к Чону. Его движения были быстрыми, как у воробья. Он прищурился, а затем, подавшись вперед, принюхался к плечу Чонгука, тут же брезгливо скривив носик. — Первое, что я сделаю, — Джон отступил на шаг, махая ладонью перед лицом, — прикажу вам принять ванну! От вас, простите, конечно, но просто смердит Россом! А должно лавандой. Чонгук хотел было возмутиться, напомнить о титуле, о том, что он — хозяин этого поместья, но Джон даже слова не дал вставить. — Быстро за мной! — Джон схватил его за локоть и потянул к выходу из этого склепа. — Что скажет ваш красавчик-альфа, когда приедет и почувствует вот эту… вот этот отвратительный запах? Вы хотите, чтобы он обнимал кучу угля или своего омегу? Чонгук покорно поплелся за ним, спотыкаясь о мусор, который еще минуту назад казался ему неподъемным горем. — Он не приедет… — тихо, с надломом в голосе произнес Гук, вспоминая слова Тэхёна о «делах в Лондоне». — Он остался там. Джон остановился на ступенях поместья и обернулся. На его лице промелькнула хитрая усмешка. — Поспорим? Ставлю свой недельный паек, что такой альфа, как ваш, не выдержит и пяти часов в пыльном Лондоне, зная, что его омега здесь один и в таком состоянии. — У него там важные встречи, — попытался оправдаться Гук, хотя сердце предательски екнуло. — Самая важная встреча у него — с тобой в горячей ванне, — отрезал Джон, не заметив, как перешел на «ты», заталкивая его в дом. — Марш наверх! Вода уже греется, а я найду что-нибудь, что не пахнет конюшней и ненавистью. Чонгук посмотрел на свои черные руки, потом на решительного Джона и вдруг… впервые за этот бесконечный вечер почувствовал, как тяжесть в груди начинает немного отпускать. Джон оказался настоящим стихийным бедствием, запертым в теле юного омеги. Пока он заталкивал Чонгука в просторную ванную комнату, где слуги уже вовсю разливали дымящуюся воду, он не умолкал ни на секунду. — Так, скидывай это тряпье, — скомандовал Джон, бесцеремонно расстегивая пуговицы на рубашке Чонгука, но аккуратно отстёгивая брошь. — Если мы попытаемся это постирать, прачки просто уволятся. Лучше сразу сжечь, вместе с памятью о том бородатом козле Россе. Чонгук, всё еще пребывавший в прострации после посещения мастерской, послушно позволил раздеть себя. Когда он, наконец, погрузился в горячую воду, пахнущую лавандой и какими-то заморскими маслами, видимо взятыми из сокровищниц Росса все тем же Джоном, он невольно застонал от блаженства. — О-о, голос подал! — хихикнул Джон, закатывая рукава и вооружаясь жесткой мочалкой и куском дорогого мыла. — Значит, душа еще в теле. А теперь сиди смирно, будем выскребать из тебя нищету лондонских подворотен. Джон тер спину Чонгука с таким усердием, будто пытался добраться до самых костей. При этом он беспрестанно стрелял глазами по фигуре хозяина, и Чонгук начал замечать, что этот парень смотрит на него совсем не как скромный слуга. — А твой герцог-то не дурак, — вдруг выдал Джон, намыливая плечи Гука. — Плечи широкие, талия узкая… В Лондоне за такое тело в некоторых клубах отдали бы состояние. Если он тебя не балует каждые пять минут, я лично съезжу в столицу и настучу ему по его аристократическому носу. — Джон! — вспыхнул Чонгук, прикрываясь пеной. — Прекрати! Он… вообще то, он очень заботливый. — Заботливый? — Джон скептически выгнул бровь, потянувшись за воском и новым куском мыла. — Мы, омеги, знаем, что такое «заботливый» альфа. Это тот, у кого глаза темнеют, когда ты просто входишь в комнату. А у твоего альфы глаза не просто темнеют, там, поди, черти чечетку пляшут. Джон заставил Чонгука выпрямиться и начал ловко орудовать отрезками ткани и воском, заставляя Гука сдерживать писк, удаляя всю растительность ниже пупка и выше бедер. Когда дело дошло до… «тех самых мест», Гук дернулся, густо покраснев до самых кончиков ушей. — Сиди ровно, Мастер Чон, — прикрикнул Джон, удерживая его за бедро. — Ты теперь не в кузнице молотом машешь, ты — виконт Кентский. И когда твой альфа сегодня ночью (а я повторяю — он приедет!) решит исследовать свои новые владения, он должен наткнуться на нежный шелк, а не на колючий терновник. — Ты… ты невозможен! — прошептал Гук, закрывая лицо руками. — Откуда ты вообще всё это знаешь? Тебе на вид лет восемнадцать! — Жизнь в портовых городах учит многому, Ваша Светлость, — Джон подмигнул, ловко справляясь с задачей. « Обязательно надо познакомить этого проныру со Святошей Джинни. Они просто созданы друг для друга »—улыбнулся своим мыслям Гук. Да, Джон определенно был «продуктом школы Джина» — такая