Тараканий бог

      Леви начал с тех мест, куда грязь заползала особенно охотно — узкие щели за массивными книжными рядами. Снял книги, провёл по полке тряпкой и обнаружил не ожидаемый пушистый слой пыли, а присохшую липкую массу. Это была тошнотворная смесь грязи, волос и крошечных обрывков бумаги, склеенных в единый ком чем-то тёмным. Возможно, десятилетия назад здесь пролили чернила или вино. Возможно, что-то здесь умерло и за долгий срок успело разложиться. Масса поддавалась неохотно, тянулась за тряпкой чёрными нитями, пока наконец не отстала с отвратительным чмоком.       Отступив на шаг, он осмотрел проделанную работу. Полки стояли пустые, влажные и блестящие. Книги, уже протёртые по обложкам, ждали возвращения на свои места, но теперь в безупречном порядке. Леви почти выдохнул с облегчением и провёл тыльной стороной ладони по лбу.       Именно в тот момент, когда напряжение после работы спало, а на смену ему пришло удовлетворение от выполненного долга, он и услышал их голоса. Сначала это было неразборчивое бормотание. Но затем, когда Леви сделал пару бесшумных шагов к стене, отчётливо прозвучало его имя. «…Леви… чистоплюй…». Голос был приглушённым, но узнаваемым — Ханджи.       Он прильнул ухом к стене, затаив дыхание, и превратился в неподвижный силуэт среди таких же неподвижных книжных стеллажей. Голос Ханджи пробился вновь, звонкий и увлечённый, словно она читала лекцию о самой идиотской ерунде, которая была интересна только ей.       — …это же очевидно! Мы считаем это одержимостью, но на деле — это чистейший инстинкт выживания! Вы только представьте: грязь в Подземелье — это не эстетическая категория, а буквально смерть! Плесень в лёгких, гниющие раны, крысиный помёт в еде. Мозг Леви с самого детства выстроил прямую связь: хаос в виде грязи — равно смерть. Порядок равно контроль, а значит — жизнь. То, что мы видим — не блажь и не его сознательное стремление быть невыносимым. Это глубочайшая психологическая травма!       Пауза. Слышно было, как кто-то перекладывал что-то на столе.       — Чушь, — проворчал Майк, и его бас, всегда немного гнусавый, звучал устало. — Он всех заебал до трясучки. Знаете, что он выкинул вчера в казарме? Додумался же стальной щёткой для чистки котлов скоблить щели между плитками на полу. Говорил, что там формируется невидимая глазу болезнетворная плёнка. Ну я ему и сказал: «Леви, здесь тридцать пар солдатских сапог ежедневно топчутся, какая к хуям плёнка?» Он на меня посмотрел, как на идиота, и продолжил скрести.       Леви медленно выдохнул. Его пальцы, всё ещё сжимавшие мокрую тряпку, разжались, и ткань беззвучно шлёпнулась ему под ноги. В груди заныла почти детская обида. Сидят там, строят догадки, пытаются разобрать его на молекулы — будто пинцетом волосы из носа дёргают, да как можно аккуратней. Эти мудаки даже не подозревают, насколько они грубы в своих попытках не причинить ему боли.       Заговорил Эрвин.       — Обе точки зрения имеют право на существование. Ханджи, твоя теория о психологической травме логична. Майк, твое раздражение я тоже могу понять. Но я склонен видеть в этом некую форму аскезы. Солдат, особенно такого уровня, как Леви, сознательно уничтожает в своём мире всё лишнее. Любая неопределённость, любой хаос — будь то грязь на полу или беспорядок в мыслях — это слабость. Устраняя внешний хаос, он концентрируется. Это его форма медитации. Его способ обрести абсолютную ясность перед тем, как броситься в самый настоящий, кровавый хаос за стенами. В этом есть что-то… поэтичное.       — Не надо тут про поэзию затирать, командир, — фыркнул Майк. — Меня уже тошнит от запаха хлорки, я спать по ночам не могу. Начал затычки из ваты в нос пихать, лишь бы не проблеваться, когда войду куда-то, где этот… Леви уже успел убраться. Он, блядь, составил график дезинфекции обуви!       Ханджи рассмеялась.       — О, это прекрасный пример ритуала! Ритуал создаёт иллюзию контроля над неподконтрольным миром! Каждый раз, уничтожая невидимых микробов, он символически уничтожает и титанов, и смерть, и тот самый ужас из детства! Это сложнейший психологический механизм защиты!       — Механизм, который всех уже достал, — упёрся Майк. — Иногда кажется, что он не людей от титанов защищает, а свою вымытую до блеска казарму от нас, грязных людишек.       Леви больше не мог это слушать. Они говорили красиво, по-умному, выстраивали изящные теории, копались в его прошлом, в его детстве, приписывали его поведению сложные, благородные мотивы. Но как же они все до единого были слепы. Они не знали всей правды. И знать не могли. Лезли в его душу в грязных сапогах, но с вежливой, снисходительной улыбкой на лице, и это было унизительнее любой ненависти. Говорили о нём, как об интересном феномене, как о сложной игрушке, которую хочется разобрать, чтобы понять устройство. Говорили не о живом человеке — о вещи. Они его не понимали и не принимали. И, что было хуже всего, не примут никогда.       Леви оттолкнулся от стены. Книги на полке рядом чуть качнулись от лёгкой вибрации. Он взял ведро с мутной водой и вышел из комнаты, не оглядываясь.

***

      На следующий день Леви шёл по коридору к лаборатории с таким чувством, будто направлялся на казнь. Ханджи он не боялся — страх был понятием слишком простым для того, что он испытывал. Очкастая была… непредсказуемой. Хороший солдат, вопросов нет. Умная, до одури преданная своему делу. Но её ум частенько забредал в какие-то извилистые, тёмные тоннели, куда Леви даже заглядывать не хотел. И главное — её существование было оскорблением всему, во что он верил.       Если сама Ханджи напоминала небрежно слепленный, лохматый и дурно пахнущий комок из волос, грязного халата и очков, то её лаборатория… Лаборатория была продуктом её разума, материализовавшимся кошмаром. Там на столах мирно соседствовали бутыли с мутными жидкостями и объедки прошлогодних булок. Там пыль на приборах была самостоятельным слоем жизни, в котором могли обитать бог знает какие организмы.       Он уже почти свернул обратно, на ходу придумывая для Эрвина какую-нибудь уважительную причину, по которой он не забрал отчёт, но было поздно. Дверь в лабораторию распахнулась, и в проёме, озарённая светом ламп, возникла сама Ханджи. На её халате красовалось свежее пятно ржавого цвета.       — О, Леви! Ты как раз вовремя! Я уже думала за тобой сходить, но ты сам пришёл! Входи, не стесняйся.       Леви чуть отклонился назад, едва заметно, но достаточно, чтобы увеличить дистанцию. Однако Ханджи было уже не остановить. Она в один прыжок преодолела порог, вцепилась в рукав его кофты и потащила за собой в зловонную глубину прежде, чем он успел среагировать.       — Мне нужны отчёты, — буркнул Леви, не в силах выдать больше одного слова.       — Отчёты подождут! — воскликнула она. — Ты просто обязан это увидеть! Я сегодня утром проснулась, а он со мной в одной кровати спал! Представляешь? Прямо на подушке!       