Настежь

      У Ран в руках проклятое оружие. Танто — удобно использовать при ближнем бою. Достался он ей на четырнадцатый день рождения, вымоленный у отца на каком-то черном рынке. Который им же и был разгромлен.       Для Ран это уже больше чем рутина. Разруха, постоянно сбивающийся воздух в легких и адреналин в крови. Для Гето это уже привычное дело. Точнее, должно было им стать. Но на практике она каждый раз спотыкается от неожиданности, глупо подставляя себя под удары. Земля под ногами разъезжается, а все её планы стремительно рушатся. Как и сейчас.       В панике поправляя на плече рюкзак, в котором сложена даже не одежда, а простые пережитки прошлого, она мчится против атаки соперника.       Колени нещадно саднит, но сдаться, или, ещё хуже, споткнуться, — равносильно смерти. А ещё равносильно смерти вступать в бой, когда из проклятий у нее на счету остался маленький истеричный и сморщенный, как изюм, дух. Можно было бы его, конечно, кинуть в лицо магу, чтобы тот вывел его из равновесия, но даже на это уже сил нет.       Ран не хочется сейчас вообще стараться выиграть. Она хочет лечь в свою постель, провести все ванные процедуры и получить поцелуй в лоб от папы. Послушать о его планах, о том, как она пойдет вместе с ним в храм и не заботиться ни о какой погоне позади себя.       Но Сугуру Гето мертв, дом разрушен и она вытравлена из этой жизни, как надоедливая муха. Несправедливо, но о справедливости и речи не должно быть, когда она бежит по краю лезвия.       Удар приходится по левому боку, и она откидывается, больно прокатываясь по мосту, как по наждачке.       — И это дочь великого Сугуру Гето? Твой отец тебя так нахваливал, жаль, что не оправдываешь его надежд.       В паре метров от Ран мужчина вальяжно шагает, зная, что она сейчас никуда не сбежит. Проклятой энергии у неё сколько хочешь, но вот самих проклятий она уже использовала, растратила большими пачками на тех двух магов, которые разгромили ей дом.       «Подумаешь, не оправдала ожидания какого-то недо-мага.»       Откуда бы ему знать ее отца? Ран подумает об этом потом, а пока кидает взгляд на свой рюкзак, который лежит далеко, как и танто. Доползти до них никак не вариант, зато вариант попытаться использовать последний козырь в рукаве.       Пока насмехаясь и ехидничая над ситуацией, мужчина скрупулезно рассказывал для кого и для чего понадобилась ее смерть. Ран поджидала его, принимая стоячее положение. У этого гада не особо сильная техника, просто ударил в нужное время и в нужный момент. Его черная молния до сих пор отзывается сильной болью в боку. И, если не от его техники, то от оружия в его руке, возможно, она умрет.       А вот умирать в её планах, по правде говоря, вообще не было чем-то обязательным в её-то пятнадцать лет.       — Оу, ты все никак не утихомиришься? Знаешь, если бы ты не сопротивлялась, я бы мог даровать тебе быструю смерть.       Руки непроизвольно складываются и привычным образом нарушают дисбаланс.       — Расширение территории. Проклятая пустошь.       Ран хмыкает. Он-то вовсе не ожидал, что у неё хватит сил не то что встать, но и как-то обороняться. А тут он находится в уязвимом положении, и в хорошем случае можно было бы наложить на её территорию свою. Но от ступора и быстро поглощающей тьмы оторваться и начать мыслить ясно противнику было тяжело. Да и не получилось бы у него. Ран ещё во время погони поняла, что тот любит играться, измываться над жертвой. Довести её до изнеможения и потом расправиться руками. Прям мясник какой-то.       — А ты, я вижу, из тех, кто быстро сдается.       