Диалог с тишиной
«Мы победили.
Сириус, представляешь, мы и в самом деле победили. Мы смогли. Я смог. И мне так хотелось закричать, хотелось найти тебя в толпе потерянных, напуганных и сбитых с толку учеников, чтобы сказать тебе — всё закончилось. Это победа. Вот только я не могу, и никогда больше не смогу сказать тебе это в глаза, потому что тебя больше нет. Ты ушёл, погиб по моей вине, и несмотря на все слова Дамболдора, этого простить я себе так и не смог. И вряд ли когда-то сумею.
Сумеешь ли ты простить меня?
Ты пошёл за мной, рискуя собой, жертвуя, потому что я — это всё, что у тебя осталось. Потому что я был последним человеком в мире, который был для тебя всем. И я подвёл тебя, подвёл всех, повёлся как идиот, и тебя не стало. Да, мы всё же победили, вот только почему тогда у победы такой горький вкус?
Я не знал отца, но ты говорил мне о нём, ты стал им для меня, как и я напоминал тебе о нём. Думаю, сейчас вы рядом, вместе, и надеюсь, там есть свет, тепло и добро, потому что здесь я этого больше не чувствую. Мне жаль, что я не могу обнять тебя вновь, сказать, как дорог ты мне стал, потому что время прошло и тебя уже не вернуть, победи я хоть ещё тысячу раз.
Прости меня.»
Тело пробирает мелкая дрожь, пока Гарри со злостью вытирает лицо, стирая холодные капли слёз рукавом грязной порванной куртки. Всё закончились лишь пару часов назад, но Гарри хотел поговорить об этом с кем-то из родных, вот только никого из них в живых уже не осталось. Вот уж ирония. Он — герой, победитель, а ощущает себя жалким, сломанным пацаном, который не имел семьи и потерял даже последнее, что от неё осталось. Вот такая она — Победа. С привкусом горечи и слёз, скорби по погибшим.«Отец. Папа.
Мне никогда не приходилось произносить этих слов вслух, и ты не услышал, как я зову тебя, не увидел, как я росту. Волан-де-Морт пал, мы сумели победить. Вот только благодаря тебе, тому, что ты дал мне жизнь.
Я не знал тебя, и мне ужасно осознавать, что я пишу родному отцу, которого даже не помню. Мне был лишь год, когда ты погиб, пытаясь дать время маме и мне спастись. Ты пожертвовал своей жизнью ради семьи, а теперь от семьи остался лишь я. У меня твоё имя, твоя фамилия, твоя внешность, вот только тебя самого у меня никогда не было и не будет.
Мне жаль, пап. Жаль, что я так и не сумею позвать тебя, посмеяться вместе с тобой, обнять тебя. Твоя жизнь была короткой, но в ней была любовь, счастье и радость.
А я даже не знаю, что осталось мне, кроме разрушенной школы, горы трупов и тяжести вины.
Надеюсь, вы с мамой дождётесь меня»
Гарри часто дышит, прикрывая глаза, пытаясь вернуть себе контроль. Тело болело от ран и усталости, но он не позволил себя лечить, сбежал, захотел остаться один. С тишиной и болью, что дерёт изнутри хуже Круциатуса. Как глупо.«Мам, это победа не моя — она твоя. Ведь если бы не ты, не твоя любовь и жертва, то меня бы здесь не было.
Ты могла попытаться уйти, сбежать со мной, но ты знала, что времени почти не осталось, ты слышала, как погиб отец. И ты не хотела бежать, ты лишь молила, чтобы он не тронул меня, хотя знала, что за мной-то он и идёт. Я слышал твой крик в ту ночь, я вспомнил его, когда впервые столкнулся с Дементорами.
Ты отчаянно защищала своё дитя — меня. Твоя любовь оказалось сильнее всего, что есть в этом мире. И ты пожертвовала собой, закрыла меня своим телом, потому что я и был для тебя всем.
Так больно смотреть в зеркало, видеть твои глаза в собственном отражении, знать, что ты сделала для меня, и даже не суметь ни разу обнять тебя, сказать «спасибо». Мне всю жизнь тебя не хватало, тебя и папы, потому что моя семья осталась там, в том ужасном вечере, в том разрушенном доме, возле ваших тел.
Но я люблю тебя, мам. Спасибо за всё, что ты сделала для меня. Спасибо за жизнь, которую мне дала.