же одержимость чистотой, приправленная острым язычком и абсолютной уверенностью в том, как должен выглядеть и пахнуть идеальный партнер. — Ну вот, — Джон наконец отложил мочалку и обдал Чонгука прохладной водой. — Теперь ты похож на человека, а не на домового. Кожа сияет, лаванда так и прет… Если он после этого запаха не потеряет голову, значит, он не альфа, а садовая статуя. Джон набросил на Гука чистый халат и прищурился, оглядывая результат своих трудов. — Иди в спальню и ложись. И не вздумай кутаться в три одеяла! Оставь одну ножку на виду, это всегда работает. — Джон! — вскрикнул Чонгук, убегая в сторону покоев. — Поспорим на завтрак, что я прав! — донеслось ему вдогонку веселое и совершенно беспардонное кудахтанье нового слуги.

***

В карете, тем временем, царило тяжелое молчание, пока она не влетела на мощеные улицы столицы. Когда экипаж затормозил у дома Кимов, Тэхён, не теряя ни секунды, повернулся к Юнги. — Мин, составь мне компанию в дом Пака. Мне нужно кое-что забрать, и Чимин — единственный, кто знает, где это лежит. Хосок, который всю дорогу готовился к новому раунду нотаций, вдруг нахмурился, сопоставляя факты. Он посмотрел на сосредоточенное лицо Тэхёна, в котором не осталось и следа от «Ви-инкуба». — Погоди… — до Хосока начало доходить. — Ты сорвался в Лондон… за инструментами Гука? Теми самыми, что остались в доме Чимина? Тэхён лишь коротко кивнул, уже спрыгивая на мостовую. — Он не сможет работать ржавым хламом Росса. А без работы он зачахнет быстрее, чем от тоски по мне. Хосок замер, его лицо смягчилось. Он неловко кашлянул, глядя вслед альфе. — Прости, Тэхён… что плохо думал о тебе. Я думал, ты за шёлковыми рубашками погнался. — Рубашки подождут, — бросил Тэ, скрываясь в дверях. Отправив повозку с тяжелыми ящиками инструментов в сторону Кента под присмотром слуги, Тэхён не поехал следом. Ему нужно было кое-что поважнее стали — ему нужен был человек. Тот, кто станет руками, глазами и голосом Чонгука в мастерских, пока сам Гук будет восстанавливать поместье. Он нашел его в самом темном углу «Слепого крота». Старый Бернард сидел над пустой кружкой, его руки, когда-то творившие ювелирные чудеса под началом одеда Чона, теперь были черными не от благородной копоти, а от портовой грязи. Тэхён сел напротив, не заботясь о том, что его дорогой камзол касается липкого стола. — Бернард, — тихо произнес он. — В Кенте яблони зацветают. Старик медленно поднял мутные, выцветшие глаза. В них не было жизни. — Кент… — прохрипел он. — Нет больше Кента. Есть только вонь Темзы и старость. — Есть мастерская, — Тэхён подался вперед, и его голос зазвучал так искренне, что даже пьяный гомон вокруг притих. — Поместье Чонов вернулось к «Златорукому». Чонгук там. Мальчишка, которого его одед и вы учили держать штихель, сейчас стоит посреди разоренной кузницы и не знает, за что хвататься. Ему не нужны просто рабочие, Бернард. Ему нужен тот, кто помнит азарт старого Чона. Тот, кто знает, как сталь поет, когда её касается рука мастера, а не вора. Бернард вздрогнул. Имя одеда Хосока и Чонгука подействовало как электрический разряд. — Кук-и… — прошептал старик, и его пальцы невольно согнулись, словно сжимая привычный молот. — Он вернулся? — Он вернулся Хозяином, — Тэхён положил на стол тяжелый золотой соверен, но Бернард даже не взглянул на деньги. Тэ накрыл его сухую, мозолистую ладонь своей. — Мне нужен человек, которому я смогу доверить безопасность его спины, пока он стоит у горна. Пора вернуться к тому, что вам знакомо и дорого, старый друг. Пора снова делать вещи, которые будут носить короли, а не кандалы для каторжников. Мутные глаза Бернарда начали меняться. В них, где-то в самой глубине, вспыхнул тот самый уголек — профессиональный азарт, который не пропьешь и не забудешь. Он посмотрел на Тэхёна, и в этом взгляде было признание: альфа альфу понял без слов. — Когда выезд? — голос Бернарда окреп, в нем прорезался металл. — Сейчас, — улыбнулся Тэхён. — Сменные лошади уже ждут. Если погоним во весь опор — к полуночи будем на месте. Лошади неслись в галоп, выбивая искры из придорожных камней. Тэхён сидел в повозке, вцепившись в край сиденья. Рядом Бернард, прижимая к груди старый кожаный фартук, смотрел в темноту с какой-то новой, яростной надеждой. — Быстрее! — бросил Тэхён кучеру. — Плачу вдвойне, если доберемся до полуночи! Он чувствовал, как внутри всё сжимается. Юнги в карете был прав: он не мог остаться в Лондоне. Каждое мгновение вдали от Кента казалось ему воровством у собственной жизни. Он представлял, как Чонгук сейчас стоит один в той холодной, грязной кузнице, и это видение жгло его сильнее любого горна. К поместью подъезжали …тихо. Словно крались… — А ты, малец, хитер, — усмехнулся Бернард. — Останови —ка тут, пройдусь по старым друзьям. Они точно будут в удивлении, когда я постучу среди ночи. — А почему не в дом? — удивился Тэхен. — Эх, молодо- зелено, — вздохнул старый альфа. — Завтра к завтраку и явлюсь, а ты, милорд, Гуку то, ничего не говори! Пусть для него мой приезд будет сюрпризом… еще каким сюрпризом… Тэхену на миг показалось, что в глазах старого Бернарда пляшут черти.