В ответ тишина, ибо из глупо таращащихся на нее глаз потекли алые разводы крови. То самое истеричное проклятие, оставшееся у нее про запас разнесло все сосуды и внутренние органы в щепки своим криком. На собственной территории, пропитанной тьмой и отсутствием всякого светлого, любое проклятие становится в разы мощнее. И Ран радуется, что эту тварь она оставила на всякий случай, хоть и по чистой случайности. Используй она его ранее, то сейчас бы оказалась на месте наемного убийцы.       — Славненько. Папа бы гордился. А сейчас надо постараться не умереть от истощения, пожалуй. ***       Вот он, этот помятый рюкзак, собранный еще давно по велению папы и лежащий обычно под кроватью, достающийся исключительно тогда, когда хотелось полистать альбом с фотографиями. Сейчас он висел на плече, весь в грязи и пыли, и был вынужден покинуть привычный пол под кроватью из-за нападения, которое достаточно сильно выбило Ран из привычного мира.       Гето хмурится. Бьет себя по голове, чтобы привести мысли в порядок. Возможно, со стороны она похожа на сумасшедшую, ну и пусть. Никто из мимо проходящих не переживал то же, что и она. Не судьи они ей.       Будут ли её преследовать? Вероятнее всего, да. Отец уже как пару дней мертв. Осмыслить это было тяжело. В целом, можно сказать, что Ран и не понимала этого. Смерть её окружала, находилась рядом и была уже чем-то правильным. В мире, в котором они жили, без нее не обойтись.       Но услышать о том, что он умер из чужих уст и даже не знать, похоронили ли его должным образом — бьет под дых. Еще недавно, слушая его похвалу и россказни о магическом техникуме, она ела с ним за одним столом.       Он ушел, сказал на пару дней. И она ждала его дома, занимаясь привычными вещами. Пока воздух над головой не сгустился, а зал не разлетелся в щепки.       Теперь она сидит на бордюре, ждет свой хот-дог и наблюдает за кривыми усмешками прохожих.       На данный момент её верным другом является рюкзак. Там лежит спирт, бинты, перекись, бумажник, новый телефон, номер телефона и копии документов. И батончик, который залетел в её желудок с невероятной скоростью. Как бы не хотелось портить аппетит, слабость брала над ней верх.       Она выглядела, как скомканный кусок бумаги, валявшийся где-то в углу. А ещё она чувствовала, что развалится, если через минуту-две она не получит свой ужин.       В ожидании она наблюдала, как люди проходят мимо. Каждый из них кто-куда, как муравьи, разносят информацию и мысли небольшими потоками. Странно понимать, что кроме неё и они тоже имеют что-то за своей душой. Цели, семьи, работа. И в отличии от неё, никто даже не подозревает о чём-то за гранью человеческого понимания.       Ран, в отличие от отца, не грезила о мире без "немагов". Он называл их обезьянами, жалкими существами, избавившись от которых и дышалось бы легче. Им бы больше не пришлось стараться ради тех, кто не ценит этого. Шаманы освободились бы от тяжкой ноши. Черт знает, кто и когда потянул его сделать окончательный выбор в пользу своих идей, но они привели к не совсем благому концу. Ни его, ни Ран.       — Спасибо.       Она берет из рук продавца хот-дог, и, усевшись обратно, начинает яростно его уплетать.       Прием пищи — святость. Нельзя ее нарушать, но она грешит. И ей не стыдно, ведь на этот раз она нарушила его не специально. Её вынудили идти против привычного потока и она имеет право на месть. И на покой. И на большее, чем просто хот-дог.       — Как же это вкусно...       В блаженстве тянет буквы, не стыдясь своей неряшливости ест с большим удовольствием. Ран сейчас очень хорошо.       Как только вредная пища попала ей в рот, она перестала ощущать мир вокруг себя и земля ушла из под ног. Но уже не насильственно.       Возможно, ещё есть надежда на нормальную жизнь. ***       Она пережила эту ночь. Удивительно ощущать яркие блики и лучи, вдыхать полностью летний воздух и окончательно размять затекшие мышцы. Ран нашла ночлежку, заплатила и с крепко стиснутым рюкзаком уснула на хлипкой кровати. А утром, прохаживаясь по тихим и безлюдным улочкам Токио, Гето мыслила о своем будущем.       