Условия для чуда

Тот вечер для Хёнджина начинался как любой другой после тяжелого рабочего дня. Переговоры были изматывающими, но успешными. Он чувствовал привычную усталость, приятную тяжесть в мышцах от долгого сидения и легкое раздражение от тупости некоторых оппонентов. Возвращаясь в свой дом, он думал о теплом душе, возможно, о бокале виски и о том, чтобы увидеть Феликса за ужином. Мысль об омеге, ждущем его, заставила краешек его губ дрогнуть в почти улыбке. Это было новое, странное чувство — предвкушение возвращения не в пустые, пусть и роскошные, покои, а туда, где кто-то есть. Кто-то, чье присутствие стало для него за неделю чем-то значимым. Он вошел в дом, сбросил портфель на стул в прихожей и снял пиджак. В воздухе витал привычный запах чистоты, древесины и едва уловимых ароматов дома. Но что-то было не так. Что-то едва уловимое, витающее на грани восприятия. Он нахмурился, прислушиваясь к своим инстинктам. Что-то… сладкое. Тревожное. — Соён, — позвал он, направляясь в сторону кухни. Его помощница появилась почти мгновенно, но выражение ее лица было необычным — напряженным, взволнованным. — Господин Хван, добро пожаловать. — Где Феликс? — спросил он, не тратя времени на формальности. Соён слегка замялась. — Феликс… он нездоров. Он отказался от завтрака и обеда, сказал, что плохо себя чувствует и хочет отдохнуть. Сейчас он в оранжерее в своих апартаментах. — Нездоров? — Хёнджин нахмурился сильнее. В голове промелькнули мысли о простуде, о стрессе от переезда. — Вызовите доктора Канга. Пусть приедет и осмотрит его. — Он… он отказывался от врача, — тихо сказала Соён, не встречая его взгляда. — Он очень настойчиво просил не беспокоить вас и не вызывать никого. Это было странно. Феликс мог быть гордым, но не иррациональным. Если он плохо себя чувствует, логично было бы принять помощь. Тот сладковатый, тревожный запах в воздухе стал чуть заметнее. Хёнджин сделал глубокий вдох, пытаясь идентифицировать его. Это был не запах болезни, а что-то иное. Что-то знакомое на уровне инстинктов, но что он не мог сразу опознать, потому что в его взрослой жизни такого не случалось. — Что именно с ним? — его голос стал жестче, в нем зазвучали командные нотки. — Он сказал, что именно болит? Соён покраснела и опустила глаза еще ниже. — Он не говорил конкретно. Но… я видела его. И я… я почувствовала его запах. Господин Хван, мне кажется… мне кажется, у него началась течка. Настоящая, не блокированная. И она уже в разгаре. Слова ударили Хёнджина, как обухом по голове. Он замер, и мир вокруг на мгновение потерял четкость. Течка. Феликс. Сейчас. В его доме. Пока он был на переговорах, его омега, его хрупкий, гордый Феликс, страдал один, скрываясь в оранжерее. Волна эмоций захлестнула его с такой силой, что он едва устоял на ногах. Первой была ярость. Ярость на себя. Как он мог не заметить? Не почувствовать приближение? Он знал, что препараты из Центра были отменены. Он должен был быть начеку. Он должен был быть рядом. Вторая эмоция — животный, всепоглощающий страх. Страх за него. Течка без помощи альфы или медикаментов могла быть мучительной, даже опасной. Феликс там, один, страдает, и он, его альфа, даже не знал. И третье, самое мощное, что поднялось из самых глубин его существа, заглушив и ярость, и страх, был инстинкт. Чистый, неразбавленный, первобытный инстинкт защитника, того, кому принадлежит этот омега. Его мозг отключил все лишнее — логику, социальные нормы, планы на вечер. Осталась одна пронзительная, кристально ясная мысль: «Мой. Ему плохо. Нужно быть рядом. Сейчас». Его феромоны, всегда находящиеся