твоё тело говорит на моём языке

Дымка ещё висела в воздухе от разлетевшихся осколков, мерцая в тусклом свете ночника. Звонкая, острая россыпь стекла на полу казалась единственным следом её ярости. — Посуда не виновата, в том, что ты не адекватная, — отстранённо произнёс Максим, следя взглядом за полётом стакана, а затем возвращая его к Ангелине. — ЭТО Я НЕАДЕКВАТНАЯ?! Голос её сорвался. Грудь вздымалась под тонкой тканью. Взор метнулся, поймал графин. Почти рефлекторно она прыснула ему в лицо. Холодные капли скатились по скулам, промочили воротник. Он не моргнул. Только тёмные глаза сузились. — Ещё раз так сделаешь, — процедил Макс сквозь зубы. Тишина в комнате стала плотной, слышно было только дыхание. — А то что? — Ангелина бросила вызов, чувствуя, как адреналин горячей волной разливается по венам. И снова — брызги на его груди. Молчание в ответ было красноречивее слов. Левин медленно отряхнул капли, его взгляд скользнул в угол, где стояла привезённая сегодня коробка. Не сводя с неё глаз, он двинулся к ней, плавно и беззвучно. Достал оттуда то, что холодно блеснуло в свете лампы, — пару наручников с короткой цепью. Положил их на смятую простыню с мягким, но отчётливым стуком металла. Поднял на Изосимову взгляд. На его губах ехидный оскал. — Ты не посмеешь, — выдохнула Геля. Глаза широко раскрылись, следя за холодным блеском на тёмном шелке. — Наоборот, — парировал Макс, и голос его стал бархатным, обволакивающим. Он сделал шаг ближе. — Извинишься заранее? — Нет, — прошептала Изосимова, отступая, пока не уперлась в край кровати. — Зря. Это было последнее слово перед тем, как тишину разорвало движением. Макс не бросился — он наступил, одним решающим шагом перекрывая дистанцию. Его пальцы обхватили её запястья. Шок от прикосновения, от контраста его горячей кожи и обещанного холода металла заставил Ангелину ахнуть. Щелчок. Лёгкий, сухой, окончательный. Одно запястье оказалось зафиксировано. Короткая, инстинктивная борьба — и второе щёлкнуло рядом. Она лежала на спине, руки над головой, пристёгнутые к решётке изголовья. Металл холодно впивался в кожу. Левин стоял на коленях над Изосимовой. Его тень накрыла её целиком. — Максим... — его имя сорвалось с её губ вместе с влажным выдохом. Мужские руки впились в пояс её шорт. Рывок — и ткань порвалась с сухим треском. Её ноги раздвинулись будто сами, будто её тело помнило этот сценарий лучше разума. Но Макс не набросился. Левин взял паузу. Его взгляд, тяжёлый и изучающий, скользнул вниз. Геля лежала открытая, и в этой насильственной обнажённости была своя горькая готовность. Пальцы, холодные от лосьона, приставил к её входу. — Расслабься, — сказал он низко. И её тело, хоть и горело от ярости, послушалось. Выдох — и что-то глубоко внутри отпустило хватку. Он вошёл пальцами глубоко, заполнив её сразу. Не больно — слишком знакомо. Растягивая, готовя с методичной, безжалостной тщательностью. Женское лицо исказила гримаса — не боли, а скорее интенсивного чувства, когда тебя распирают и лишают контроля. — Ну вот, — прошептал Макс, когда её плоть стала податливой. Левин приставил к ней себя, уже готового, и замер. Давление было сильным, несмотря на всё. — Последний шанс. Шепни «прости», — его голос был вибрацией где-то у самого её сердца. Ангелина закусила губу, и глаза блеснули мокрым, безумным вызовом. Медленно покачала головой. Нет. Тогда он начал входить. Медленно. Изосимова чувствовала каждый сантиметр этого погружения — как её тело сжималось в тщетной защите, а потом сдавалось, пропуская его глубже. Распирание. Полнота, граничащая с невыносимостью. Её дыхание стало коротким и рваным. Макс входил, пока не занял всё, что мог, пока они оба не замерли, соединённые до предела. И тогда Левин начал двигаться. Каждое движение его бёдер было выверенным и властным. Он не просто входил — он овладевал, с каждым толчком напоминая, кто здесь задаёт ритм, глубину, правду. Её стоны были сдавленными. Ангелина пыталась отвечать, сжимаясь вокруг него в миг отступления, но он тут же возвращал контроль, входя глубже, жёстче. Он наклонился, губы коснулись уха. — Вот видишь, — прошептал Максим, — Даже когда ты вся из себя такая дерзкая, твоё тело говорит на моём языке. Оно открывается. Оно принимает. Оргазм накрыл её не волной, а судорогой. Тело выгнулось, из горла вырвался хриплый, обрывающийся звук. Её внутренности сжались вокруг него спазматическим, молотящим захватом, и это, наконец, сорвало с него маску контроля. Его собственный ритм сломался, стал глубже, отчаяннее, и он вогнал себя в неё в последней серии резких толчков, издав низкий, гортанный стон, когда его накрыло. Тишина, которая наступила, была пустой и гулкой. Левин вышел из неё. Щелчки наручников прозвучали в тишине как выстрелы. Ангелина не двигалась. Она лежала, чувствуя глубокую, ноющую пустоту, жар и липкость между ног. Макс лёг рядом, спиной к ней, отгораживаясь стеной молчания. Через несколько минут его рука нащупала её руку в темноте. Изосимова не отняла руку. Они лежали так, слушая, как оседает пыль. Зная, что этот болезненный, интенсивный ритуал — всего лишь ещё одна глава в их бесконечной, изматывающей саге.