Каждому писателю нужен свой художник

Автобус дернулся и остановился. Двери с шипением раскрылись, будто вздохнули вместо него. Нуб поднялся не сразу. В груди было тяжело, как будто он вёз с собой не рюкзак, а мешок с камнями. Он был поэтом — русским, упрямым, из тех, кто слишком много чувствует и слишком мало говорит вслух. Слова в голове шевелились вяло, путались, не складывались в строки. Депрессия сидела в нём давно и основательно, как нежеланный квартирант: ела его силы, спала в его мыслях, смотрела на мир его глазами. На улице было серо. Даже небо будто решило не участвовать в происходящем. Нуб шагнул с последней ступеньки автобуса — и едва не столкнулся с кем-то лоб в лоб. — Ой! Раздался весёлый, слишком живой голос. Перед ним стоял парень. Художник — это было понятно сразу. В пальцах — испачканные краской перчатки, на куртке — пятна всех возможных цветов, в глазах — что-то неправильное, скачущие искры. Красивый. До неприличия. И абсолютно… безумный. — Ты вышел не вовремя. Сказал он, улыбаясь так, будто это было лучшим событием дня. — Я как раз ловил лица для вдохновения. — Простите… Машинально пробормотал Нуб. — Ту Тайм. Художник протянул руку. — А ты выглядишь так, будто тебя давно не рисовали. Нуб растерялся. Он хотел пройти мимо. Он всегда проходил мимо людей. Но почему-то не смог. Взгляд Ту Тайма был слишком внимательным, слишком живым — словно он видел не только его усталость, но и всё, что пряталось под ней. — Нуб. Тихо сказал он. — Я поэт. — О? Глаза художника загорелись ещё сильнее. — Тогда всё понятно. Вы, поэты, всегда падаете с автобусов прямо в любовь или в бездну. Иногда — в оба сразу. Нуб впервые за долгое время почувствовал странное тепло. Не радость — нет. Но трещину в серой оболочке, которая держала его внутри. Он смотрел на сумасшедшего художника и понимал с пугающей ясностью: что-то в нём уже сдвинулось. Ту Тайм вдруг полез в свой рюкзак. Делал он это резко, нервно, будто боялся передумать. Оттуда он вытащил тонкий блокнот — обложка была помятая, уголки загнуты, страницы внутри пахли бумагой и краской. — Держи. Сказал он и сунул блокнот Нубу в руки. Нуб растерянно посмотрел на подарок. — Зачем?.. — Когда у меня нервный срыв... Буднично сказал Ту Тайм, будто говорил о погоде. — Я просто рисую всякое. Линии. Лица. Кляксы. Иногда — чушь. Иногда — правду. Помогает не развалиться. Он пожал плечами и улыбнулся криво, не совсем здорово, но искренне. Нуб провёл пальцем по обложке. Бумага была тёплой, как будто блокнот уже знал его. — Но… почему ты заботишься? Спросил он тихо. — Мы же только что познакомились. Ту Тайм замолчал. Его взгляд на секунду стал серьёзным, почти тревожным. Потом он усмехнулся, но в этой улыбке не было веселья. — Потому что самые грустные люди вдохновляют меня больше всего. Сказал он. — В них есть настоящая глубина. Трещины. А через трещины видно свет. Он наклонил голову, внимательно разглядывая Нуба, словно уже рисовал его в уме. — Ты очень грустный, поэт. Нуб сжал блокнот чуть сильнее. В груди что-то дрогнуло — больно и тепло одновременно. Его давно никто не называл грустным так… бережно. — Тогда... Пробормотал он. — Надеюсь, я не испорчу твоё вдохновение. Ту Тайм рассмеялся — резко, чуть безумно. — Поверь. Сказал он. — Ты его только начал. Ту Тайм усадил Нуба на низкую бетонную ограду у остановки. — Не двигайся. Сказал он слишком серьёзно. — Ты сейчас очень… подходящий. Он вытащил карандаш, тот самый, короткий, обгрызенный, будто переживший не один кризис. Блокнот Нуба перекочевал обратно в руки художника — и почти сразу ожил под быстрыми, нервными линиями. — Ты не против? Спросил Ту Тайм уже в процессе, даже не поднимая глаз. — Нет. Честно ответил Нуб. — Я редко бываю… увиденным. Карандаш на секунду замер. — Я тоже. Тихо сказал художник. — Поэтому рисую. Он рисовал жадно, словно боялся, что Нуб исчезнет, если остановиться. Линии выходили рваными, неаккуратными, но в них было что-то пугающе точное. — Знаешь. Вдруг начал Ту Тайм, — Моя первая любовь звали Азур. Нуб поднял взгляд, но художник не смотрел на него — только на бумагу. — Он был спокойный. Слишком спокойный для меня. Как чистое небо без