под строгим контролем, вырвались наружу. В комнате запахло грозой, дикой силой, непоколебимым утверждением права. Соён отшатнулась. — Почему вы мне сразу не сказали? — его голос был низким, хриплым, почти рычанием. — Он умолял не говорить! Он был в ужасе, что вы увидите его в таком состоянии! Он… он стыдился. Эти слова причинили Хёнджину почти физическую боль. Стыдился? Его Феликс, который говорил с ним на равных, который требовал уважения, который показывал ему свои самые сокровенные рисунки… стыдился своей природы? Потому что боялся, что альфа увидит в нем лишь потребность? Это было невыносимо. Он не сказал больше ни слова. Он развернулся и зашагал к восточному крылу, к апартаментам Феликса. Его шаги были быстрыми, тяжелыми, отдающимися эхом в пустых коридорах. Он не бежал — бег был бы признаком паники. Он шел с неумолимой решимостью урагана, сметающего все на своем пути. Чем ближе он подходил к оранжерее, тем сильнее становился тот сладкий, дурманящий запах. Теперь он был четким — запах омеги в течке. Густой, как мед, острый, как спелые фрукты, с горьковатой, животной нотой нужды. Этот запах впивался в его ноздри, пробивался сквозь его собственные феромоны, ударял прямо в лимбическую систему, пробуждая древние, дремавшие желания. Его собственное тело отреагировало мгновенно. Кровь прилила к паху, его член, всегда находившийся под контролем, начал наполняться, требуя действий. В глубине живота зажглось пламя — не просто сексуальное желание, а нечто большее. Жажда утвердить, защитить, успокоить, обладать. Сцепиться. Это был гон, ответный, синхронизированный зов альфы на зов омеги. Но Хёнджин не был животным. Он был человеком, альфой, который взял на себя ответственность. Сквозь туман инстинктов пробивалась забота, та самая, которую он начал испытывать к Феликсу. И ярость на ситуацию смешивалась с нежностью к тому, кто сейчас так страдал. Он толкнул дверь в оранжерею. Влажный, теплый воздух, насыщенный запахами земли и зелени, обрушился на него, но все это перекрывал один — всепроникающий, отчаянный аромат Феликса. Он сделал шаг внутрь, и его взгляд, острый, как у хищника, выискивающий добычу, мгновенно нашел его. Омега сидел на полу, прислонившись к стеклянной стене, заросшей лианами. Он был бледен, но щеки горели лихорадочным румянцем. Его одежда — простые брюки и рубашка — была мятая, пропитанная потом. Волосы прилипли ко лбу. Он выглядел жалко, разбито и бесконечно прекрасно в своем страдании. Его большие глаза, полные слез и ужаса, смотрели на Хёнджина, как пойманная в капкан лань смотрит на охотника. — Феликс… — его имя сорвалось с губ Хёнджина само собой, хрипло, дико. Он видел, как омега вздрагивает, пытается отползти, съежиться. Видел, как по его щекам катятся новые слезы. Видел стыд, страх, отчаяние. И это зрелище переломило в нем что-то окончательно. Вся его ярость обратилась не на Феликса, а на ситуацию, на тех, кто научил его стыдиться себя, на себя самого за то, что допустил это. Он сделал несколько быстрых шагов через оранжерею, рассекая густой воздух. Он опустился на колени перед Феликсом, но не касаясь его, сохраняя небольшую дистанцию, хотя каждая его клеточка тела кричала, чтобы он притянул его к себе, прижал, заслонил от всего мира своим телом. — Феликс, — снова сказал он, но теперь его голос был тише, сдержаннее, хотя в нем все еще дрожала дикая сила. — Посмотри на меня. Омега медленно поднял на него взгляд, полный страха и мольбы. — Прости… — прошептал Феликс, и его голос был разбитым, срывающимся. — Я не хотел… я пытался спрятаться… я не хотел быть обузой… — Тише, — мягко, но