Леви, оглушённый её напором, позволил втянуть себя в самую гущу лабораторного ада. И тогда он увидел ЭТО.       На большом пробковом стенде, который обычно использовали для закрепления бумаг, был распят таракан чудовищных размеров. В длину он был чуть меньше трёхмесячного котёнка. Его тело — длинное и  сегментированное — было пришпилено за лапки к доске десятком булавок с чёрными стеклянными головками. Брюшко, более светлое, с поперечными полосками, мягко пульсировало — насекомое было живо. Тонкие усики-антенны судорожно дёргались, скребя по доске с едва слышным шелестом.       — Только взгляни, какой он огромный! — Ханджи, не замечая остекленевшего лица Леви, ткнула кончиком пинцета в бок насекомого. — Твёрже некоторых доспехов! А вот… — она переместила пинцет к сочленению лапки, — видишь эти микроскопические коготки и присоски? Ими он может цепляться даже за стекло! Идеальный механизм для выживания в любой среде!       Леви не мог оторвать взгляда. Холодный свет лампы падал на таракана под углом, и его хитиновый панцирь сиял, переливался разными оттенками: от горького шоколада до грязной ржавчины. Каждый сегмент, каждая микроскопическая чешуйка отбрасывала свой собственный блик, создавая иллюзию движения даже у малоподвижного тела. Лапки… эти вывернутые, зафиксированные лапки… они были изумительны в своей членистой анатомии. Суставы, похожие на миниатюрные шарниры, были тонкими, изящными, совершенными.       — А если щекотнуть вот здесь, —  голос Ханджи прозвучал где-то очень далеко, — у основания брюшка…       Она дотронулась пинцетом до нежного, пульсирующего места и таракан дёрнулся. Всё его огромное тело затрепетало в бессмысленной попытке вырваться. Лапки и усики заскребли отчаянней. И Леви… Леви почувствовал, как по его спине, от копчика до самых плеч, пробежал длинный и порочный электрический разряд. Что-то тёплое и абсолютно запретное сжалось у него внизу живота. В ушах зазвенело. В глазах поплыло.       — …и тогда можно будет изучить его реакцию на раздражители, возможно, даже вскрыть, чтобы посмотреть на внутреннюю…       — Ты совсем ебанутая, — прохрипел Леви.       Он отшатнулся от стола, налетев на стул, который с грохотом опрокинулся. Шаткой, спотыкающейся походкой, не глядя по сторонам, рванул к выходу, и дверь захлопнулась за ним с таким оглушительным грохотом, что на полках задребезжали стеклянные пробирки. Ханджи осталась стоять у стенда с распятым тараканом, моргая за толстыми стёклами очков.       — Ох, — тихо выдохнула она, проводя рукой по взъерошенным волосам. — Какая же я дура... Показывать такое Леви… Чистоплюю и свидетелю антисанитарии Подземелья… Наверное, ему плохо стало. Бедняга.       Леви пронёсся по коридору как призрак, подошвами сапог едва касаясь пола. Выбора не было — пришлось влететь в первый попавшийся офицерский нужник. Воняло там кошмарно — застарелыми испражнениями, ржавчиной и сырой плесенью, — но прямо сейчас он был готов принять даже это, лишь бы подальше от чужих глаз.       