Чистый, пахнувший травами и лавандой, Чонгук растянулся на свежих простынях в господских покоях. В комнате все еще витал восторженный голос Джона и аромат луговых трав, когда глаза омеги наконец то сомкнулись. Морфей нежно утягивал Чона в свой плен… Тэхен тихо обходил дом, когда от одного окна на втором этаже повеяло таким призывным и желанным ароматом. — Тут, значит, — усмехнувшись самому себе, герцог Ким посмотрел на верх.— Спишь, мой маленький мастер Кук-и? — в этот момент, наверное все инкубы мира покраснели от тех мыслей и картинок, что пронеслись в голове герцога .— Второй этаж? Всего то? Тэхен, словно пантера в прыжке разбежался и подпрыгнул. Зацепившись за парапет, он ловко подтянулся на руках, и наконец то устойчиво встал на выступ в стене. Шаг за шагом, слыша, как стучит свое сердце, он четко шел к цели, которая пахла лавандой… Тэхён замер у самого окна, прижимаясь плечом к косяку. Он не спешил зажигать свечи — лунного света, заливавшего комнату серебристым молоком, было достаточно. Первое, что ударило в чувства — это запах. Плотный, обволакивающий аромат лаванды и каких-то свежих полевых трав, который полностью вытеснил из комнаты вонь Росса и тяжелую пыль последних дней. Этот запах был как приглашение. Как знак того, что дом очищен и ждет своего хозяина. Тэхён медленно перевел взгляд на кровать и на мгновение забыл, как дышать. Чонгук спал, раскинувшись на белоснежных простынях, которые в полумраке казались сияющими. Омега лежал на спине, одна его рука была закинута за голову, открывая беззащитную линию шеи и подмышки. Тонкая шелковая сорочка, задралась почти до самого пояса, обнажая живот. Тэхён чувствовал себя настоящим зверем, ворвавшимся в святилище. Он стоял — запыленный, пропахший дорогой кожей седла, лошадиным потом и ночной прохладой, — и смотрел на это совершенство. Его взгляд медленно переместился на ту самую ножку, которую Джон так стратегически наказал Гуку выставить из-под одеяла. Пальцы на ногах Гука чуть подогнулись во сне, словно он зяб от ночного воздуха, и это движение заставило Тэхёна наконец очнуться. Он начал медленно, почти бесшумно снимать с себя вещи. Сапоги мягко легли на ковер, за ними последовал шейный платок и сорочка. Тэхён остался в одних панталонах, чувствуя, как кожа горит от предвкушения. Простыня едва прикрывала колено, оставляя остальную часть ноги беззащитно обнаженной. Тэхён медленно скользил глазами от щиколотки вверх, к изгибу икры и нежной ямке под коленом. В лунном свете кожа казалась не просто чистой — она сияла, словно Чонгука отлили из драгоценного лунного опала. Глядя на эту невероятную, атласную гладкость, Тэхён физически почувствовал, как подушечки его пальцев зазудели. Ему жизненно необходимо было проверить — действительно ли кожа может быть настолько нежной? Тэхён медленно опустился на одно колено у края кровати. Он всё еще не касался Гука, но его лицо находилось всего в нескольких дюймах от той самой щиколотки. Жар, исходивший от его собственного тела, казался ему почти осязаемым. Он протянул руку. Его длинные пальцы, привыкшие к изящным жестам, сейчас слегка подрагивали. Он едва-едва, самым краем ногтя, провел линию от лодыжки к икре. — О боги… — едва слышно выдохнул он, когда подушечка большого пальца наконец полностью легла на шелковую, лишенную малейшего волоска кожу. От этого мимолетного касания по телу Тэхёна прошла электрическая судорога. Это было не просто «гладко» — это было вызывающе, провокационно, почти преступно. Чонгук во сне издал невнятный, томный звук, и его нога чуть дернулась под ладонью альфы, словно омега даже в бессознательном состоянии узнал прикосновение своего хозяина. Тэхён затаил дыхание. Его мир схлопнулся до этой изящной ступни, сияющей в серебре луны. Он медленно подался вперед, чувствуя, как жар его тела сталкивается с прохладной свежестью лавандового аромата, исходящего от кожи Чонгука. Ким опустил