твердо остановил его Хёнджин. — Ты не обуза. Никогда. Ты слышишь меня? Никогда. Он протянул руку, медленно, давая Феликсу время отпрянуть, но тот не двинулся с места, только смотрел на его приближающуюся ладонь широко раскрытыми глазами. Хёнджин коснулся его щеки, смахнув слезу большим пальцем. Кожа была обжигающе горячей, влажной. — Боже, как ты горяч, — пробормотал он, и в его голосе прозвучала неподдельная тревога. Он снял пиджак, который все еще был на нем, и осторожно накинул его на дрожащие плечи Феликса. — Тебе здесь холодно? Или жарко? — Всё… всё сразу, — выдавил Феликс, сжимаясь под тканью пиджака, которая пахла альфой, его альфой, и этот запах вызывал новую волну слабости и странного облегчения. — Я знаю. Я знаю, — заговорил Хёнджин, его голос стал успокаивающим, глубоким, хотя его собственное тело было напряжено как струна. — Слушай меня внимательно. У тебя течка. Это нормально. Это естественно. Ты не должен стыдиться этого. И ты не должен страдать в одиночестве. — Но я… я не хотел, чтобы ты… чтобы ты думал, что я только это… — слезы снова потекли по лицу Феликса. — Я не думаю, что ты «только это». Я вижу тебя, Феликс. Я вижу тебя, который боится, который страдает, который даже сейчас пытается сохранить свое достоинство. И это делает тебя в тысячу раз сильнее в моих глазах. — Хёнджин говорил четко, вкладывая в каждое слово всю свою убежденность. Ему нужно было донести это. Сейчас. — Но сейчас твоему телу нужна помощь. И я здесь, чтобы ее предоставить. Ты доверяешь мне? Вопрос повис в воздухе. Самый важный вопрос из всех. Феликс смотрел на него, и в его глазах бушевала война между страхом, стыдом и той искоркой доверия, которую они с таким трудом взрастили за последние недели. Он видел лицо Хёнджина — не искаженное похотливой жаждой, а сосредоточенное, серьезное, полное заботы. Он чувствовал его запах — мощный, доминантный, но не агрессивный. Окружающий, защищающий. Очень медленно, едва заметно, Феликс кивнул. — Доверяю, — выдохнул он. Этот тихий ответ стал для Хёнджина и победой, и величайшей ответственностью. Он кивнул в ответ. — Хорошо. Тогда нам нужно переместиться. Здесь слишком сыро и неудобно. Мы пойдем в твою спальню. Он не спрашивал разрешения. Он мягко, но недвусмысленно взял Феликса под руки и помог ему встать. Омега пошатнулся, его ноги почти не держали. Хёнджин, не раздумывая, подхватил его на руки. Феликс вскрикнул от неожиданности, затем инстинктивно обвил его шею руками, прижавшись к его груди. Близость была огненной. Тело омеги, горячее и податливое, прижалось к его собственному, и волна сладкого запаха ударила в нос с новой силой. Хёнджин стиснул зубы, собрав всю свою волю, чтобы не прижать его к себе крепче, не ощутить полностью. Не сейчас. Сначала — безопасность. Комфорт. Он вынес его из оранжереи, прошел через гостиную и зашел в спальню. Он уложил Феликса на огромную кровать, осторожно, как хрустальную вазу. Омега лежал, смотря на него снизу вверх, его дыхание было частым, прерывистым. — Соён! — позвал Хёнджин, не повышая голоса, но так, что его наверняка услышали. Помощница появилась в дверях через несколько секунд, ее глаза были полны беспокойства. — Принеси свежую питьевую воду, холодные полотенца и… влажные салфетки. И закрой все двери в это крыло. Никто не входит. Понятно? — Да, господин Хван. Сейчас. Она исчезла. Хёнджин снова повернулся к Феликсу. Он сел на край кровати, стараясь не прикасаться к нему, хотя это требовало невероятных усилий. Его собственный гон бушевал внутри, требуя действий, но его разум был четким. — Как ты себя