Прислонился лбом к шершавому, холодному камню. Глаза зажмурил, но под тонкой кожей век образ не угасал, а только разгорался: жирный, маслянистый блеск хитиновых сегментов, каждый из которых, казалось, дышал и потел, сочился внутренней влагой. Нежные, пульсирующие перепонки в местах сочленений, тончайшие волоски на лапках, которые наверняка щекочут так приятно…       Тело перестало быть его союзником — оно предавало его с каким-то вульгарным упрямством. В паху стояла непереносимая тяжесть: тугая боль, будто под кожей вот-вот лопнет перезрелый плод, наполненный тёплой кровью. Член был не просто возбуждён, он уродливо набух, и Леви чувствовал каждую напряжённую, извилистую вену, проступающую под кожей, растянутой до жжения. Он пульсировал короткими, резкими толчками, и каждый толчок отдавался болезненным стуком. Его ладонь сама дёрнулась вниз, но он швырнул её обратно к стене, больно ударившись костяшками.       Брюшко. Это мягкое, лишённое всякой защиты брюшко, которое пульсировало в такт угасающему дыханию. Усики, дрожащие от последних импульсов умирающего организма. Леви содрогнулся всем телом, и в этот момент он ощутил позорную утечку. Скользкая смазка потекла из него потоком, мгновенно пропитав ткань белья, и прилипла к горячей коже головки.       — Блядь, — сдавленно выдохнул он, и его пальцы соскользнули с камня.       Медленно, с сопротивлением каждого сухожилия, они поползли к пряжке ремня. Ширинка распахнулась и внутрь, к распухшей плоти, хлынул промозглый воздух туалета. Леви ахнул, со свистом выдохнув сквозь стиснутые зубы. Боль смешалась с облегчением, и от этого смешения живот скрутило спазмом.       И тогда он позволил себе прикоснуться. Ладонью провёл сверху вниз, размазывая смазку по всей длине, и вогнал налитый кровью отёкший член в туннель, сформированный большим и указательным пальцами. Остальные пальцы впились в основание, в спутанные волосы лобка, держа и фиксируя. Кожа его члена была лихорадочно горячей, скользкой от смазки и пота, а пальцы — ледяными.       Леви заработал бёдрами. Резкими толчками, упираясь лбом в шершавый камень, он вбивал воспалённую плоть в сжатый кулак. Каждый толчок сопровождался отвратительными хлюпающими звуками и влажными шлепками. Звуки, от которых его выворачивало наизнанку, и которые подстёгивали яростней. В голове плясали, сливаясь в мерзкую, сладострастную карусель, образы: этот хрустящий панцирь, тончайшая дрожь усиков, безучастный блеск глаз и лапки, дёргающиеся в последней агонии. Он трахал свой кулак, представляя, как эти самые лапки, эти усики, это брюшко проникают в него, цепляются, заполняют, и от этой мысли спазм в животе стал почти невыносимым.       Пять, а может десять фрикций — и всё внутри него разорвалось. Оргазм вырвался с хриплым выкриком, похожим на звук, который издаёт человек, когда его бьют под дых. На грязный пол хлынула густая молочно-белая сперма, и комнату мгновенно наполнил резкий запах, перебивший вонь плесени и дерьма.       Леви замер, опершись о стену, его тело билось мелкой, прерывистой дрожью. Замутнённый взгляд медленно пополз вниз, и там, в грязи, пыли и разводах лежало оно: его липкое семя, уже начинавшее тускнеть на воздухе. Почти сразу же откуда-то из самой глубины его тела поднялась волна кислой и едкой слюны. Горло сдавило спазмом. Леви отпрянул от стены, схватился за край умывальника и его вырвало. Обжигающая желтоватая жидкость, смешанная с непереваренными крошками хлеба, хлёстко ударила в раковину, часть брызнула на пол, попав на лужу его же спермы.        Он согнулся пополам, давясь, хрипя и чувствуя, как по внутренней стороне бедра стекает тёплая липкая смесь его собственных выделений. Вытер рот рукавом — ткань стала влажной и липкой. Не глядя, застегнул брюки, звякнув пряжкой, и шагнул к двери, пошатываясь, как контуженный. 