Возвращаться домой — приговорить себя к смерти. Там, вероятнее всего, уже копаются маги, с надеждой что-то найти. И они найдут. Разводы крови, разбросанные части тела и разнесенный зал. Ну, наверное, ещё пороются в их вещах.       Ран кривится. Не особо сильно хотелось бы, чтобы в её душу лезли. Гето ещё много чего бы не хотела, но жизнь услужливо пихает свои услуги ей в лицо. И ничего не остается, как смирится, пиная камень под ногами и облокачиваясь на перила. Так и пройдет вся её жизнь: она будет молча внимать происходящему вокруг.       В том доме она провела всё своё детство. Стены пропитаны смехом и отцовскими наставлениями, а в углах тихо собраны все слезы непоседливой Ран. Гето помнит, как простыми вечерами после изнурительного дня папа приходил, сажал её на колени и рассматривал её рисунки, на которых была нелепо изображена их семья. Он, Ран и ярко святящееся солнце над их головами.       Папа мягко расчесывал темные, похожие на его, волосы. Его руки с особой нежностью проходили от макушки до кончиков волос, медитативно перебирая пряди. Сугуру Гето, привыкший к холоду проклятых сфер и постоянному изгнанию тварей, должен был огрубеть полностью. Но когда в руках оказывался гребень, а Ран садилась рядом, он ощущал, как с плеч сползает тяжесть мира. Аккуратно расплетая колтуны, чтобы не навредить, он забывал о своей идее, об обезьянах и о том, что весь магический мир встал против него.       Потому что его мир находился рядом, и он готов был сделать что угодно, чтобы дочка ни в чём не нуждалась и никогда не испытывала трудности.       Заканчивая, он обычно целовал её в лоб и улыбался так, будто бы смог наконец-то вдохнуть полной грудью. Россыпь морщин сглаживалась, привычная усталость сходила на нет, и душа освобождалась на миг, когда её глаза с самым большим восхищением смотрели на него.       — Папа, а я видела по телевизору одну игрушку. Купишь мне? Она такая красивая-я!       — А ты не забудешь о ней сразу же, как потеряешь интерес?       И на утвердительный кивок он таял, понимая, что приходя домой, наступит на эту самую игрушку. Ран делала так каждый раз, поэтому в детской стояло несколько ящиков со всякой детской ерундой, куда он складывал от небольшой погремушки до кукол в полный рост. Его дочь никогда ни в чем не нуждалась.       — Пап, а монстры существуют?       Он лишь негромко хмыкал. Проклятия были сродни монстрам, травили жизнь людей и магов. И на вкус были отвратительны. Как тряпка, которой собрали рвоту. Сугуру тяжело вздыхал, отпуская взгляд на аккуратные пальчики, которыми в будущем она будет изгонять их.       Когда он хмурился и уходил в глубоко себя, казалось, что он чем-то разозлен. С возрастом до нее начинало доходить, что это тяжесть вселенского масштаба разрывала его. Но ребенком, младшая Гето касалась его руки и с глубоким убеждением собственной вины пыталась что-то исправить.       — Наверное, их не существует, да, пап?       — Кого?       Сугуру, после минутной заминки, вырываясь из забвения, смотрел на это чудо перед ним. В её лисьих глазках проскальзывал шквал различных эмоций, которые она всегда проявляла в открытую. Они дарили надежду, отрезвляли и умело выпрашивали у него желанное. Сугуру никогда не отказывал, потому что она много и не просила. Это, конечно, если игнорировать её тягу к игрушкам и еде. В остальном, она просилась лишь быть всегда рядом. Брать её в храм, рассказать, чем он занимается. Гето чувствовал, как с каждым днём это чудо рушит его стены и неубиваемые идеалы. Как всё прошлое уже становится не таким нужным. И как он тонет в собственном отражении.       — Их не существует. Ни монстров, ни нас.       