чувствуешь? Конкретно. Где болит? Что чувствуешь? — его вопросы были деловыми, почти врачебными, и это, кажется, немного успокоило Феликса. — Везде… жар, слабость. Внизу… тянет, болит, пульсирует. И… и пусто. Страшно пусто. И я… я не могу думать ни о чем, кроме… — он замолчал, снова покраснев от стыда. — Кроме того, что тебе нужен я, — закончил за него Хёнджин. Его голос был ровным, без осуждения. — Это нормальная физиологическая реакция. Твое тело готовится к спариванию с выбранным альфой. С моим. Оно требует того, что должно произойти. И оно страдает, потому что этого не происходит. Феликс закрыл глаза, кивая. Слезы снова просочились сквозь ресницы. — Я не хотел, чтобы все было так. Я хотел… чтобы все было иначе. Не так… по-звериному. — Это не «по-звериному», Феликс. Это по-человечески. У нас такая природа. И то, что происходит между альфой и омегой, — это не просто животный акт, а соединение. На многих уровнях. — Хёнджин говорил это, убеждая не только его, но и себя. Он сам всегда считал это биологической необходимостью. Но сейчас, глядя на Феликса, он начинал понимать, что это может быть чем-то большим. Соён принесла все необходимое и так же тихо удалилась, плотно закрыв дверь. Хёнджин смочил полотенце в тазу с прохладной водой, отжал и осторожно протер им лоб, виски и шею Феликса. Тот вздрогнул, затем расслабился, издав тихий, почти благодарный стон. — Холодно… хорошо… — Пей, — Хёнджин поднес к его губам стакан с водой, поддерживая его голову. — Медленно. Феликс сделал несколько глотков, потом откинулся на подушки. Он выглядел немного лучше, но напряжение в его теле не спадало. Его бедра слегка двигались, как бы ища чего-то, а руки сжимали простыни. — Хёнджин… — он произнес его имя тихо, с мольбой. — Я здесь. Я никуда не уйду. — Но… что теперь? Я не могу… я не знаю, сколько еще могу это терпеть. Все внутри… горит. Хёнджин смотрел на него, и его сердце сжалось. Он видел борьбу. Видел, как гордый дух Феликса сражается с требовательным телом. И он знал, что должен принять решение. Он мог вызвать врача, сделать инъекцию сильных блокаторов, прервать течку искусственно. Но это было бы насилием над природой Феликса, и, возможно, имело бы последствия для его здоровья и будущей фертильности. И это было бы бегством. Признанием, что он, альфа, не справляется со своей ролью, со своей ответственностью и со своими… чувствами. Второй вариант… второй вариант был тем, чего требовала природа. И чего, как он видел, желало и тело, и, в глубине души, вероятно, желал и сам Феликс, несмотря на все страхи. Хёнджин глубоко вдохнул. Он взял руку Феликса, горячую и влажную, в свою. Его собственные пальцы дрожали. — Феликс, слушай меня. У нас есть два пути. Первый — я вызываю врача, он делает тебе укол, и все это прекращается. Насильственно. Надолго ли — неизвестно. Возможно, тебе будет больно. Возможно, это повлияет на будущее. Феликс смотрел на него, затаив дыхание. — А второй? — Второй… — Хёнджин проглотил комок в горле. — Второй — я помогаю тебе пройти через это. Естественным путем. Как положено альфе и омеге, которые выбрали друг друга. Омега замер. Его глаза стали еще больше. — Ты… ты сделаешь это? Сейчас? — Если ты позволишь. Если ты доверяешь мне настолько. — Хёнджин сжал его руку. — Но я даю тебе слово, Феликс. Я даю тебе обет. Я не причиню тебе боли. Я буду заботиться о тебе. Я буду слушать тебя. Каждое твое «стоп» будет для меня законом. Это будет… заботой, а не просто удовлетворением потребностей. Я обещаю тебе это. Он говорил с такой суровой, непоколебимой искренностью, что слезы снова навернулись на глаза