***

      Леви обрушился на узкую койку в своей комнате, выжатый досуха. Одежда, липкая и поношенная, сковывала движения, но сил стряхнуть её не было. Тело жило своей отдельной жизнью: его то выкручивало ледяным ознобом, то накатывала волна лихорадочного жара, и тогда пот проступал на лбу и подмышками, смешиваясь со следами былой нечистоты. Во рту стоял привкус желчи и металла — будто он лизнул монету, на которую наблевали.       Сознание не желало отключаться. Под веками метались уже знакомые образы: панцирь, брюшко, лапки, усики. Каждый раз, когда картинка всплывала слишком чётко, желудок сжимался, и Леви глухо кряхтел, вжимаясь лицом в подушку в попытке подавить тошноту силой воли.       Ближе к полуночи мозг, перегруженный возбуждением, стыдом и отвращением, наконец сдался. Мысли расплылись, как чернильные кляксы в воде, граница между явью и сном истончилась до плёнки.       Леви не понял момента перехода. Он был в своей комнате, в своей кровати. Но был не собой. Его тело стало чужим, огромным и невероятно тяжёлым. Он лежал не на матрасе, а на чём-то твёрдом и выпуклом — на  панцире. Перед его глазами — а видел он странно, множеством раздробленных, мозаичных картинок — подёргивались шесть тощих лапок. Он попытался пошевелиться, подняться — не смог. Мышцы не слушались, или их просто не было. Попытка крикнуть вырвала из него лишь сухой скрежет. Паника заливала его, как кипяток, но даже её волны не могли сдвинуть это чудовищное, пригвождённое к кровати тело. Он был заперт. В ловушке. В этом уродливом, отвратительно тесном коконе.       И тогда — резкий толчок где-то в брюхе. Тьма перед глазами схлопнулась, раздробленные картинки собрались в одно целое, образовав потолок его комнаты. Лапки исчезли. Он снова лежал в своей постели и был собой.       Придя в себя, Леви ощутил абсолютную скованность, будто конечности его залили в бетон. Первая смутная мысль — отлежал руку, ногу, всё тело. Попытался пошевелить кистями рук, проверяя привычную цепочку команд от мозга к мышцам, но ничего не произошло. Он чувствовал лишь тяжесть на запястьях и лодыжках, будто в тиски зажали.       Тогда он попробовал повернуть голову. Шея, хотя и затёкшая, подчинилась. Он лежал на спине, в кромешной темноте своей комнаты. Глаза, привыкая, начали выхватывать из мрака очертания. Сначала — просто тёмные бесформенные пятна там, где должны быть его руки. Потом эти пятна обрели контур. Округлый, глянцевый, знакомый до тошноты контур. На каждом его запястье, точно намертво приклеенные, восседали огромные, тёмно-коричневые тараканы — размером с кошку каждый. Их хитиновые панцири тускло отсвечивали в невидимом источнике света. Такие же монстры давили на его лодыжки, их вес был невероятен, несоразмерен их объёму.       Но это было далеко не всё. Он посмотрел вниз, на свою грудь и живот, и увидел, как по его коже маршировали десятки мелких тараканов. Их шершавые лапки цеплялись за волоски, щекотали и кололи, как иголки. Они катились по рёбрам, заползали в пупок, бежали цепочками от ключиц к паху.       Леви хотел закричать. Он сделал вдох — воздух ворвался в лёгкие, грудная клетка вздыбилась, мышцы горла напряглись, готовые вытолкнуть рёв, и в этот момент что-то просочилось ему в рот. Целый поток мелких юрких тел хлынул за сомкнутые в ужасе губы, проник между стиснутых зубов, заполонил полость рта до отказа. Леви попытался выплюнуть, закашляться, но язык тут же наткнулся на шевелящуюся массу. Усики защекотали нёбо, скользнули по языку, полезли в горло. Аккерман чувствовал, как они бьются о его зубы, как их панцири трутся друг о друга, издавая шелест прямо у него в ушах.       Звук, который он всё же смог издать, был захлёбывающимся бульканьем, подавленным рвотным позывом. Он не мог дышать. Не мог кричать. Не мог даже сомкнуть челюсти, чтобы раздавить эту мерзость.       Сквозь пелену слёз его взгляд, зацепившись за пустоту в углу комнаты, зафиксировал движение. Тьма перед ним шевельнулась, и из неё вышло нечто.       Таракан. Гигантский, мать его, таракан.       