голову и коснулся губами кончика большого пальца. Это было едва ощутимое, благоговейное прикосновение, словно он прикладывался к святыне. Кожа была невероятно нежной, почти невесомой. Затем он двинулся дальше. Второй пальчик, третий… Тэхён целовал их медленно, по очереди, каждый раз задерживаясь на мгновение дольше. Он чувствовал кончиком языка безупречную гладкость. Его губы, горячие и влажные, контрастировали с шелковистой кожей омеги, заставляя Чонгука беспокойно повести ногой во сне. Когда Тэхён добрался до самого маленького пальчика, он не просто коснулся его — он мягко прихватил его губами, обдавая горячим дыханием чувствительную кожу между пальцами. — М-м… — Чонгук издал низкий, грудной звук. Его веки дрогнули, а пальцы на ноге непроизвольно сжались, отвечая на ласку альфы. Тэхён не останавливался. Он переместил поцелуи на нежный подъем стопы, чувствуя, как под кожей перекатываются тонкие жилки. Он целовал медленно, смакуя каждый дюйм, поднимаясь к щиколотке. Его щетина — жесткая, мужская — едва заметно царапала атласную кожу Гука, создавая тот самый контраст, от которого у обоих по телу пробегали искры. Тэхён на мгновение затаил дыхание, боясь, что спугнул этот момент, но омега, не открывая глаз, медленно перекатился на живот. Это движение было настолько ленивым и естественным, что простыня, и без того едва державшаяся, окончательно сползла, открывая Тэхёну вид на идеальную линию позвоночника и округлые, атласные полушария бедер. Гук порывисто обхватил подушку обеими руками, утыкаясь в неё лицом, и подтянул одно колено к груди. — Тэ… — сорвался с его губ едва слышный, призрачный шепот. — Тэхён-и… Этот тихий стон во сне ударил по нервам альфы сильнее, чем если бы Гук закричал его имя в голос. В этом шепоте было всё: и тоска, и ожидание, и та безоговорочная преданность, которую омега не всегда решался показать наяву. Тэхён почувствовал, как внутри него что-то окончательно надломилось. Глядя на эту беззащитную спину, на нежную кожу, которая теперь была полностью открыта его взгляду и рукам, он ощутил первобытный позыв — не просто взять, а запечатлеть себя на каждом миллиметре этого тела. Тэхён так и не решившись нарушить границу между ними, остался стоять на коленях на ковре, опираясь руками о край матраса, и просто смотрел. Вид со спины был сокрушительным. Сорочка Чонгука задралась до лопаток, обнажая изящный прогиб поясницы, тонкую талию и те самые ямочки над тазом, которые сейчас казались Тэхёну центром мироздания. Лунный свет ласкал каждый позвонок, каждую линию мышц, которые стали мягче, стоило Чонгуку расслабиться в глубоком сне. Кожа на бедрах и ягодицах была лишена малейшего изъяна, она была похожа на тончайший фарфор, который хотелось не просто трогать, а вылизывать. Альфа чувствовал, как его собственное дыхание становится опаляющим. Внизу живота пульсировала тяжелая, тягучая потребность, но он медлил. Он хотел запомнить Чонгука таким — домашним, пахнущим лавандой и покоем, принадлежащим ему до последнего вздоха. Тэхён медленно потянулся и, всё еще не касаясь кожи, провел ладонью в паре миллиметров над его спиной. Он чувствовал исходящий от Гука жар, почти видел, как между его пальцами и телом омеги проскакивают невидимые искры. Наконец, не выдержав, он склонился к самой пояснице Чонгука. Он не поцеловал его — он просто глубоко вдохнул запах кожи в том месте, где позвоночник исчезал в ложбинке между ягодицами. Запах лаванды здесь смешивался с естественным, мускусным ароматом омеги, создавая коктейль, от которого у Тэхёна окончательно помутился рассудок. — Ты даже не представляешь, что ты со мной делаешь… — едва слышно прошептал он в горячую кожу. Тэхён приоткрыл рот и, едва касаясь зубами, оставил на пояснице Гука крошечный, почти невесомый укус-метку, тут же слизывая его языком. Гук во сне прерывисто вздохнул, его пальцы еще крепче вцепились в наволочку, а бедра непроизвольно качнулись, прижимаясь к простыням. Он медленно начал приходить в себя, чувствуя этот влажный, горячий след на своей коже. Тэхён смотрел на то, как Чонгук, прижав колено к груди, приоткрыл ему самый сокровенный вид. Гладкость в ложбинке между ягодицами, казалась почти вызывающей. Тэхён чувствовал, как его собственный член, туго стянутый панталонами, пульсирует в такт ударам сердца. Он больше не мог просто смотреть. Ким медленно опустился на постель, нависая над бедрами омеги, но не касаясь их своим весом. Его руки легли на ягодицы Чонгука, властно разводя их в стороны. — О боги, Гук-и… — выдохнул он, когда