облаков. Я тогда думал, что это и есть счастье. Карандаш сильнее надавил на страницу. — А потом понял, что я порчу всё, к чему прикасаюсь. Я смеялся, когда ему было больно. Убегал, когда он хотел остаться. Рисовал его, но никогда не слышал. Он резко выдохнул, словно только сейчас позволил себе вспомнить. — Я бросил Азура первым. Сказал, что так будет лучше. Для него. Ту Тайм усмехнулся. — Классическая ложь, да? Нуб молчал. Он знал эту интонацию. Так говорят люди, которые до сих пор живут в том, что уже закончилось. — Он был слишком светлым. Продолжил Ту Тайм. — А я… я люблю тьму. Не потому что она злая. А потому что она честная. Он наконец поднял глаза и посмотрел на Нуба. — Ты честный. Ты не притворяешься, что тебе нормально. Это красиво. Нуб почувствовал, как горло сжалось. — Ты жалеешь? Спросил он почти шёпотом. Ту Тайм наконец поднял глаза. В них было слишком много — вина, страх, и что-то пугающе живое. — Каждый день. Честно сказал он. — Но я всё равно рисую дальше. Потому что если перестану — он исчезнет. И я вместе с ним. Он посмотрел на рисунок, затем — на Нуба. — Ты другой. Добавил он тихо. — Ты уже живёшь в этой тьме. Ты не боишься её так, как он. Нуб сглотнул. — Я просто в ней утонул. Ту Тайм усмехнулся и протянул ему блокнот с рисунком. — Тогда, может... Сказал он мягко. — В этот раз я не утону один. Ту Тайм медленно повернул блокнот к Нубу. Поэт наклонился ближе — и замер. Это был он. И в то же время не он. Лицо вытянуто странно, будто слегка не по правилам анатомии, глаза слишком глубокие, почти чёрные, линии местами ломались и уходили в никуда. Это не было детским рисунком — в нём чувствовалась уверенная рука. Но и реализмом это назвать было невозможно. Скорее… ощущением. — Я… так не выгляжу... Осторожно сказал Нуб. Ту Тайм фыркнул и сел рядом, вытянув ноги. — К счастью. Нуб посмотрел на него с вопросом. — Почему ты нарисовал меня так? Художник пожал плечами, но в этом жесте было что-то принципиальное. — Потому что реалистичный стиль скучный. Он снова взглянул на рисунок, чуть прищурившись, словно проверял, не убежал ли тот со страницы. — Фото тоже реалистичные. Зеркала. Паспорт. Всё это врет одинаково. — А твой рисунок — нет? Тихо спросил Нуб. Ту Тайм улыбнулся — на этот раз безумия в ней было меньше. — Мой рисунок рисует не лицо. Сказал он. — А то, как ты чувствуешь себя внутри. Он ткнул пальцем в искажённые линии. — Видишь? Это твоя усталость. А здесь — твоя тишина. А вот это… Он на секунду замялся. — Это место, где ты ещё жив. Нуб долго смотрел на страницу. Ему стало не по себе — как будто кто-то аккуратно, без разрешения, заглянул ему под кожу. — Странно... Выдохнул он. — Но… честно. — Вот именно. Сказал Ту Тайм. — Честность никогда не выглядит аккуратно. Нуб медленно закрыл блокнот и прижал его к груди. Впервые за долгое время ему показалось, что его не просто видят. Его понимают. А Ту Тайм смотрел на него и думал, что снова делает опасную вещь — влюбляется в того, кого рисует. Нуб какое-то время молчал, сжимая блокнот в руках. Потом поднял взгляд на Ту Тайма — неуверенно, будто предлагал что-то хрупкое. — Можно… Начал он и запнулся. — Можно что? Тут же оживился Ту Тайм, наклоняясь ближе, как кот к шуршащему пакету. — Можно я напишу для тебя стих? Ту Тайм моргнул. А потом улыбнулся так широко и искренне, что это почти испугало. — Ты серьёзно?! Он аж подпрыгнул на месте. — Да. Да-да-да, конечно! Это даже лучше, чем портрет. Он тут же снова протянул блокнот Нубу, как священный предмет. — Только пиши как чувствуешь. Не делай меня красивым. Сделай меня настоящим. Нуб кивнул. Он открыл чистую страницу. Рука дрожала, но слова вдруг пришли легко — будто давно ждали именно этого момента. Он писал недолго. Несколько строк. Мало. Но в каждой — Ту Тайм. "Ты — линия, что дрожит и не хочет быть ровной, Пятно, что портит холст, но делает его живым. В тебе слишком много света для безумия И слишком много тьмы, чтобы быть спокойным. Ты смотришь так, будто мир — набросок, А люди — цвета, которые можно спасти." Когда он закончил, то молча передал блокнот художнику. Ту Тайм читал медленно. Сначала — с улыбкой. Потом — серьёзно. Потом замер. — Это… Он