По размеру — с крупного, широкоплечего мужчину. Хитиновый панцирь был покрыт бородавчатыми наростами, как галлы на древнем дубе, и глубокими, зияющими трещинами. Он ступал, опираясь на мощные, колоннообразные лапы, и каждый его шаг отдавался в полу утрамбовывающим стуком.       Существо приблизилось к кровати. Леви, задыхаясь от тараканьего клубка во рту, ощутил, как воздух тут же наполнился смесью запахов: сырая земля, разлагающаяся грибница и тление. Затем он услышал щелчки хитиновых челюстей, шипение воздуха из дыхальцев, скрежет суставов, вибрацию усиков. Таракан произнёс:       — Я — КОРОЛЬ. ТЫ — ИЗБРАН. ТВОЯ ПЛОТЬ — КОЛЫБЕЛЬ. ТЫ — НАШ. ТЫ — БОГ.       Затем Король остановился прямо перед ним. Медленно он приподнял конец своего массивного брюшка, обнажив то, что прятал — член. Но это слово было слишком жалким, слишком человеческим. Леви никогда и представить не мог ничего подобного — его мозг отказывался порождать такие образы. Даже в самых тёмных и извращенных фантазиях для такого не было места.       Это было нечто монструозное. Длинное, неестественно толстое, сегментированное, как гигантская личинка, но сделанное из бледно-розовой плоти, сквозь которую смутно угадывался тёмный, пульсирующий стержень. Оно жило собственной жизнью: пульсировало, извивалось, а в темноте от него исходило слабое сияние.       При виде этого чудовищного члена его собственный, уже полувозбуждённый, дёрнулся у основания. Король, заметив это, издал утробный хрип, и этот звук, словно спусковой крючок, привёл в яростное движение весь легион.       Первыми мишенями стали соски Леви. Десятки мелких тварей облепили каждый из них. Их микроскопические, но острые челюсти впились в нежную кожу множественными укусами. Лапки с крошечными цепкими коготками вонзились в окружающие тёмные волоски и тянули их, выдёргивая с корнями. Вокруг каждого соска разгоралась жгучая боль, но внутри под этим натиском рождалось отвратительное возбуждение.       Тем временем к его гениталиям подползли два таракана размером с кулак. Они взобрались на его бёдра, и шершавыми панцирями прижались к его члену с обеих сторон. Ещё один, поменьше, прополз под мошонкой. Его липкие, холодные лапки исследовали кожу, а затем он, извиваясь, протиснулся между яичек.       Третий, совсем крошечный тараканчик, устремился к головке члена и, не останавливаясь, нырнул в узкую щель уретры. Усики твари исследовали внутреннюю поверхность канала, скользили по невероятно чувствительной слизистой, задевая какие-то потаённые нервные окончания.       Пока его тело атаковали со всех сторон, к его заднему проходу подошли другие исполнители. Существа побольше, с длинными и невероятно цепкими лапами коснулись его ануса и начали работать. Ласкать, разминать, расширять. И тело Леви начало отвечать. Вопреки сопротивлению воли, сфинктер под этими мерзкими прикосновениями начал расслабляться. И в момент, когда казалось, что ниже пасть уже некуда, из глубины памяти всплыло воспоминание.       Ему шестнадцать. Подземелье. Каморка. Он сидит на гнилых досках, спиной вжавшись в холодную стену. Внизу, в щели под половицей, копошится, шелестит, блестит на свету рой тараканов, похожий на горсть шоколадных конфеток. Он ненавидит их. Он боится их. Он не может отвести глаз.       Его рука уже в движении, уже сжимает член. Леви дрочит грубо, резко, с ненавистью к себе и к тому, что внизу. Но взгляд прикован. Он трогает себя, глядя прямо в десятки чёрных глазок. Один, самый наглый таракан, выползает из щели и бежит по грязному полу прямо к Леви. Он замирает, рука застывает. Таракан карабкается на его голую ступню. Леви чувствует щекотку. Сердце колотится так, что вот-вот выломает рёбра.       Но он его не прогоняет. Он смотрит, как тварь ползёт выше, по лодыжке, к голени. Рука Леви снова начинает двигаться. Таракан достигает колена, его усики шевелятся. Леви кряхтит. Горячая сперма брызжет ему на живот и бёдра, несколько капель попадают прямо на таракана, заливая его липкой жидкостью. Насекомое замирает на секунду, затем начинает отчаянно биться, увязая, пытаясь выкарабкаться из лужицы. Леви смотрит: с отвращением, с восторгом, со стыдом. Смотрит до тех пор, пока таракан не выбирается и не скрывается в темноте, оставляя за собой влажный след.       