его взгляду открылась нежная, розовая дырочка, совершенно чистая и пахнущая только лавандой и жаром самого тела. Тэхён склонился ниже. Он приник губами к самому входу, сначала просто обдавая чувствительное кольцо мышц своим горячим, рваным дыханием. Чонгук во сне судорожно выдохнул, его пальцы, сжимающие подушку, побелели, а спина выгнулась, подставляя центр его удовольствия прямо под лицо альфы. И тогда Тэхён коснулся его языком. Первый мазок был осторожным, пробующим на вкус. Кожа здесь была на вкус как самый дорогой шелк, смешанный с солью и лавандовым маслом. От этого контакта Чонгук мгновенно вылетел из сна. Его глаза распахнулись, но он не обернулся — он лишь сильнее вжался лицом в подушку, издавая протяжный, надломленный стон. — Т-тэ… что ты… ах! — вскрикнул омега, когда Тэхён, уже не сдерживаясь, нажал языком сильнее, проникая в самую глубину, заставляя мышцы Чонгука непроизвольно сжиматься и расслабляться вокруг этого влажного вторжения. Тэхён действовал методично и жадно. Он вылизывал складку за складкой, уделяя внимание каждому миллиметру, пока Чонгук под ним не начал плавиться, превращаясь в чистую, стонущую потребность. Альфа чувствовал, как его язык становится всё более настойчивым, имитируя толчки, подготавливая узкое, нежное нутро к тому, что должно было последовать дальше. — Тэхён-и, пожалуйста… — прохрипел Гук в подушку, его бедра начали мелко подрагивать, ищуще толкаясь назад, в лицо Тэхёна, умоляя о большем. Тэхён оторвался от его кожи всего на мгновение, чтобы стащить с себя остатки одежды. Он навис над ним — тяжелый, горячий, с глазами, в которых не осталось ничего, кроме инстинктов. Тэхён сглотнул вязкую слюну, глядя, как Чонгук беспокойно ведёт бёдрами во сне после его ласк. Он понимал: перед ним сокровище, к которому ещё никто не прикасался. Он медленно взобрался на кровать, нависая над Гуком сзади. Его ладонь, широкая и горячая, легла на поясницу омеги, а затем пальцы медленно нырнули в тугую ложбинку, которую он только что ласкал языком. — Просыпайся, мой маленький… — выдохнул он в затылок Гуку, обдавая его кожу жаром. — Я хочу, чтобы ты чувствовал всё. Чонгук вздрогнул, когда длинный, ухоженный палец Тэхёна, обильно смазанный смазкой омеги, что уже начала проступать от жара, мягко надавил на податливое кольцо мышц. — Тэхён-и… — Гук вжался лицом в подушку, его голос сорвался на всхлип. Это было так ново, так остро. Ким действовал с нежностью. Он ввел один палец, давая узкому, никогда не знавшему ласки нутру привыкнуть к чужому присутствию. Он чувствовал, как Чонгук внутри него паникует — мышцы сжимались, пытаясь вытолкнуть вторжение, но Тэхён замер, поглаживая большим пальцем чувствительную кожу снаружи. — Ш-ш-ш… дыши, Гук-и. Расслабься для меня, — шептал он, начиная медленно вращать пальцем внутри, растягивая, дразня, нащупывая те самые точки, о которых сам Чонгук даже не подозревал. Когда внутри стало достаточно влажно и мягко, Тэхён добавил второй палец. Он раздвигал его, имитируя ножницы, заставляя Чонгука стонать уже не от страха, а от первой, тягучей сладости, которая начала разливаться внизу живота. Омега начал неосознанно подаваться назад, инстинктивно ища большего объема. Тэхён добавил третий палец, действуя теперь более настойчиво. Он чувствовал, как Гук буквально плавится под ним, как его тело, приученное к тяжелому труду, теперь сдается на милость этой изощренной ласке. — Пожалуйста… — простонал Чонгук, его бедра мелко дрожали, а из глаз от невыносимого предвкушения брызнули слезы. — Тэ, я… я больше не могу так… я хочу… тебя… всего… Тэхён усмехнулся, хотя сам уже был на грани. Его член пульсировал, требуя немедленного избавления, но он продолжал мучить Гука, растягивая его, делая вход мягким, как шелк, чтобы первый раз его омеги был идеальным. — Чего ты хочешь, Чонгук-и? — прошептал Ким, заставляя пальцы внутри двигаться в бесстыдном, рваном ритме. — Скажи мне. — Настоящего… — выдохнул Гук, оборачиваясь через плечо с затуманенным взглядом. — Войди в меня… по-настоящему. Умоляю… Тэхён увидел в его глазах эту смесь чистоты и порока, и понял: время игр закончилось. Тэхён медленно убрал пальцы, чувствуя, как освободившееся нутро омеги влажно и требовательно пульсирует, словно пытаясь вернуть утраченное тепло. Воздух в комнате, казалось, превратился в густой сироп из запахов лаванды, разогретого мужского тела с ароматом кедра и грозы, и первобытного желания. Альфа приподнялся на руках, нависая над Чонгуком мощным, темным силуэтом. Его возбуждение, твердое и