Я верю, что мы встретимся когда-нибудь, что я смогу обнять тебя, услышать твой голос, почувствовать твой аромат, который и будет означать, что я вернулся домой.
Твой Гарри обязательно вернётся домой, мам. Ты только дождись меня.»
Гарри чуть ведёт рукой, разминая затекшую кисть, пока поджимает сухие и потрескавшиеся губы. Он пишет письмо в никуда, осознавая, что так и не сможет отправить его, потому что ни одна сова не способна унести его на тот свет. И он знает, что не дождётся ответа, хотя так же помнит и то, что они всё равно живы, внутри него. Он не может слышать их, видеть их, но он часть них всех, кого больше нет. Это никогда не будет забыто.«Профессор Снейп. Северус.
Представляю, как вы были бы зол, увидев меня таким жалким, ничтожным. И всё же я так ни разу и не сказал вам самого главного — спасибо.
Может вы и не желали этого, но вы привязались ко мне, я стал дорог вам, хоть и так напоминал отца. Смотря в мои глаза, вы видели глаза моей мамы, которые смотрели на вас со злостью и ненавистью. У нас сложились чертовски плохие отношения с самого начала, но вы оберегали меня. Теперь я это знаю.
Вы заботились обо мне, пусть сами того и не желали, но я — это всё, что осталось вам от Лили. Моей мамы.
Знаю, вы любили её. Теперь я это знаю. И вы любили меня, в равной степени, как и ненавидели. И всё равно помогали, спасали, были рядом, даже если мы не переносили друг друга.
Будь вы живы, вряд ли бы многое изменилось, во мне слишком многое от отца, я останусь таким до конца своих дней, но всё же мне жаль, что вместо пререканий, снятий баллов с моего факультета, я вынужден писать вам это письмо в никуда, потому что вы, профессор, отдали жизнь, чтобы я дошёл до конца.
И я пришёл. Это финиш. Мы победили. Думаю, я заслужил пятьдесят баллов Гриффиндору? Хотя, уверен, вы бы тут же сняли с факультета ещё сто за моё самомнение.
Простите, сэр, но таким я был и останусь. И таким вы знали меня.
Спасибо за всё, что вы сделали, я не забуду этого. Никогда.»
Не дав себе время на воспоминания, которые жгут воспалённый разум, Гарри пишет вновь. Кажется, так много он не писал ещё никогда, даже когда сдавал сочинения.«Профессор Люпин. Римус.
Знаете, а вы все равно навсегда останетесь для меня профессором. Тот год был лучшим, как и ваше обучение. Несмотря на то, кем вам приходилось становиться каждый месяц, вы по прежнему оставались самым добрым, искренним и честным человеком.
Вы были рядом почти до самого конца, и я никогда не сумею забыть момент, когда увидел вас и Тонкс. Вы лежали совсем рядом, касаясь кончиками пальцев друг друга, не сумев отпустить до самого конца. Вы словно просто уснули, вот только этот сон оказался вечным.
Простите меня, что вам пришлось погибнуть и оставить Тедди.
Если бы я только мог это изменить, я бы отдал свою жизнь взамен вашим даже не задумавшись, только бы у вас была возможность растить сына, видеть, как он меняется, как он начинает говорить, видеть, как он делает свои первые шаги, как взрослеет.
Римус и Тонкс. Я не забуду вашу жертву, не оставлю и Тедди. Я постараюсь стать ему лучшим крёстным, буду рассказывать о вас, чтобы он знал, какими прекрасными были у него мать и отец.
Эта лишь малая плата за то, что вы оба сделали для меня.
Спасибо, Римус, за моего Патронуса. Вы научили меня этому, лишь благодаря вам я спасался много раз. И каждый раз, когда я призываю его, я вспоминаю вас. Вы отдали слишком многое, чтобы я жил дальше, чтобы мы достигли победы.
И мы победили, профессор, и впредь я сделаю всё, чтобы в будущем таким, как вы, жилось легче и спокойнее.
И мне искренне жаль, что я не сумел дать такую жизнь вам.»
Гарри сжимает свободную руку в кулак, ударяя по столу, жмурится до боли, крепко стискивая зубы. Он наивно верил, что когда Реддл падёт, станет хотя бы каплю легче, но израненная душа никак не хотела заживать. Потери оказались слишком болезненными.«Профессор Дамболдор.