Феликса. Но на этот раз это были не слезы страха или стыда. Это были слезы облегчения. Облегчения от того, что он не один. Что его не отвергли. Что к нему относятся с таким уважением, даже в такой момент. Его тело, будто услышав слова альфы, отозвалось новой, мощной волной. Спазм прошел по его животу, заставив его выгнуться. Он почувствовал, как еще больше смазки вытекает из него, готовя его. Его разум затуманился сладкой, тяжелой дымкой желания. — Я… я не знаю, смогу ли контролировать себя, — честно признался он. — Мое тело… оно хочет тебя. Очень сильно. — Пусть хочет, — тихо сказал Хёнджин, и в его глазах вспыхнул тот самый золотистый огонь, но теперь в нем была не только дикость, но и нежность. — Ты не должен контролировать. Просто доверься мне. Доверься нам. Согласен? Феликс посмотрел на их сцепленные руки, на серьезное лицо альфы, который опустился на колени перед его кроватью, как рыцарь. Он вспомнил все: их первые холодные встречи, неловкие подарки, разговоры под дождем, признание в его ценности. Этот человек старался. Этот человек видел в нем человека. И сейчас, когда природа обнажила их самые базовые инстинкты, он продолжал видеть в нем человека. И обещал заботу. Он больше не мог бороться. И не хотел. Он устал. Он хотел облегчения. И он хотел… его. Очень медленно, преодолевая последние остатки страха, Феликс кивнул. — Да. Я согласен. Хёнджин… помоги мне, пожалуйста. Это была капитуляция. Но капитуляция не перед альфой, а перед доверием. Перед надеждой. И это было самое смелое решение в его жизни. Хёнджин закрыл глаза на мгновение, как будто принимая на себя огромную тяжесть. Потом открыл их. И в этих глазах теперь было решение, готовность и та самая первобытная сила, укрощенная волей. — Хорошо, — сказал он тихо, но твердо. — Тогда позволь мне позаботиться о тебе. Сначала нужно, чтобы тебе было комфортно. Он встал и начал медленно, не торопясь, расстегивать пуговицы на мятой рубашке Феликса. Его движения были уверенными, но бережными. Он не рвал одежду, не проявлял нетерпения. Каждое прикосновение было обдуманным, почти ритуальным. Когда грудь омеги обнажилась, Хёнджин задержал дыхание. Кожа была бледной, гладкой, покрытой легкой испариной. Соски были темно-розовыми, напряженными. Он провел пальцем по одному из них, и Феликс вздрогнул, издав тихий, прерывистый звук. — Чувствительные? — спросил альфа, его голос стал хриплым. — Да… очень. — Хорошо. Это нормально. Он помог ему снять рубашку полностью, затем принялся за брюки. Ткань в паху была темной от влаги. Хёнджин, не комментируя это, осторожно стянул их, освобождая ноги Феликса. Теперь омега лежал полностью обнаженный перед ним, уязвимый и прекрасный. Его тело было хрупким, но идеально пропорциональным. Его член, меньше, чем у альфы, стоял упруго, выделяя на кончике каплю прозрачной жидкости. А между ягодиц виднелся вход, уже влажный и приоткрытый от естественной смазки, которую выделяло его тело в течке. Хёнджин смотрел, и его собственное возбуждение стало почти болезненным. Но он не набросился. Он взял влажную салфетку и так же бережно, как делал это раньше, протер лицо, шею, грудь Феликса, очищая кожу от пота. Каждое прикосновение было актом заботы, а не подготовки к взятию. — Повернись на бок, — мягко попросил он. — Я помогу тебе сзади, будет легче. Феликс послушно перевернулся, подтянув колени к животу. Эта поза делала его еще более беззащитным. Хёнджин сел на кровать позади него, его одетая нога касалась голой кожи омеги. Он снова взял салфетку и осторожно протер его спину, поясницу, затем, после секундного колебания, промежность. Феликс