горячее, коснулось входа, и Тэхён замер на секунду, выравнивая дыхание. Он видел, как подрагивают лопатки Гука, как напряжены его икры. — Сейчас, мой маленький… — прохрипел он. Тэхён начал входить — медленно, по миллиметру, давая девственным мышцам время растянуться и принять его. Это было подобно тому, как раскаленный клинок входит в ножны: туго, до звона в ушах, до искр перед глазами. Чонгук, уткнувшись лбом в сбитую подушку, вдруг издал звук, которого Тэхён никак не ожидал. Это не был стон боли или всхлип — это было низкое, гортанное и удивительно собственническое рычание. Омега порывисто качнул бедрами назад, сам насаживаясь на Тэхёна, словно ему было мало этой осторожности, словно он хотел забрать всё и сразу. Тэхён от неожиданности замер, его глаза расширились. Он нежно улыбнулся, глядя на то, как этот «скромный кузнец» под ним проявляет свой истинный, стальной характер. — Ох… — Ким тихо рассмеялся, и этот смех вибрацией отдался в их сцепленных телах. — И понятия не имел, что мой омега такой настойчивый. Куда же делась твоя покорность, омега? Тэхён склонился ниже, прижимаясь грудью к его спине, и закончил толчок, входя до самого конца. Чонгук на этот раз закричал — громко, срываясь на выдох, чувствуя, как его нутро заполняется до предела. — Я… я просто слишком долго ждал тебя, — прохрипел Гук, поворачивая голову и ловя губами воздух. Его глаза блестели от слез и азарта. — Двигайся, Тэ… пожалуйста. — Как прикажете, — прошептал альфа, кусая его за плечо, чтобы сдержать собственный рык, и начал двигаться — глубоко, мощно и ритмично, превращая эту ночь в Кенте в их личную симфонию из лаванды и кедра… Гук улыбается во сне, чувствуя, как альфа прижимает его сильнее, и так по хозяйски к своему горячему телу. Тэхен проснулся первым, потому что природный аромат омеги забивал каждую клеточку, каждую каплю его крови. — Проснулся, маленький, — голос альфы с утра был густым, словно мед. — Не хочу открывать глаза, — Гук уткнулся носом в шею Тэхёна. — Хочу провести весь день в постели с тобой, Тэ. — Тогда ты пропустишь весь сюрприз, который я тебе подготовил, — зашептал на ухо Тэхен, а потом просто прикусил мочку и обвел ту языком. Такого Чонгук не ожидал. Рука, которая покоилась на плоском животе альфы дрогнула и сползла ниже, натыкаясь на что то горячее и живое. Глаза альфы затуманились, он медленно обвел нижнюю губу языком и приподнял бровь. — Изучаете личные владения, Ваше Сиятельство? Похвально… Хотите, я проведу вас по самым интересным местам, расскажу что к чему? — в глазах Кима черти уступили место Инкубу. Гук вспыхнул до корней волос, но руку не убрал. Напротив, он чуть сжал ладонь, чувствуя, как под кожей альфы пульсирует горячая кровь. — Вы слишком много говорите для человека, который обещал сюрприз, — пробормотал Чонгук, наконец открывая глаза. Его взгляд, обычно ясный и твердый, сейчас был затуманен недавней негой, а губы, припухшие от ночных поцелуев, предательски дрожали. — И если «интересные места» — это то, что я сейчас держу… то я, кажется, уже начал экскурсию. Тэхён издал низкий, гортанный звук, который был наполовину смехом, наполовину рычанием. Он перехватил инициативу, одним мощным движением переворачивая Чонгука под себя и вжимая его в мягкие простыни. — О, это только парадные ворота, Кук-и, — Тэхён навис над ним, удерживая запястья омеги над головой. — Настоящие сокровища скрыты глубже. И раз уж вы так настойчивы с самого утра… Он склонился к его шее, собираясь оставить там метку, которая горела бы ярче любого ордена, как вдруг… ДЗЫНЬ! ДЗЫНЬ! ДЗЫНЬ! Тяжелый, ритмичный удар стали о сталь разнесся по поместью, заставляя стекла в рамах тонко задребезжать. Звук шел со стороны кузницы — уверенный, властный, так мог бить только человек, знающий душу металла. Чонгук замер. Его зрачки расширились, а рука, всё еще ласкающая Тэхёна, непроизвольно сжала его член сильней, отчего у Кима от удивления открылся рот и Гук услышал что то, напоминающее стон…? Тэхён не просто издал стон — это был придушенный, хриплый звук, в котором смешались острая вспышка боли от неожиданного сжатия и запредельное, почти болезненное наслаждение. Его бедра непроизвольно дернулись навстречу этой требовательной хватке, а пальцы, до этого мягко перебиравшие волосы омеги, впились в подушку. — Черт… Гук-и… — выдохнул Ким, и его челюсть заметно напряглась. — Если ты продолжишь… так «удивляться», Бернарду придется ковать самому до самого обеда. Чонгук, осознав, что он всё еще крепко держит возбужденный член альфы, при