Когда я умер и оказался на вокзале Кингс-Кросс, вы сказали мне, что я не должен жалеть мёртвых, а должен жалеть живых, тех, кто живёт без любви. Но как мне не думать о мёртвых, если из живых почти никого и не осталось? Все, кого я знал, любил, на кого ровнялся — остались лишь воспоминанием.
Вы лишь все в моём сердце, но это не облегчает боль утраты. Школа потеряла такого великого и мудрого Директора, как вы.
Да, я не согласен с вашими планами, во многом даже зол, но несмотря на это, так же помню и то, что был вам по-настоящему дорог. Не как оружие, не как герой, который спасёт мир, строго следуя вашим планам, а как простой ребёнок, который рос на ваших глазах.
Я дожил до своего возраста, лишь потому что вы оберегали меня, как могли, защищали ценой всего. Учили, поддерживали, помогали. Мне так не хватает сейчас ваших мудрых мыслей, доброй улыбки и веры, что всё закончится. Война может быть и закончилась, вот только кажется, что я остался в ней навсегда.
Мы остаёмся детьми, пока живы родители, но я оставался ребёнком, пока живы были вы. Вы дали мне столько времени побыть ребёнком, сколько смогли.
А теперь, вас больше нет.
Вы все где-то там, далеко, и я ощущаю острую пустоту в душе, словно вы все забрали с собой по части моей души.
Но я помню ваше наставление: обращаться к свету даже в самые тёмные дни, и продолжу держаться за свет, потому что я не имею право сдаваться. Не для того вы отдали свою жизнь, чтобы я, победив, сдался сам.
Я не удостою чести Волан-де-Морта, не сломаюсь, потому что вы дали мне пример быть сильным. И обещаю, профессор, я не оставлю школу. Я помогу восстановить её, я буду навещать всех, следить, чтобы будущие ученики помнили такого прекрасного директора, каким были вы, пусть им так и не удастся познакомится с вами лично.
Спасибо за защиту, с вами я ощущал безопасность, и лишь благодаря вам и многим другим, я сейчас нахожусь здесь.
Вы и правда великий волшебник, Альбус Дамболдор. Я имел честь учиться под вашим руководством и был знаком с вами. Это уже большое достижение.
Спасибо за всё, Профессор.»
Гарри опускает голову, смотря пустым взглядом в пергамент. Слова пляшут из-за дрожащей руки, но в них столько настоящего, столько боли и скорби, что кажется, будто он сейчас рассыпается на части. Война всегда забирает жизни, это всегда больно, но такова цена победы. Ком в горле мешает вздохнуть полной грудью, и хочется закричать в голос, выпустить всё скопленное внутри, но он не способен разжать крепко стиснутых зубов, потому что там, внизу, такие же как и он, сломленные ребята, ещё совсем дети. Что они почувствуют, услышав, что их Герой сдался? Гарри не может поступить так со всеми, кто выжил и верил в него. Поэтому он вернётся, спустится к ним, будет делать вид, что всё хорошо, но пока ему ещё нужно побыть здесь. В тишине, наедине с мыслями, что носятся в голове, вызывая боль. Перо снова чиркает по пергаменту, когда Гарри пишет вновь. Последние слова, дань тем, кого больше нет.«Сегодня мы победили. Но победа далась нелегко, я пришёл к ней только благодаря тем, кто защищал меня ценой своей жизни, желая спасти, уберечь.
Букля. Моя верня пернатая подруга. Ты часто злилась на меня, обиженно клевала, когда я обижал тебя, но так же нежно клевала, когда пыталась напомнить, что у меня всё ещё есть ты. Ты отдала свою жизнь, защищая меня. И мне не нужна больше никакая другая сова, потому что ты навсегда останешься в памяти.
Добби. Мы отлично ладили, и я считаю тебя равным себе волшебником, вот только ты вечно звал меня «Мистер Поттер», готов был служить мне, хотя обрёл свободу и не был обязан. И ты защитил меня, принял удар на себя, а я даже не смог спасти тебя. Мне так жаль. Ты лучший и самый достойный эльф, которого я только встречал.
Профессор Грюм. Аластор Грюм. Да, не вы учили меня, но обращаться к вам как-то иначе я не смею. Мне хотелось ровняться на вас, сэр, стать таким же великим мракоборцем. Вы защищали меня, были верным членом Ордена. И благодаря вам, мы дошли до победы.