Слова сами вырываются изо рта. Воспоминания, приходящие к ней отрывочно, завладели разумом на несколько минут. Привычка уходить в себя, проживая эмоции и чувства глубоко внутри досталась от отца.       Так продолжаться больше не может. Вытащив из кармана свернутую фотографию, на которой в дурашливой позе находится папа в свои студенческие годы и его лучший друг, в памяти отчетливо зазвучали его слова.       — Если со мной что-нибудь случится, иди к этому человеку.       Разглядывая фотографию, на которой белобрысый мужчина слишком счастлив, она поворачивает её. Номер.       — Позвони. Ищи. Если не найдешь, ступай в магический техникум. Помнишь, рассказывал? — и она кивает, выученный маршрут, который она повторяет внутри себя ежедневно, ибо отцовское "надо поговорить" её сильно пугает. — Доверяй этому человеку так, словно он — это я. Ран, ты поняла?       — Да, пап, я поняла.       Набирает, не надеясь, что ей ответят. Потому что понимает — за такое небольшое количество времени номер можно поменять. Уехать в другую страну. Или, в конце концов, умереть.       Но гудки идут, телефон в руке нервно сжимается и она садится на скамейку. В своих бреднях и гулянках она и вовсе не заметила, как стемнело. Ран бы отметила, как закат красив, если бы обращала внимание хоть на что-то, кроме гудящего телефона. Пальцы тянутся к тому, чтобы отключить мобильный, но вдруг на другом конце звучит мужской голос. И бывшая уверенность, как только звучит какое-то кряхтение о том, что мошенники за последние десять лет ему ещё не звонили, испаряется.       Она сжимает фотографию с двумя подростками, где её отец дарит этому человеку мягкую, почти незаметную улыбку, которую Ран сама некогда получала. Тупая боль разрастается в груди, но, перекрывая взявшие над ней верх чувства, она спрашивает:       — Вы Сатору Годжо?       Тяжелое дыхание со стороны обременяет, будто бы она провинившийся перед миром котенок.       — Да-да. Номерок откуда?       Ран сглотнула ком в горле. Язык словно прирос к небу. Она кинула беглый взгляд на фотографию. Отцовские руки, тепло обнимающие друга за плечо, придают ей сил.       — Тут такое дело… Папа сказал, что если что-то случится, то я должна найти вас. Сказал, что вы поможете.       На том конце воцарилась тишина. Вероятнее всего, маг в замешательстве, или вместе с ней у него рухнуло сердце куда-то в пятки.       — Как тебя зовут? Черт, нет, — стушевавшись, пытается задать логичный вопрос. Больше похоже на розыгрыш. И Сатору не теряется, никогда, в обычных случаях он бы отшутился или вкинул что-то про мошенников вновь, но события, которые наслаиваются друг на друга, пугают. — Кто твой отец?       — Сугуру Гето.       Ей тут же послышался звук чего-то разбитого, должно быть, он выронил стакан или задел стол. Снова тишина, но теперь в ней ощущалось странное напряжение. Нет, не грядущая опасность, а что-то недосказанное. Пугливо прячущееся.       — Где ты? — вопрос звучит больше как требование. — Я сейчас приду, скажи, где ты.       Ран огляделась. Пустой парк, скамейки и табличка с названием улицы. Темнота не спешила сгущаться, но она ощущала, как монстры готовы напасть, останься она тут ещё хоть не надолго.       — Никуда не уходи, — голос Сатору теперь звучал так, будто бы он совсем рядом. — Слышишь? Сядь и жди меня. Не отключай телефон. Я уже иду.       Прижимая телефон ближе к уху, она медленно закрывает глаза, представляя, как отец вновь берет в руки гребень и расчесывает её волосы. Вплетает ленты и собирает их в незамысловатые прически. Но она больше не повернется к нему, не вымолит новую игрушку, не будет сидеть на коленях и рисовать. Как делала это, когда была совсем ещё ребенком. В то время уже точно никогда не вернуться. Остается лишь доверять ему. И тому, кого он называл своим лучшим другом.