Вот откуда это. Вот источник его мании. Его одержимость чистотой — не более чем отчаянная попытка залить хлоркой эту порочную, жалкую правду о себе. Его не выбрали случайно — он всегда был их частью. Тараканы — обитатели грязи и подземелий, питающиеся отбросами. Они плодятся в темноте, не нуждаясь в славе и признании. И когда всё рухнет, сгинут люди и титаны — останутся они. И Леви.       Теперь он чётко осознал самую важную, наверное, в своей жизни мысль: он не был человеком, возжелавшим таракана. Он был тараканом, вынужденным притворяться человеком.       «Разве это не то, что я всегда хотел? И раз так, то к чему это внутреннее сопротивление? Может, нужно позволить себе упасть?»       Ни к чему.       Напряжение, сковывавшее его тело всё это время испарилось. И Леви позволил себе упасть.       В этот момент, словно услышав мысли Леви, Король склонился над ним. Его массивные лапы с неожиданной нежностью раздвинули его ягодицы. Твёрдые кончики лап упёрлись в мышечное кольцо и раздвинули его шире, обнажив влажную, розовую слизистую. Первый таракан проскользнул внутрь, суетливыми лапками ощупав складки. Затем насекомое протолкнулось глубже, и его место заняло следующее. Они заползали по одному, размеренно и организованно. Леви чувствовал каждого: извивающиеся тельца, царапанье хитина, щекотка усиков. Чувство распирания нарастало с каждой секундой, превращаясь в невыразимо приятное чувство наполнения. Его прямая кишка, его внутренности растягивались, принимали эту живую колонну. Низ живота начал выпячиваться наружу с неестественной выпуклостью.       Их становилось всё больше. Они копошились, образовывая внутри него живой, шевелящийся ком. Его живот стал тяжёлым, наполненным до предела. Это было омерзительно. Это было божественно.       Его член, истерзанный шершавыми панцирями, стоял колом. С каждым новым тараканом, протискивавшимся внутрь, пульсация в нём становилась сильнее и нестерпимее. Он хрипел сквозь тараканов, забивших его рот, и слёзы текли по вискам непрерывно.       Король придвинулся вплотную, его массивное брюшко нависло над неподвижным телом Леви. Тот самый монструозный член упёрся в уже растянутый, заполненный шевелящейся массой проход. Вошел с трудом, проталкивая уплотнившуюся массу насекомых глубже и глубже. Давление внутри стало невыносимым, живот распирало, будто он вот-вот разойдется по шву. Король двигался медленно. Каждое движение вперёд утрамбовывало тараканов. Каждое движение назад вытягивало их обратно с влажным звуком.       Почти сразу же Леви ощутил излияние — ледяной поток, хлынувший из Короля прямо в истерзанную кишку. Жидкости было так много, что по всему тазу разлилась жгучая боль. Леви был заполнен до предела. Не было больше сил терпеть это. Не было больше сил оставаться в сознании.       Яркий свет ударил в глаза.       — ЛЕВИ! ЛЕВИ!       Кричала Ханджи.       — С тобой всё в порядке?! Ты орал так, что на три этажа было слышно! Тебе плохо?!       Он лежал на своей койке. Утренний свет падал прямо на него, выставляя всё напоказ: его голое тело и грязные, покрытые полузасохшими пятнами спермы простыни.       Тараканов не было.       — Ты слышишь меня? — Ханджи, бледная и перепуганная, стояла у койки, щурясь.       — Вон, — он резко схватил одеяло и накрылся с головой. — Пошла вон!       Она что-то недовольно пробормотала, пошаркала ногами, но в итоге дверь закрылась и Леви остался один. Он сел. Тело не болело. Странно было лишь то, что он обнажён. Он не помнил, чтобы раздевался. Но, возможно, скинул одежду в полузабытьи, когда падал на койку.

***

      Леви так никогда и не узнает, что это было. Сон, бред, явь? Но десятилетия спустя он осознает, что после того дня никогда больше не встретил ни одного таракана.