Фред. Я так зол, что ты посмел оставить нас. Оставить Джорджа. Видеть его — значит смотреть на тебя, вот только вас всегда было двое, пустоту рядом с ним и в наших сердцах уже ничем не заполнить. Если так больно мне, даже боюсь представить, что ощущает Джордж, когда из него буквально выдрали часть души. Ты должен был прожить долгую жизнь, стать светом во тьме вместе с Джорджем для всех, кто сейчас разбит. Этого не должно было случится. Почему нам пришлось потерять тебя?
Прости меня, что не сумел защитить.
А так же Седрик, Лаванда, Колин и многие другие. Эта война забрала вас у нас, оставив от души сплошные руины. Вы не должны были уходить так рано, это просто несправедливо.
Мы будем помнить вас всегда. Всех вас. Эта победа случилось только благодаря вам всем, кого с нами больше нет.»
Наконец, Гарри откладывает перо, сжимая переносицу пальцами, сдвигая очки. Он не знает, сколько провёл здесь времени, но ощущает, как силы покидают его. Хочется забыться сном, чтобы после пробуждения все оказались живы и это был просто ужасно реалистичный кошмар. Он так и продолжает сидеть, закрыв глаза, пока резко не вздрагивает от шума, инстинктивно наведя палочку на вошедшего. Но это всего лишь Гермиона, которая замирает, увидев его действия, и лишь печально поджимает губы, пока слёзы стоят в карих глазах. Она плакала, и продолжает до сих пор. — Прости, — сдавлено хрипит Гарри, убирая палочку, поражаясь, каким чужим показался собственный голос. Как давно он молчал? — Всё в порядке. Я просто потеряла тебя, так испугалась, бросилась искать, и вот… Нашла. Её голос не лучше его, сорванный, тихий, сдавленный спазмами слёз, которые всё никак не заканчиваются. Она утирает их рукавом, пытаясь прийти в себя. — Извини, я должен был предупредить. Просто хотел побыть один со всем, что случилось. Она лишь кивает и мнётся, оглядываясь на дыру в стене, через которую вошла. Сейчас картинам не нужен был пароль, они все спрятались, как только началась война. — Мне уйти? Гарри лишь качает головой. — Нет, ты можешь остаться. Ты никогда мне не мешала, тем более, я уже написал всё, что хотел сказать. Девушка подходит ближе, ступая аккуратно. На ней тоже ссадины, пыль, кровь своя и чужая. Война оставила на всех печать. Гермиона косится на пергамент, но тут же поднимает взгляд на него, не решаясь лезть в личное без спроса. — Можно? Или это слишком личное? Гарри даже умиляет то, что она считает, будто между ними ещё может быть что-то личное. Роднее неё у него больше никого не осталось. И он рад, что она жива, потому что если бы он потерял в этой войне и её, то предпочёл, чтобы его убил хоть кто-нибудь, лишь бы не чувствовать всю скопившуюся боль. — Конечно, — Гарри протягивает пергамент подруге, пока она принимает его, не забыв мягко огладить огрубевшую кожу его рук. Её глаза бегают по строчкам, изредка возвращаясь в начало, словно она не может осознать суть, а вскоре, потрескавшиеся сухие губы начинают дрожать, пока слёзы до и дело чертят путь по и так известной тропе на её щеках. — О, Гарри, — Гермиона всхлипывает, обнимая его за шею, и он сам жмурится, боясь сорваться. Жмётся к ней, ища тепло, которое тут же находит. Она его вечная опора и якорь. Она — маяк света в сплошной темноте. Потянув её на себя, девушка подчиняется и опускается к нему на колени, продолжая обнимать, пока он закрывается лицом в её шею, ища спасение. Они сидят так достаточно долго, что вскоре ноги затекают, а за окном расползается прекраснейший закат, знаменующий конец этого дня. — Я хочу сжечь его. Ведь отправить всё равно некому, получатели слишком далеко от этого мира. Гермиона кивает и встаёт, палочкой разжигая камин, пока Гарри подходит к нему, хромая, и беря пергамент. Его глаза ещё раз перечитывают написанное им же, и губы трогает горькая улыбка. Он бросает письмо в огонь, наблюдая, как тот пожирает его, сжигая вместе с пергаментом и все слова, что хранились на нём. Он обнимает девушку, которая берёт его за руку, оказывая поддержку, и они вместе смотрят на огонь, искренне веря, что послание найдёт своих получателей в мире, где теперь они все вместе.