вздрогнул, но не сопротивлялся. Его тело было готово, жаждало. — Готов? — прошептал Хёнджин, наклоняясь к его уху. Его губы почти касались раковины. — Да… да, пожалуйста… — голос Феликса был полон отчаяния и мольбы. Хёнджин отстранился, чтобы снять с себя одежду. Он делал это быстро, но без суеты. Когда он обнажился, Феликс, обернувшись, увидел его. Альфа был мощным, как и ожидалось. Его плечи, грудь, живот — все было вылеплено из мышц. А между ног возвышался внушительный, полностью эрегированный член, крупнее и толще, чем у омеги, с уже выступившей каплей смазки на кончике. И у основания был заметен небольшой утолщенный участок — будущий узел, который во время кульминации увеличится и сцепится с омегой, обеспечивая максимальную вероятность зачатия. Феликс почувствовал новый приступ страха, смешанный с острым, почти болезненным желанием. Он такой большой… войдет ли? Хёнджин, кажется, прочитал его мысли. — Не бойся. Я буду осторожен. Обещаю. Он вернулся на место позади него. Феликс снова повернулся, закрыв глаза. Он чувствовал, как твердое, горячее тело альфы прижимается к его спине, как сильные руки обнимают его за талию. Затем — прикосновение чего-то большого, горячего и влажного к его входу. Феликс замер, затаив дыхание. — Расслабься, — прошептал Хёнджин, и его губы коснулись его плеча. — Дыши. Я с тобой. И он начал входить. Медленно, бесконечно медленно, давая мышцам Феликса время привыкнуть, растянуться. Было тесно, непривычно, немного больно от растяжения. Феликс застонал, сжимая пальцами простыни. — Стой… больно… Хёнджин немедленно замер. — Хорошо. Дыши. Я не двигаюсь. Он ждал, нежно целуя его плечо, шею, поглаживая живот. Постепенно боль утихла, сменившись ощущению полноты, странному, но уже не неприятному. Тело, залитое смазкой, начало принимать его. — Можно… можно дальше, — прошептал Феликс. Хёнджин возобновил движение, все так же медленно, пока не вошел полностью. Они оба замерли, пораженные ощущением. Для Феликса это была невыносимая полнота, вторжение, которое одновременно успокаивало жгучую пустоту. Для Хёнджина — невероятная теплота, теснота, обволакивающая нежность и осознание, что он внутри своего омеги. Его омеги. — Боже, Феликс… — вырвалось у него, голос сломанный от переполняющих чувств. Он начал двигаться. Сначала осторожно, неглубоко, прислушиваясь к каждому звуку, к каждому движению тела под ним. Феликс сначала молчал, закусив губу, потом начал издавать тихие, прерывистые стоны, которые становились все громче и отчаяннее. Боль ушла, оставив после себя нарастающую волну удовольствия. Каждое движение альфы било точно в какую-то неведомую точку внутри, рассыпая искры по всему телу. Его собственный член терся о простыни, и этого трения было почти достаточно, но не совсем. Ему нужно было больше. — Хёнджин… пожалуйста… быстрее… — он сам не узнал свой голос, хриплый, полный желания. Альфа послушался. Его движения стали увереннее, глубже, сильнее. Он держал Феликса крепко, прижимая к себе, и каждый толчок был не просто фрикцией, а утверждением связи, обещанием. Воздух в комнате стал густым от смеси их запахов — сладкой нужды и дикой силы. Феликс потерял счет времени и пространству. Существовало только это: мощное тело за его спиной, голос, шепчущий ему на ухо ободряющие слова («Ты прекрасен», «Ты принимаешь меня так хорошо», «Мой, мой Феликс»), и нарастающая, всепоглощающая волна внизу живота. Она копилась, росла, и он уже не мог ее сдерживать. — Я… я сейчас… — он закричал, когда оргазм накрыл его с такой силой, что помутнело сознание. Его тело сжалось в судорогах