Осколки воспоминаний

      Астарион подхватывает окровавленный картофель на кончик ножа, и Ретт говорит:       — А мы могли бы неплохо нажиться.       — Что? — вскидывает брови Астарион.       Атаман фыркает, протирая секиру от крови. Бой вышел тяжелый: много гноллов, мало болтов и стрел и никакой магии — пришлось идти врукопашную. Благо, на их стороне парень две сажени в поперечнике и удачное место, на возвышенности, прикрытое скалой. Легко высовываться и резать, резать, резать.       Астарион разрезает картофель пополам.       — Что ты несешь? — спрашивает он, слегка хмурясь. — Не прошла контузия? Иди ко мне, моя радость. Я поцелую и все пройдет.       — От твоих поцелуев я только больше расхвораюсь, — ухмыляется Ретт и, поглядывая лукавым глазом, добавляет: — На этом можно сделать целое состояние.       Он показывает на рассыпанные по земле овощи. Гноллы растерзали караван в клочья. Торговцы — то, что от них осталось — раскиданы по земле и близрастущим кустарникам вместе с их тягловой скотиной. Ящики открыты, мешки разорваны. Песок, трава, камни, земля — все, на что хватает глаз — красное от крови. Голова идет кругом.       Хочется блевать.       — Прости, но я все еще не улавливаю, — бормочет Астарион, вдыхая тяжелый кисло-сладкий аромат с примесью стали. — Тебе придется разъяснить.       — Как угодно, — улыбается Ретт. — Постараюсь нескучно.       «С тобой никогда нескучно», — не без улыбки думает Астарион. Они с этим бугаем вместе всего две недели, а жизнь уже полна красок и безудержного веселья. Даром, что приходится делить голову с личинкой мозгоеда, а лагерь с занудой-волшебником, послушницей-шариткой и убийцей-гитьянки. До сих пор забавно вспоминать, как Ретт в первый же вечер подсел к нему и сказал: «Не лагерь, а балаган. Каждый старательно разыгрывает из себя актера. Давай погадаем, кто есть кто?» Догадки у них были одни и те же, и они — сюрприз! — были верны. Боги, это было так весело!..       Невесело стало через три вечера, в ночь голода. Впрочем, это совсем другая история…       — Ты не слушаешь.       — Прости, мой атаман, — слабо ухмыляется Астарион. — Захватили воспоминания.       — О чем?       — О нас с тобой, — чувственно шепчет Астарион, слегка щурясь. — И тех сладостных минутах, что мы разделили в ночной тиши.       — Когда ты мне чуть руку не сгрыз? — фыркает Ретт. — Воистину, чудные мгновения. Но, думаю, план того, как мы могли бы жить после избавления от личинок, тоже принесет…       — Впереди постоялый двор.       Грозный голос гитьянки врывается в их мирную, интимную беседу, как дракон в курятник. Ее тень падает Астариону на лицо, и он хмуро ворчит:       — Отойди! Ты загораживаешь мне солнце!       — А вокруг могут рыскать полчища этих мерзких созданий из этого мерзкого мира, — продолжает гитьянки с налетом надменной брезгливости. — И именно здесь вы решили сесть и поболтать?       — Да, здесь, — спокойно говорит Ретт, и выражение его лица из игривого превращается в жесткое. — Здесь высоко, и каменная гряда прикрывает отход. Здесь есть еда, вода, кое-где валяются стрелы. Кроме того, Кудряшка устал. У него кружится голова…       — Изнеженный исстик.       — …от крови и сражения. У него воинская горячка, ему нужно перевести дух. На, — Ретт бросает ей секиру. — Отмой в реке. Незачем тратить воду из бутылок.       — Каньйак, — ворчит гитьянки — и вскидывает секиру на плечо, и забирает у Астариона испачканный нож. — А вы что будете делать?       — Ждать, — пожимает плечами Ретт и оглядывается. — И собирать еду. Заберем на обратном пути.       — Враги могут нагрянуть…       — Мы свистнем трижды, — обещает Ретт и машет на нее. — Ну, ступай. Раз-два, раз-два.       Две недели назад она после такого выпотрошила бы его, как рыбку. Но с тех пор он отвел ее к красному дракону, подрался с ее обнаглевшими родственниками, подарил ей комплект брони из глубинных катакомб — и, Астарион ставил свой кубок с кровью, уложил ее в постель. Впрочем, это не его дело. Ретт может устанавливать порядок, какими угодно путями — и через какие угодно проходы. Лишь бы в лагере царил мир, не мешающий Астариону строить козни.       Стоило гитьянки скрыться за камнем, как улыбка вернулась на атаманское лицо.       — Так вот. Овощи, — с этими словами Ретт берет в руки картофель. — Ты знаешь, сколько эта крошка стоит на рынках Врат Балдура? Невервинтера? Глубоководья? Знаешь крупных поставщиков? Торговые гильдии?       — Нет. К несчастью, — вздыхает Астарион. — Мне не разрешали читать газеты.       — Даже если бы разрешали, ты бы ничего не сказал, — говорит Ретт. — Или сказал бы много всего, но мало путного. Здесь, на поверхности, этого добра, как грязи. Но есть другие рынки, более экзотичные. Просто нужно копнуть чуть глубже…       — Куда? В Подземье? — хохочет Астарион.       Ретт продолжает улыбаться.       — Погоди… Не-ет. Ты несерьезно.       Улыбка Ретта становится шире.       — Да ты шутишь!       — Триста тысяч чистыми, — говорит Ретт, улыбаясь вовсю — и уже сам от души хохочет, когда Астарион таращится на него. — И это в средний сезон! А если сезон удачный? А если сложиться не одному, а нескольким? А если скупать оптом? А если пророщенный? А если поставлять на переработку? Дружище, — душевно говорит Ретт, положив руку Астариону на плечо, — прости сердечно, но никакой статус вампира-лорда, на мой скромный взгляд, не сравниться с этим титулом.       — Каким? — ошарашенно говорит Астарион, у него все сильнее кружится голова.       — Картофельный барон, — торжественно объявляет Ретт. — Статусный, занятой человек. Только представь, какие перспективы! А если еще знать, куда дует ветер…       — Куда?       — На поле брани, — все еще торжественно, но слегка трагичнее продолжает Ретт. — Подземье в последнее время трясет, как больного в припадке. Мужчины побросали цепи в расселины скал, избрали себе узурпатора по вкусу и повели его осаждать Мензоберранзан и этих паскудных матрон. А где войска, там и наемники. Многие — далеко не из подземных глубин.       — Ты собрался продавать картошку наемникам с поверхности? — прыскает Астарион.       — Зря смеешься, — серьезно говорит Ретт. — Солдат на чужой земле мать родную продаст за две вещи: домашнее хрючево и пару крепких сапог. К слову. Обувь! Ты знаешь, сколько стоит хорошая кожа в…       «Так, довольно». Астарион бьет Ретта в плечо, и атаман мигом хватает его за руку и тянет на себя. Солнце палит немилосердно, кудри липнут ко лбу. Пара секунд борьбы на голой — и, увы и ах, чистой от крови — земле, и Астарион лежит на спине, сверкая клыками. Ретт навис над ним с легкой ухмылкой.       — Как, ну как ты понял? — плаксивым голосом передразнивает он. — Как ты понял, что я вампир?.. Даже не знаю, — добавляет он задумчиво. — По потерянной тени? По болезненной белизне? По сумасшедшей сверхскорости? Ах, не-е-ет! Вот поэтому.       Атаман прихватывает его за подбородок. Астарион смеется, запрокинув голову.       — По безукоризненно бесстыжей улыбке, — говорит Ретт, тоже слегка улыбаясь.       — Мой друг, — с чувством выдыхает Астарион. — Если ты начнешь превращаться, клянусь, я убью тебя быстро и эффективно — прямиком в сердце! Ха-ха!       — Кудряшка, — негромко говорит Ретт, склонив к нему голову. — Когда протрезвеешь, посажу на диету. Никакой крови. Два дня.       Золотистые волосы лоснящимися волнами падают на могучие плечи. Твердый подбородок покрыт сверкающей золотистой бородой. На загорелом лбу, кончике сломанного носа, сильной шее бриллиантами сверкают капельки пота. На мускулистом плече печатью горят две ранки от клыков. Астарион невольно облизывает зубы.       Заглядывает в прозрачно-голубые глаза и думает, думает изо всех сил.       — Ой, да ладно, — сдавленно смеется Ретт, морщась и мотая головой, и помогает ему подняться. — Гипноз? Что дальше, приворотное зелье в вино? Прогулки голышом перед моей палаткой?       — О, продолжай, — мурлычет Астарион, щуря глаза. — Что еще ты хочешь, чтобы я сделал?       — Высчитал вероятную прибыль от удачно сбытого мешка помидоров, — говорит Ретт и указывает на мешок с рассыпанными рядом с ним овощами. — Желательно, за одну ночь. Завтра выдвигаемся к тифлям.       Это как ушат холодной воды за шиворот. К тифлям? Зачем?! Всяко лучше, конечно, чем марш-бросок к Перевалу и этим проклятым гитьянки, но…       — Впереди кто-то горит, — произносит гитьянки — помянешь дьявола! — в два прыжка забираясь к ним на возвышенность. — Секира внизу, нож тоже.       — Замечательно, — серьезно говорит Ретт. — Выдвигаемся. Как дела, боец? Все еще тошнит?       — Да, — бурчит Астарион.       — Сражаться можешь?       — Да.       — Замечательно, — ухмыляется Ретт. — В путь…       — Картошка, — говорит Лаэзель.       — Что, прости? — приподнимает бровь Ретт.       — Вы не собрали картошку, — говорит Лаэзель и тыкает пальцем в разбитый караван.       — Ах, да, — спохватывается Ретт и чешет затылок. — Бойцу Кудряшке было невмоготу, все мысли были заняты только им… Озаботься, будь добра. Мешки можешь сложить у разрушенного моста. Потом подберем. А мы — на разведку.       — Кчаки, — рычит Лаэзель. — Я нужна в битве.       — Если битве быть, — веско заявляет Ретт и встает перед ней, высокий, гордый, с воинственной миной на благородном лице. — Клянусь, мы кликнем тебя, если она состоится. А пока — провизия, солдат.       — Кчаки, — бурчит Лаэзель.       И послушно отправляется собирать овощи. «Не знаю как, когда и каким образом, — говорит себе Астарион, мечтательно любуясь узкими бедрами и литыми плечами, — но ты будешь моим. Со всеми потрохами — и дурацкими овощами».       Окровавленный картофель он забирает с собой, как трофей.