этом слыша звон родной наковальни, оказался в ловушке между двумя страстями. Его сердце колотилось как сумасшедшее. С одной стороны — звук металла, который означал возвращение надежды и жизни в поместье, с другой — раскаленный, живой пульс под его ладонью. — Это правда он? Бернард? — прошептал Гук, его голос дрожал, а глаза лихорадочно блестели. — Ты правда нашел и привез его? Тэхён, борясь с желанием перехватить руку омеги и заставить его закончить начатое, накрыл ладонь Чонгука своей, мягко, но властно прижимая её к себе еще плотнее. — Да, — Тэхён заставил себя сфокусировать взгляд на лице омеги. — Он в кузнице. И, судя по звуку, он уже проверил состояние меха и недоволен качеством угля. Но сейчас… — Ким притянул Гука за затылок, заставляя их лбы соприкоснуться, — сейчас мне кажется, что ты хочешь задушить моего «инкуба» в своих объятиях раньше, чем я успею похвастаться своим подвигом. Гук вдруг коротко и счастливо рассмеялся, уткнувшись носом в ложбинку между ключицами Тэхёна. Это был смех человека, который наконец-то обрел опору. Но озорство, пробужденное ночной лаской и утром, никуда не делось. — Значит, старый мастер ждет? — Чонгук хитро прищурился и, прежде чем окончательно отпустить Тэхёна, провел большим пальцем по самой головке, заставляя альфу снова прерывисто вздохнуть. — Тогда нам стоит поторопиться. Не хочу, чтобы Бернард подумал, будто я стал ленивым омегой, который не может встать с постели самого красивого Герцога. Он резко отстранился, вскакивая с кровати в своей лавандовой наготе. Тэхён остался лежать, глядя на эту идеальную, подтянутую спину и стройные ноги, чувствуя себя одновременно самым счастливым и самым обделенным мужчиной в Кенте. — Ты невыносим, Чо-он, — простонал Тэхён, натягивая одеяло выше, чтобы скрыть свое более чем очевидное состояние. — Ступай. Но знай: вечером я потребую компенсацию за прерванную «экскурсию». И Бернард тебе не поможет. Чонгук накинул халат прямо на голое тело, едва успев затянуть пояс, как в дверь деликатно, но настойчиво постучали. — Мастер Чон, ваша светлость? — за дверью послышался голос Джона, в котором отчетливо сквозило торжество. — Завтрак на столе. И там… э-э… некий господин в кожаном фартуке утверждает, что если вы не явитесь в течение пяти минут, он начнет перековывать ваши парадные ворота в решетки для свинарника. Джон стоял в дверях, скрестив руки на груди, и его взгляд был суровее, чем у инквизитора на допросе. Чонгук, уже готовый сорваться с места, замер на полушаге, смешно поджав пальцы на босых ногах. — Куда в исподнем? — голос Джона звенел от возмущения. — Не хватало еще, чтобы я потом от вашего альфы выслушивал о том, что мой господин бегает по поместью, светя своим задом! А ну, живо умываться и одеваться! — Любовь моя, — добавил Тэхён, вальяжно откидываясь на подушки. — Ваш неповторимый зад — это, конечно, национальное достояние, но я бы предпочел, чтобы сегодня его видел только я… и, возможно, пара прикроватных теней. — Вы оба сговорились! — вспыхнул Гук, но под суровым прищуром Джона послушно поплелся к умывальнику. — Бернард там, наверное, уже все горны разжег, а я тут… Чонгук обернулся на Тэхёна, ища поддержки, но герцог лишь приподнял бровь, с трудом подавляя смешок. Ким явно наслаждался зрелищем: его дерзкий омега, который только что «командовал парадом» в постели, теперь стоял по стойке «смирно» перед юным слугой. — Не ворчите, господин, — Джон подал свежую рубаху из плотного льна. — От того, что вы выйдете к мастеру в подобающем виде, металл не остынет. А вот репутация дома Чонов — штука хрупкая, её молотом не выправишь. Чонгук умывался быстро, фыркая и разбрызгивая воду. Лавандовое мыло всё еще напоминало о ночи, и каждый раз, когда ткань рубашки касалась его кожи, он невольно вздрагивал, вспоминая горячие губы Тэхёна. Джон тем временем подошел к кровати, чтобы собрать разбросанные вещи герцога, и, проходя мимо Тэхёна, негромко, так, чтобы слышал только он, проговорил: — Надеюсь, ваша светлость, лаванда оказалась достаточно… вдохновляющей? Мастер Чон выглядит так, будто готов горы свернуть. Или одну очень конкретную наковальню. Тэхён лишь усмехнулся, бросив взгляд на Чонгука, который отчаянно сражался с завязками на рукавах. — Напомни мне свое имя, омега, — улыбнулся Тэхён молодому слуге. — Джон, ваше сиятельство, — гордо произнес тот. — Отвечаю на твой вопрос: более чем, Джон. Более чем. Дым из трубы валил густой и сизый. Воздух вокруг мастерской дрожал от жара. У самого входа стоял Бернард. В своем старом, опаленном