наслаждения, семя выплеснулось на простыни, а внутренние мышцы сжали член альфы в ритмичных спазмах. Это стало концом для Хёнджина. Его движения стали резкими, хаотичными, животными. Он вогнал себя в Феликса в последний, глубокий толчок и замер. Феликс почувствовал, как внутри него что-то изменилось. Член альфы пульсировал, выплескивая в него горячую жидкость, а у его основания начало набухать то самое утолщение — узел. Он увеличивался, расширяясь, намертво запирая их вместе. Боль была острой, непривычной, чувство растяжения — почти невыносимым. Феликс вскрикнул, но крик был тут же заглушен поцелуем в плечо. — Тихо, тихо, все хорошо, — хрипел Хёнджин, сам находясь на пике наслаждения и шока от сцепки. — Это узел. Он будет держать нас вместе, пока… пока все не закончится. Расслабься, скоро станет легче. Они были соединены. Физиологически, неразрывно. Феликс лежал, захваченный, пойманный, и странно… он чувствовал себя в безопасности. Полнота была абсолютной. Жар альфы внутри него успокаивал внутренний пожар течки. Он чувствовал каждую пульсацию узла, каждое последнее сокращение члена внутри себя. И это было интимнее, глубже, чем он мог себе представить. Хёнджин осторожно перевернул их на бок, не разъединяя, чтобы не причинять боли, и притянул Феликса к себе, обняв его со спины. Они лежали, тяжело дыша, оба покрытые потом, связанные самым что ни на есть физическим образом. Постепенно боль от узла утихла, сменившись странным, глубоким чувством завершенности. Феликс почувствовал, как жар течки, бушевавший в нем, начинает отступать, уступая место глубочайшей, костной усталости и… удовлетворению. Пустота была заполнена. Зов природы умолк, получив ответ. Он лежал, прижавшись спиной к груди альфы, чувствуя, как сильное сердцебиение Хёнджина постепенно замедляется, синхронизируясь с его собственным. Запахи их тел смешались в один, новый, уникальный аромат — аромат их союза. — Ты в порядке? — тихо спросил Хёнджин, его губы коснулись макушки Феликса. — Да, — прошептал Феликс. Он был более чем в порядке. Он был… умиротворен. — А ты? — Я… — Хёнджин замолчал, как будто ища слова. — Я никогда не чувствовал ничего подобного. Это было не то, что я ожидал. — А что ты ожидал? — робко спросил Феликс. — Я ожидал… выполнения долга. Физиологической разрядки. Но это… это было что-то другое. Когда мы сцепились… я почувствовал, будто что-то щелкнуло на месте. Как будто нашел недостающую часть. Феликс закрыл глаза. Его сердце бешено забилось от этих слов. Это было больше, чем он смел надеяться. Они лежали в тишине, слушая, как за окном шумит дождь, чувствуя, как узел между ними постепенно начинает спадать. Процесс был медленным, занимал время. Но ни один из них не спешил. Эта вынужденная близость, это время, когда они были буквально привязаны друг к другу, было странно интимным и успокаивающим. — Спасибо, — наконец прошептал Феликс. — За то, что был таким… бережным. За то, что сдержал слово. — Я всегда буду стараться сдерживать его, — серьезно ответил Хёнджин, и его руки крепче обняли Феликса. — Для тебя. Только для тебя. И в этот момент, связанные телом и новым, невероятно глубоким уровнем доверия, они оба понимали, что их отношения перешли какую-то невидимую грань. Инстинкт властителя привел альфу к его омеге не для того, чтобы подчинить, а для того, чтобы защитить. А зов природы заставил омегу открыться не из страха, а из доверия. И где-то на пересечении этих двух сил родилось нечто новое. Нечто, что не было прописано ни в одном контракте, но что теперь навсегда связало их гораздо прочнее любого физиологического узла.