Свидетель

Тэхен сегодня проснулся раньше, чем сработал надоедливый рингтон будильника. Это случалось крайне редко. Обычно сон держал его так крепко, словно парень не спал целую вечность — может, даже больше. Словно он и вправду был не безработным, лишь вкусившим сок молодости юношей, а кем-то, кто нёс на плечах неподъёмную тяжесть прожитых лет. Но сегодня глаза открылись сразу — без давящей влаги под веками, без желания вырубить весь звук в доме, перевернуться на бок и проспать ещё бодрых пять часов, притворяясь, будто новый день ещё не начался. Так он и делал в большинстве своём: считал, что ночь не заканчивается, пока он не уснёт, а утро не наступает, пока он не проснётся. В комнате было тихо. Даже бурлящая жизнь за окном — улица, переживавшая с людьми прогулки до работы, на свидания, на последние встречи, — та, что так раздражала Тэхена, словно затаила дыхание в ожидании его пробуждения. Лишь серость утра медленно сочилась сквозь щель в шторах, выбранных с претензией на изысканный вкус, оставляя на стене бледную, почти стыдливую полоску света. Он лежал и смотрел в потолок. Задумчиво всматривался в редкие родинки, искусно рассыпанные по молочно-белой поверхности.

«Сегодня».

Слово, прозвучавшее в разуме, не имело конкретного содержания, но тянуло за собой едва уловимый шлейф перемен. Он слушал собственное дыхание, считал вдохи и выдохи. Глазами водил по движению груди с каждым циклом. Это была старая привычка — проверять, насколько тело ещё готово подчиняться голове. Иногда оно жило своей собственной, почти неконтролируемой жизнью. Особенно в те моменты, когда в голове крутилась тысяча и одна мысль, а разум изо всех сил делал вид, что всё под контролем. Сейчас тело было спокойным. Разум — почти чистым. Нехарактерно. Странно. Надо обдумать. Приходится вставать. Или для начала — хотя бы присесть, опустить голые стопы на безумно холодный кафельный пол. С детства терпеть не мог ковры и всё, что косило под натуральное дерево. Но обещание себе было дано: как только найдёт свой дом, место, из которого не захочется уходить и куда захочется скорее вернуться, — постелит паркет. Встал медленно, будто боялся спугнуть это хрупкое утреннее ощущение пустоты. В комнате всё стояло на своих местах. Книга на тумбочке. Чашка на столе. Стул, на который он никогда не садился, но почему-то не убирал. Парень не болел педантичностью и не нуждался в вылизанной чистоте. Уборка всегда была из потребности — знать, что где лежит, и быть уверенным, что нужную вещь найдёт за пару секунд. Тэхен не любил сюрпризы в мелочах. Может, вообще не любил сюрпризы. Не то чтобы ему было с чем сравнить, но предположение он имел. И считал, что если вокруг него хаос, значит, он что-то упускает. Шлепая усталыми шагами до ванной, рука потянулась к выключателю. Зеркало мгновенно отразило лицо — чуть бледнее обычного, с синеватой тенью под глазами. Он смотрел на себя без какого-либо выражения, словно видел незнакомца, нагло пробравшегося в его пространство. Незнакомца, которого, впрочем, видел уже так часто, что вопросы казались излишними. Люди часто говорили, что парень красив. Говорили по-разному: с восхищением, раздражением, детскими хлопками в ладоши и заворожённым взглядом. С вожделением или даже недоверием — словно красота должна быть оправдана чем-то ещё. Он так и не понял, что именно все эти голоса имели в виду. В зеркале видел лишь набор черт, к которым привык. Глаза, нос, губы — всё это было вросшей в него частью. Буквально. Как и привычка молчать, чтобы ненароком проанализировать собеседника. Тем не менее, возвращаясь к оценкам людей, он никогда не спорил и не сомневался в их словах. Возможно, даже считал, что красив он только снаружи. Умываясь холодной водой, задержался, упёрся худыми ладонями в край раковины. Несколько секунд взгляд был прикован вниз — наблюдал, как по собственной горячей коже стекают капли. Иногда ему казалось, что его существование отчётливо лишь в отражениях. В зеркалах, линзах фотокамер, стекле витрин и выключенных экранах телефонов. Выпрямившись, развернулся на пятках, чтобы пойти в комнату. На столе лежала папка с документами. Она пролежала там с вчерашнего вечера, аккуратно выровненная по краю. Тэхен не открывал её — знал, что внутри. Контракт. Несколько страниц с одновременно официальными и расплывчатыми формулировками. «Закрытая программа», «аналитическая работа», «конфиденциальность». Странно было думать, что решение уже принято. Обычно он долго раздумывал, колебался, рассчитывал и анализировал. Искал подвохи. Но вчера всё произошло… просто. Письмо пришло на электронную почту поздно вечером — короткое, совершенно непохожее на другие, без воды и заманух. В нём говорилось о предложении работы, условиях, адресе. И подпись — без имени и инициалов, только должность. Пришлось перечитать текст три раза. Потом ещё раз. И удивительно: внутри не возникло ни восторга, ни тревоги. Ничего. Лишь ощущение, что это письмо касается его больше, чем все предыдущие. Тэхен всегда считал себя человеком наблюдающим. Тем, кто стоит поодаль от остальных и смотрит, как другие принимают решения, ошибаются, путаются в правде или собственной лжи. Он умел разбирать чужие поступки на причины и следствия, находить слабые места, видеть то, что другие предпочитали не замечать. С собой это работало гораздо хуже. Или, корректнее сказать, не работало вообще. Вместо тяжести раздумий он подошёл к окну, чтобы отодвинуть штору. Улица была всё ещё пустынна — совсем нехарактерно для центра офисной жизни. Несколько машин, редкие прохожие. Город просыпался вместе с ним, неохотно, прямо как человека, которого разбудили слишком рано. Опустив взгляд, он подумал, как странно ощущается время в такие моменты. Прошлое уже закончилось, а будущее ещё не началось. Он находился между ними — в этом утре, в этой комнате, с этим решением, которое уже невозможно отменить. Он не знал, чего ждёт от новой работы. Не представлял людей, с которыми придётся сталкиваться. Какие задачи предстоит решать? Внутреннее чувство говорило, что от него потребуют чего-то гораздо более сложного, чем просто профессиональные навыки. Вспомнилась предыдущая работа.

