Same as everyone else

I don't wanna talk right now I just wanna watch TV I'll stay in the pool and drown So I don't have to watch you leave

      Я смотрю на тебя.       И это даже не "смотрю" — это как будто держу взглядом за горло, чтобы не закричать.       Ты стоишь перед журналистами. Перед вспышками. Перед микрофонами. Перед этим шумным, жадным миром, который любит тебя так же сильно, как ты любишь, когда тебя любят.       Твой макияж идеален. Без единой ошибки. Без следов усталости, без следов жизни. Как броня. Как маска, которую невозможно сдвинуть даже ножом.       Ты идеальна.       На тебе платье из новой коллекции Prada. Оно сидит на тебе так, будто его не шили — будто оно выросло на твоём теле. Чёртова ткань ловит свет и возвращает его обратно, как зеркало. Ты ослепительна.       Ты — всегда ослепительна.       И я ненавижу, как красиво ты умеешь выглядеть, когда внутри у меня всё разваливается на куски.       Я сижу в нашей спальне.       Нашей.       Удивительно, да? Такое слово — как будто оно имеет вес. Как будто оно что-то значит.       Я живу тут два года.       Два года.       Год — уже твоя жена.       И всё равно… здесь почти нет моих вещей.       Ни моего беспорядка, ни моих привычек, ни моего присутствия.       Только аккуратные поверхности, дорогие материалы, идеально сложенные пледы, подушки, которые никто не мнёт, и запах твоего парфюма — как метка: это всё твоё.       Даже воздух.       В шкафу — твои костюмы, твои рубашки, твои дорогие платья в чехлах, как будто они тоже боятся пыли, боятся чужого присутствия. Мои вещи — в углу. На одной полке. На половине полки. Как будто мне выделили место в твоей жизни ровно на столько же: чуть-чуть, на всякий случай.       Я оглядываюсь по комнате медленно, как человек, который впервые осознаёт, что он был здесь не хозяином… а гостем.       Нет.       Не гостем.       Гость хоть кому-то нужен.       Я — временная.       Я — та, которую можно убрать.       Ты ведь знала, что всё закончится быстро.       Ты ведь понимала.       С самого начала.       Я опускаю голову и смотрю на свою руку.       Кожа бледная, теперь сухая от нервов. На пальце кольцо. Тяжёлое. Чужое. Как будто его надели на меня не в день свадьбы, а на допросе, чтобы пометить.       Тебе нравилась моя кожа.       Ты говорила: "у тебя такая мягкая кожа… такая приятная."       И после этого я старалась касаться тебя чаще.       Не потому что мне хотелось.       Хотя мне хотелось.       А потому что я думала: если тебе приятно — значит, я делаю что-то правильно.       Значит, я могу быть полезной.       Значит, я могу быть… любимой.       Я вспоминаю, как ты сказала, что мне идёт без чёлки.       И я её отрастила.       Как идиотка.       Как школьница, которая готова поменять себя, лишь бы понравиться человеку, от которого зависит её воздух.       Я была так чертовски влюблена в тебя.       Так глупо.       Так слепо.       Так… отчаянно.       Слёзы капают с ресниц и падают на руку. Тёплые, тяжёлые.       Мы ведь поссорились недавно.       Совсем недавно.       Ещё утром, кажется.       И ты называла меня так спокойно. Так уверенно. Так безжалостно.       Эмоциональная истеричка.       Слова были сказаны легко. Даже не как удар — как щелчок ногтем по стеклу.       Ты сказала это так, будто уже говорила раньше.       Просто в другой раз.       Просто другому человеку.       И вот сейчас ты смотришь на меня через экран своего идиотского вечера и улыбаешься.       Будто ничего не было.       Будто я не стояла перед тобой с дрожащими руками.       Будто я не пыталась объяснить тебе, что люблю тебя не за фамилию, не за деньги, не за статус, а за тебя — за женщину, которая иногда бывает настоящей, когда никто не видит.       Будто ты не видела, как я ломаюсь.       Ты улыбаешься.       Улыбаешься так красиво, что зрители наверняка влюбляются.       И мне хочется швырнуть в телевизор что-нибудь тяжёлое.       Но я не делаю этого.       Потому что близняшки спят в соседней комнате.       Я почти слышу их дыхание через стену — едва уловимое, ровное. Детское. Невинное.       Они не виноваты.       Я люблю их.       Даже если ты мне не веришь.       Даже если ты думаешь, что это тоже игра.       Я люблю их.       И я не буду мешать им спать.       