фартуке, с засученными рукавами, открывающими узловатые, сильные руки. Он как раз опускал раскаленную заготовку в чан с водой, и кузницу заполнило шипение и облако пара. Чонгук замер на пороге. Сердце в груди сделало кульбит. — Бернард? — позвал он, и голос его сорвался. Старик медленно повернулся. Его лицо, изрезанное морщинами и испачканное сажей, осветилось скупой, но невероятно теплой улыбкой. — Ну чего стоишь, Кук-и? — прохрипел он, вытирая руки о ветошь. — Горн сам себя не раздует. А уголь у тебя — полное дерьмо, Росс явно воровал на поставках. Давай сюда, проверим, не превратились ли твои руки в нежные лапки аристократа! Воздух в кузнице был густым от запаха старой золы, металла и чего-то неуловимого, что приходит только с вековой историей. Тэхён стоял чуть в стороне, прислонившись к дверному косяку, и наблюдал за Бернардом. Старый альфа, казалось, превратился в гончую: он мерил шагами пространство между наковальней и тяжелым прессом, бормоча что-то под нос и то и дело стуча каблуком по земляному полу, прикрытому местами стертыми каменными плитами. — Да где ж это было-то, омегу твоего… — Бернард в сердцах сплюнул и ударил кулаком по столбу. — Память — дырявое корыто! Да… вот же! Постой… Он замер у самой дальней стены, где в пол был вмонтирован массивный стальной крюк, служивший когда-то для растяжки тяжелых цепей. Чонгук перевел взгляд на Тэхёна. Тот лишь едва заметно пожал плечами, но в его глазах, обычно спокойных и расчетливых, зажегся азартный огонек. — Не стой истуканом! — рявкнул Бернард, вырывая Кима из созерцания. — Ваше сиятельство, подсоби… У тебя плечи пошире будут. Бернард указал Тэхёну на рычаг, скрытый за крюком, а сам отошел на несколько шагов, тяжело дыша. Он обернулся к Чонгуку, и его взгляд вдруг стал удивительно мягким, почти прозрачным от нахлынувших чувств. — Вы с Хосоком молодцы, — произнес он низким, отеческим голосом. — Я, честно говоря, даже и подумать не мог, что вы выгрызете это место у судьбы… вернете всё обратно. Ну, а раз так… — он подошел к Тэхёну и указал на плиту прямо под его ногами, — то это по праву принадлежит вам. Тебе, мастер Чон. Ты заслужил это право своей кровью и мозолями. Бернард протянул Тэхёну тяжелую кувалду, которую даже опытные подмастерья поднимали с трудом. — Бей-ка сюда, ваше сиятельство! Прямо в стык, где кольцо уходит в камень. Тэхён переглянулся с Чонгуком. Младший коротко, но решительно кивнул. Первый удар отозвался глухим гулом. Второй — заставил пыль взметнуться с пола. После третьего удара раздался резкий, звонкий звук — железо ударило о железо. Плита, казавшаяся монолитной, вдруг просела, открывая край скрытого под полом механизма. — Помню, значит… — по щеке старика скатилась одинокая слеза, оставляя светлую дорожку на закопченной коже. — Доставай, герцог. Время пришло. Тэхён отбросил молот и, запустив руки в открывшуюся нишу, с трудом вытянул на свет большой, обитый потемневшей медью сундук. Дерево стонало от старости, но замок держался крепко. Одного точного удара зубилом хватило, чтобы дужка лопнула. Когда крышка откинулась, кузница, казалось, озарилась собственным светом. Внутри, на истлевшем бархате, россыпью лежали неограненные камни: холодные, как лед, бриллианты, густые, словно ночное небо Кента, сапфиры, и рубины, напоминающие капли свежей крови. — Однако… — выдохнул Тэхён, и это был первый раз, когда его голос дрогнул от искреннего изумления. — Там еще что-то есть! — Чонгук опустился на колени, и его рука нырнула в холодный зев подпола. Он начал доставать один за другим тяжелые, тускло мерцающие бруски. Слитки серебра, чистого золота и редкой платины, клейменные еще старыми мастерами. Это был не просто клад — это был неприкосновенный запас целого рода. — Это одед твой прятал. На всякий случай, — тихо рассказывал Бернард. Он взял из сундука один камень — крупный изумруд, в глубине которого, казалось, застыла сама весна, и покрутил его перед глазами. — Старик Чон всегда говорил: «Бернард, если железо перестанет кормить, пусть накормит земля». Видимо, тот самый случай и пришел… Тэхён посмотрел на Чонгука. Омега сидел на коленях в пыли своей мастерской, а его ладони были полны сокровищ, которые могли купить половину Лондона. Но в его глазах Тэхён видел не жажду богатства, а осознание того, что за его спиной теперь стоит не только верный альфа, но и сила всех его предков. — Ты теперь не просто мастер, Гук-и, — тихо сказал Тэхён, накрывая ладонь омеги своей. — Ты — самый богатый и опасный человек во всем графстве.