Стеклянная перегородка.

Кресло.

Записная книжка.

Как он сидел и наблюдал за людьми, которые даже мысли допустить не могли, что за ними следят. Как фиксировал их жесты, паузы, попытки выглядеть уверенными. Это казалось почти игрой — угадай, где соврал. Угадай, что скрыл. Иногда угадывал слишком точно. Ему нравилось это чувство — когда всё становится на свои места. Хаотичные эмоции складывались в логичную схему. Вмешиваться и давать непрошеные советы было лишним. Его задача была лишь наблюдать. И всё же приходила мысль: – «А если однажды кто-то будет смотреть так же на меня?» – Широкие плечи хаотично дёрнулись, неконтролируемо хозяином. Он тяжело вздохнул, хмуря аккуратные брови, и, скривив выражение лица, всё же отступил от окна. Часы показывали, что времени ещё достаточно. Поставив чайник, он сел за стол, скрестив длинные ноги. Пока вода нагревалась, папку всё же открыл. Бумага была плотной, текст выглядел безличным — как, впрочем, все официальные тексты. Он пробежался глазами по знакомым строчкам, словно проверяя, на месте ли они. А его подпись уже стояла внизу. Не помнил момент, когда подписывал документ. Только ощущение шариковой ручки в пальцах и мысль, что это решение всё ещё нельзя объяснить логикой. Чайник щёлкнул. Тэхен заварил чай и сел обратно. Горячий, почти обжигающий пар поднимался вверх, застилая часть обзора. Пил он медленно — торопиться не хотелось. Может, тянул время. Хотелось прожить утро полностью — с его тишиной, спокойствием, с ощущением дороги вперёд, но без чёткого понимания, что будет дальше. Он всегда относился к переменам с настороженностью. Не боялся их, но предпочитал подходить ко всему подготовленным. Сегодня он не был готов — ни морально, ни эмоционально. Просто принял день как факт. Он допил чай до последней капли и поставил тяжёлую керамическую кружку на стол с тихим стуком. Нарушать зыбкую тишину, всё ещё висевшую в комнате, не хотелось. Время, которое он так надеялся растянуть, текло неумолимо — каждый щелчок стрелок приближал его к порогу. Пора было собираться. Он направился к шкафу — узкой, почти аскетичной конструкции из тёмного дерева, занимавшей добрую половину стены. Дверца открылась беззвучно. Внутри царил тот самый порядок, который он ценил выше всего: вещи висели по цвету и сезону, без единой складки. Проводя ладонью по плечикам, пальцы скользнули по приятной ткани — шёлк, хлопок, шерсть. Остановился на чём-то среднем: без вычурной формальности, но и не повседневность. Чёрные брюки прямого кроя, чуть свободные на бёдрах и сужающиеся к щиколоткам. Светло-серая рубашка из мягкой саржи, на размер больше, с расстёгнутой верхней пуговицей. Ничего кричащего, ничего, что пыталось бы говорить за него. Одежда для Тэхена была вторым слоем кожи — защитой, которая не должна привлекать ни капли лишнего внимания, но обязана быть безупречной. Сняв пижамные брюки и футболку, он бросил их на кровать. На мгновение застыл перед зеркалом в полный рост, в одних боксерах. Тело было привычным пейзажем — длинные линии, чёткий пресс, не накачанный до абсурда, а прорисованный самой природой. Ключицы, выступающие под тонкой кожей, словно изящные крылья. Он не испытывал к своей оболочке ни восхищения, ни отвращения. Это был инструмент. Сосуд, который нужно содержать в порядке. Одевался не спеша, позволив себе зевнуть, как ленивый кот. Застёгивал каждую пуговицу на рубашке, начиная снизу, проверяя, чтобы воротник лёг ровно. Потом заправил полы в брюки, потянул за молнию, защёлкнул пряжку ремня — простую, матовую, без логотипов. Всё сидело идеально, будто влитое. Не сковывало движений, но и не болталось. Он повернулся к зеркалу, оценивая результат. Отражение смотрело на него пустым, красивым лицом. Причёска. Волосы, тёмные и чуть вьющиеся, утром лежали в беспорядке, отдельные пряди падали на лоб. Он провёл по ним пальцами, откинул назад. Этого было достаточно. Ни геля, ни воска под рукой не нашлось — да и не нужно было. Непокорные локоны высохнут по дороге, приняв естественную форму. Всё, что больше, — уже перебор, явная попытка понравиться. А он не собирался никому нравиться. Он собирался работать. Взгляд упал на записную книжку, лежавшую рядом с папкой. Небольшая, в тёмно-синем кожаном переплёте, с пружиной, которую он когда-то заменил сам. Взвесил её в ладони, затем сунул во внутренний карман сумки. Привычка. Вдруг понадобится что-то записать. Хотя сегодня, возможно, записывать ничего не придётся. Или придётся записывать всё — как на зло, если бы не взял. Ключи, телефон, кошелёк. Проверил наличие всего по списку в голове. Деньги на проезд. Всё на месте. Осталось надеть обувь — чёрные кожаные кроссовки на тонкой подошве, чистые, без единой царапины. Он наклонился, чтобы завязать шнурки двойным узлом, который никогда не развязывался сам. Прямо сейчас, согнувшись в три погибели, он чувствовал себя глупо — будто готовился к спектаклю, главной роли в котором не понимал. Выпрямился. Сделал глубокий вдох. Воздух в комнате казался спёртым, хотя окно было закрыто. Подойдя к нему, распахнул створку. Свежий, прохладный утренний воздух ворвался внутрь, пахнущий асфальтом после ночной влаги и далёким дымом. Город окончательно проснулся — улица гудела, как растревоженный улей. Дверь закрылась за ним с тихим щелчком. Лестничная клетка пахла пылью и свежей отделкой. Он спускался медленно, прислушиваясь к звуку собственных шагов, эху в бетонной шахте. Лифтом не пользовался никогда — даже если это был высокий этаж. Ещё один способ сохранить контроль. Над телом. Над мыслями. На улице его встретил шум. Такой густой, что почти осязаемый. Он замер на пороге, давая глазам привыкнуть к свету — теперь он был ярче, жёстче. Потом направился к остановке. Движения его были плавными, экономичными. Со стороны могло показаться, что он не идёт, а дрейфует, подхваченный течением бесконечного движения города. Автобус пришёл быстро. Тэхен выбрал место у окна, в самом конце, и прислонился головой к прохладному стеклу. — «Чего они от меня хотят?» — этот вопрос вертелся в голове с самого утра, но теперь приобрёл новые, тревожные оттенки. Контракт, подписанный вчера вечером почти в трансе, сейчас казался сгустком чужой воли. «Закрытая программа». Кто её закрывает? И от кого? «Аналитическая работа». Анализ чего? Людей? Ситуаций? Или, может, самого себя? Он почти физически чувствовал, как его навыки — умение разбирать чужие жизни на составляющие — теперь могут быть направлены на что-то большее. На что-то, чего он даже не представлял. Транспорт замедлил ход, подъезжая к остановке. Тэхен поднялся, поправил рубашку, провёл ладонью по волосам — чисто машинальный жест. Дверь открылась с шипением. Он вышел на пустынную улицу, и дверь захлопнулась за его спиной, оставив его наедине с гулом отъезжающего автобуса и тишиной, которая оказалась гораздо громче любого городского шума. Он замер на тротуаре, сжимая папку в руке. Горячий чай, тихая комната, отражение в зеркале — всё это осталось где-то там, в параллельной реальности. Здесь и сейчас начиналось что-то новое.