Не буду превращать эту ночь в очередной спектакль.       Не буду кричать.       Не буду бить посуду.       Не буду давать тебе ещё одну причину назвать меня истеричкой.       Мой подбородок дрожит.       Меня трясёт так, что кажется — если я вдохну глубже, ребра сломаются.       Так хочется разрыдаться навзрыд.       Так хочется… громко.       Так, чтобы мир услышал.       Но я держусь.       Я держусь за тишину, как за перила над пропастью.       Я медленно встаю.       Слёзы вырываются беззвучно, как кровь из раны: просто текут, не спрашивая разрешения.       Меня трясёт от холода.       Хотя это не холод.       Это то чувство, когда адреналин уходит, а вместо него остаётся пустота.       Тело будто забывает, зачем стоит.       Колени становятся ватными.       Руки тяжелыми.       Плечи падают.       Я хочу упасть.       Очень.       Хочу лечь прямо на пол и не вставать больше никогда.       Но я не делаю этого.       Я снова смотрю на тебя.       Диктор картавый. У него противный голос — такой, как будто он специально делает себя "милым", чтобы люди его любили. Он держит микрофон слишком близко к твоему лицу.       Он улыбается тебе, будто ты богиня.       Ты и есть богиня.       Богиня, которая умеет разрушать людей так же красиво, как умеет входить в зал.       Он спрашивает:       — А где же ваша жена?       И я задерживаю дыхание.       На секунду.       На одну жалкую секунду внутри меня поднимается идиотская надежда.       Может, ты скажешь: "она дома с нашими детьми."       Может, ты скажешь: “она ждёт меня.”       Может, ты скажешь моё имя вместе со своим.       Может, ты хотя бы не будешь делать вид, что я — проблема.       Но ты отвечаешь спокойно.       Даже ласково.       С улыбкой.       — Она больна.       И мир у меня внутри рушится окончательно.       Я чувствую, как будто меня ударили под дых. Не сильно — нет. Сильно было бы легче. Сильно было бы честно.       А это… это как будто тебя медленно душат шелковым шарфом.       "Больна."       Ты говорила так про Стивена.       Ты говорила так про Мейсона.       Ты говорила так про всех.       Ты превращала их в слабых. В неудобных. В тех, кого можно спрятать, чтобы не портить картинку.       И теперь…       Теперь я тоже "больна".       Я тоже — стыдная.       Я тоже — лишняя.       Какая же я наивная дура.       Боже.       Я думала, со мной будет иначе.       Я думала, я особенная.       Я думала, если я буду достаточно хорошей — ты начнёшь мне верить.       Я так любила тебя.       Так хотела быть рядом.       Так хотела.       Я чувствую, как сердце поднимается в горло. Как комок давит на трахею, не даёт вдохнуть.       Я дышу коротко, будто кто-то держит меня за шею.       Два года.       Два года превратились в ничто.       В пыль.       В пустой звук.       Я стою и смотрю на экран, и мне кажется, что я сейчас вижу не тебя — а механизм. Холодный, отточенный, идеально работающий механизм, который перемалывает людей и выбрасывает их наружу уже без имени.       Ты улыбаешься так, будто вчера не называла меня инфантильной сучкой, которая охотится за твоими деньгами.       Как будто этого не было.       Как будто я не стояла перед тобой, дрожа, пытаясь объяснить, что я люблю тебя — тебя, а не твои контракты, не твои титулы, не твою фамилию, от которой все падают на колени.       Ты улыбаешься так, будто не плюнула мне в лицо словами.       И я чувствую, как что-то поднимается в горле.       Сердце будто поселилось в глотке.       Комок не даёт вдохнуть.       Каждый вдох — как нож.       Два года.       Два года превратились в ничто.       Я была для тебя очередной.       Конечно очередной.       Ты не верила мне ни дня.       Ты просто зацепилась за меня, когда была убита очередным разводом. Ты держалась за меня, как за пластырь на ране. Как за доказательство того, что ты ещё можешь “начать сначала”.       Ты убеждала меня:       — Ты не такая, как они.       И я… я тоже пыталась убедить тебя.       Я пыталась убедить тебя и себя.       Я любила тебя.       Я верила тебе.       Я понимала тебя.       Я знала, как ты злишься, когда боишься. Знала, как ты закрываешься, когда тебе больно. Знала, как ты становишься жестокой, когда тебе кажется, что тебя могут предать.       Я думала: я буду другой.       