сглотнул. — Это же я. — Я старался. Неловко сказал Нуб. — Он маленький. — Нет. Перебил Ту Тайм и посмотрел на него очень прямо. — Он точный. Он поднял глаза, чуть влажные, но счастливые. — Ты описал меня лучше, чем я сам себя рисую. Ту Тайм аккуратно закрыл блокнот и прижал его к груди, зеркально повторяя жест Нуба раньше. — Мне правда нравится. Сказал он мягко. — Очень. Нуб почувствовал, как внутри что-то сжалось и тут же разжалось, оставляя после себя тепло. Он впервые за долгое время подумал, что, возможно, его стихи всё ещё кому-то нужны. И Ту Тайм смотрел на него так, будто только что получил самый ценный подарок в своей жизни. Они сидели рядом, почти не глядя друг на друга. Вечер незаметно стал гуще, остановка опустела, и только редкие машины проезжали мимо, не задерживаясь. — Я пишу стихи. Наконец сказал Нуб, глядя куда-то в асфальт. — Много. Постоянно. Он усмехнулся без радости. — Их почти никто не читает. Ту Тайм не перебивал. — Ночью слова лезут в голову... Продолжил Нуб. — Я не сплю. Думаю, переписываю, вычеркиваю. А утром… Он замялся. — Утром внутри пусто. Как будто всё, что во мне было, осталось на бумаге. Он замолчал, словно опасаясь, что сказал лишнее. — Зато ты умеешь отдавать. Тихо сказал Ту Тайм. — Не все на это способны. Потом уже он заговорил — быстрее, нервнее. — Я постоянно переезжаю. Город, квартира, мастерская — всё временно. Как будто если я остановлюсь, то что-то сломаю. Он провёл рукой по волосам. — У меня куча картин. Они лежат свернутые, в папках, под кроватями. Я так и не решился их показать. Нуб посмотрел на него впервые за весь разговор. — Почему? Ту Тайм криво улыбнулся. — Потому что боюсь. Он выдохнул. — Боюсь снова стать "слишком". Слишком громким. Слишком странным. Слишком живым. Таким, от которого люди устают. Между ними повисла тишина — не неловкая, а понимающая. — Странно. Сказал Нуб после паузы. — Мы оба прячем то, что у нас получается лучше всего. Ту Тайм посмотрел на него и кивнул. — Может, поэтому мы и встретились. Нуб почувствовал, как внутри осторожно, почти незаметно, появляется что-то новое. Не надежда — ещё рано. Но тёплое чувство, что он больше не один в этой утренней пустоте. А Ту Тайм вдруг понял, что рядом с этим поэтом ему не нужно быть меньше. Можно быть собой. Автобус внезапно подкатил к остановке, его фары режущим светом прорезали вечернюю тьму. Нуб вздохнул, тяжело поднялся. — Я… наверное, пойду. Сказал он, сжимая блокнот к груди. Ту Тайм сделал шаг навстречу. Его глаза — яркие, почти неистовые — уцепились за Нуба. — Подожди... Тихо, но решительно сказал он. — Я боюсь… боюсь, что больше тебя не увижу. Нуб замер. Он видел страх в этом взгляде, такой же искренний, как его собственная усталость. Он задумался всего на мгновение — и сделал то, что сердце подсказывало давно. — Знаешь что? Сказал он, чуть улыбнувшись. — Есть много путей домой. А встретить такого человека… мало. Автобус с глухим гудком отъехал. Нуб остался. И с этой решимостью, тихой и почти незаметной, он шагнул обратно к Ту Тайму. — Иду с тобой. Пробормотал он, как маленькое чудо, которое случается только раз. Они присели рядом на холодной скамье. Нуб был усталый, измотанный всем этим днём, всеми разговорами, всем чувством, которое впервые за долгое время не больно жгло, а согревало. Он почти сразу положил голову на плечо Ту Тайма. Художник не шевельнулся. Только осторожно положил руку Нубу на спину и достал блокнот с карандашом. Он рисовал — медленно, трепетно, будто боялся сломать мгновение. На странице появлялись линии, которые складывались в их обоих: усталый поэт на плече сумасшедшего художника, тихо улыбающегося, смотрящего на мир иначе, чем раньше. Нуб закрыл глаза. Он чувствовал, как сердце слегка разгоняется и успокаивается одновременно. Тепло, усталость и тихая радость переплелись в одну неровную, живую линию. — Ты… рисуешь нас? Пробормотал он, уже почти во сне. — Да. Улыбнулся Ту Тайм. — Чтобы никогда не забыть, как это — встречать кого-то, кого боишься потерять. И с этим Нуб окончательно уснул на его плече, а карандаш скользил по бумаге, ловя то, что словами невозможно передать — их мгновение, тихое, живое, настоящее.