Если бы ты мог обнять меня

      Его рука была тяжелой, жесткой и холодной как промерзшая земля.       Это ощущение врезалось в память Сатору Годжо сильнее, чем то, какой его рука должна была запомниться ему: почти что горячей, полной жизни, дающей ему очередную оплеуху, держащей его руку робко, совсем невесомо или же цепко, сжимая их ладони вместе.       Но его рука навсегда осталась холодной и недвижимой.

***

      — Хотя бы в конце нашли на меня проклятье, — смеется Гето Сугуру, и Годжо видит в нем отражение своего Сугуру. Того человека, которым он был для него, того человека, от которого теперь осталась только тень, воспоминания и заношенная футболка в шкафу, о существовании которой Годжо никогда не признался бы никому. Он качает головой. Молчание между ними вязкое и тягучее. Разлука сделала его таким, и от этого оно было даже более невыносимым. И все же, пространство словно стремилось столкнуть их, нежели разъединить. Иначе почему так безумно хотелось, несмотря на невидимую трясину, броситься вперед?       — Ты можешь… обнять меня? — Сугуру смотрит на него своими пронзительными, почти черными глазами, не моргая, не разрывая взгляд. — Когда будешь убивать.       Годжо сглатывает. Ком в горле становится только больше.       Известный болтун Годжо Сатору не может выдавить из себя ни слова.       — Я знаю, что это самовлюбленная просьба, Сатору… — говорит Сугуру, тень от стены узкого переулка заползает на его лицо. Годжо смотрит на человека, которого он будто бы не знает, но видит лишь того, кого он любит, и ему от этого больно и страшно. Ему больно и страшно, что он не сможет выполнить эту последнюю просьбу. Он ничего не отвечает. Пространство не искажается: он сам делает три шага, а затем садится на асфальт рядом с Гето и протягивает свои руки к нему, как будто их не разделяет десять лет и ворох недосказанностей. Гето кладет голову ему на плечо, грузно и замученно. Длинные пальцы его здоровой руки оказываются на спине Сатору, ложатся между его лопаток. Годжо обхватывает Гето обеими руками, перекрещивая руки за его спиной. От длинных волос Сугуру, лезущих в нос, пахнет гарью, кровью и еще чем-то неуловимо родным, от чего у Сатору кружится голова. «Извини», — говорит он одними губами. «Извини, что не смог спасти тебя», — думает он. Плечом он чувствует, как Гето качает головой, словно отвечая на его несказанные слова. А затем опирается щекой о самое острое место — как и всегда.       После смерти пальцы Сугуру остаются согнуты в костяшках, будто в безмолвном желании быть сжатыми одной единственной рукой еще раз. Годжо исполняет это желание: по бог знает откуда взявшейся привычке проводит большим пальцем по линии жизни, затем с небольшим трудом протискивает каждый палец по очереди между костяшками Гето, сжимает их.

***

      Годжо не больно. Его тело тяжелеет. Вопреки всему, чего он ожидал, в его голове не становится пусто. Наоборот, его внезапно охватывают мысли и воспоминания, ранее смазанные в пылу сражения, и первое из них — это то, какими же холодными стали руки Сугуру, когда он умер. Почему-то ему интересно, показались бы они ему такими же сейчас, или он ощутил бы их такими, какими они были в юности? Победила бы жизнь смерть? Победило бы воспоминание о жизни?       Сатору Годжо умирает в пыли незаконченного сражения, но в его голове крутится лишь одна мысль, она занимает все его существо, все остатки тонущего в вечном забытьи сознания. «Как бы я хотел, чтобы ты тоже смог обнимать меня, пока я умираю».