Я думала: я выдержу.       Я думала: если любить тебя достаточно сильно — ты поверишь.       Но ты никогда не думала, что я другая.       Я всегда была одной из.       И, видимо, теперь я буду очередной Пристли в списке бывших.       Я падаю на кровать.       Матрас принимает меня мягко, но это не утешение. Это как падение в вату — не больно, но унизительно. Как будто даже гравитация жалеет меня.       Я нахожу пульт.       Руки дрожат так, что кнопки нажимаются не туда. Каналы щёлкают. Шум. Реклама. Чужие лица.       И вдруг снова ты.       Снова твоё лицо.       Снова твоя чёртова улыбка.       Ты на другом канале. Другая камера. Другой ракурс — но всё та же ты. Всё та же сияющая женщина, которая умеет превращать реальность в спектакль.       Ты играешь на публику.       Или нет.       Или ты правда счастлива, что меня нет рядом?       И вот тогда меня накрывает.       Рыдания бьют, как судорога. Тело сжимается, будто пытается стать меньше, исчезнуть. Я скручиваюсь в комочек, утыкаюсь лицом в подушку, чтобы звук не ушёл дальше, чтобы не разбудить детей, чтобы не разрушить их сон своим личным концом.       Я всего лишь хотела, чтобы ты любила меня.       Чтобы верила.       Как же тяжело быть одной из.       Такой же, как все.       Я заставляю себя встать.       Заставляю себя выключить телевизор.       Экран гаснет.       И в комнате становится темнее, но не спокойнее. Темнота не приносит облегчения. Она просто убирает твоё лицо, оставляя меня наедине с тем, что внутри.       Я так хотела быть с тобой.       Так хотела.       Я ведь даже не просила ничего взамен.       Кроме любви.       Кроме того крошечного внимания, которое ты давала мне по вечерам и иногда утром. Того, что ты называла "пустым временем". Того, что ты отмеряла мне как порцию лекарства: чуть-чуть, чтобы я не умерла, но не достаточно, чтобы я стала сильной.       Мне было достаточно.       Правда ведь.       Я… я не помню, как набрала ванную. Как закрыла дверь на замок.       Не помню, как вода стала горячей. Как пар начал оседать на зеркале. Как халат упал на пол. Как я села, потом легла.       Я просто устала.       Я просто хотела, чтобы ты извинилась.       Ты никогда не извиняешься.       Я знаю.       Знаю.       Конечно знаю.       Я прощала тебя даже без этого.       И вот самое мерзкое — я до сих пор пытаюсь тебя оправдать.       Даже сейчас.       Когда ты предала мои чувства.       Когда сказала, что я никогда не любила тебя.       Что я всего лишь хотела власти.       Хотела денег.       Хотела чего-то, что не было тобой.       Это ведь смешно.       Ты ведь умная. Ты должна понимать: если бы я хотела власти — я бы не была обычным репортёром в какой-то жалкой газетёнке. Я бы была выше. Я бы была там, где ты.       Но я не была.       Потому что я хотела не лестницу.       Я хотела дом.       Я ведь не тратила твои деньги.       Не просила подарков.       Не требовала контрактов.       Не лезла в твои дела.       Я просто была рядом.       Я просто любила тебя так, как умеют любить только те, у кого нет ничего, но они и не хотят.       Но, кажется, это не имело смысла.       Ты не хотела, чтобы это длилось долго.       Ты не хотела, чтобы я длилась долго.       Ты не хотела, чтобы я стала частью твоей жизни, которую нельзя вычеркнуть одним интервью.       Я ведь одна из.       Одна из того списка людей, которых ты делаешь вид, что любишь.       Я закрываю глаза.       Вода тёплая, но мне холодно.       Кожа покрывается мурашками.       Пальцы дрожат.       Я не помню, как бритва оказалась в руке.       Я просто помню металл.       Тяжесть.       Острую границу.       И помню боль.       Не как наказание. А как попытку выключить всё это. Как кнопку "стоп", которую я искала внутри себя, но не находила.       Я помню желание забыть.       Забыть, как ты предала меня.       Как ты решила, что я такая же.       Когда я делала всё, чтобы быть другой.       Чтобы быть с тобой — а не с твоим именем.       Но кажется, я всегда была одной из.       Я всегда была с Пристли.       Никогда не была с Мирандой.       И это осознание приходит не громко.       Не красиво.       Оно приходит тихо.       Как вода, которая медленно переливается через край.       И затапливает всё.       До самого горла.