***

За сутки до того, как в его отлаженный мир ворвется этот настырный сбой по имени Ким Тэхён, Чонгук ковырялся в очередном чужом фиаско. Чужие провалы — это, знаете ли, его воздух. И хлеб с маслом. И вообще raison d'être, если бы он опускался до таких патетичных формулировок. На экране застыло вспотевшее лицо — какой-то менеджер из филиала. Только что осознал, что его «гениальную» схему слива данных разобрали по винтикам. Не за месяц. Да что там месяц — даже не за день.

Сорок семь минут.

Ровно столько этот горе-стратег обычно тратил на послеобеденный латте с карамелью. Смешно. — Ошиблись вы в базовых вещах, — голос Чонгука в наушниках был ровным, почти бесцветным. И от этого по спине мурашки. Он никогда не повышал тон. Кричать — значит расписываться в собственном бессилии, а он этого не допускал. — Решили, что железные двери важнее человеческой жадности. Ваш «проверенный кадр» на ресепшене получал на семнадцать процентов выше рынка. И скупал дорогие часы. Люди со стабильной, легальной зарплатой так не делают. Они копят или берут кредиты. Ваш — купил за наличные. На экране губы шевельнулись, пытаясь что-то вставить. — Первый звоночек, — Чонгук перебил его, как назойливый звук уведомления. — А второй — его сожительница, с которой они вечно ругались, вдруг сделала какую-то «золотую» процедуру. Тоже наличными. Вы это проигнорировали, потому что были в облаках какого-то «стратегического планирования». — Микроскопическая пауза, в эфире только тяжёлое, прерывистое дыхание. — Вы не управляли рисками, вы их культивировали. Как плесень в холодильнике. Теперь или вы её выведете, или мы выведем вас. Вместе с ней. Связь оборвалась. Ответа он не ждал — что тот человек мог сказать кроме очередной кромешной глупости? Потянулся к чашке. Чай остыл, стал терпким и неприятным. Дверь скрипнула — тот самый противный, за душу цепляющий звук, который он много раз приказывал убрать, но в итоге махнул рукой. Пусть остаётся. Напоминание, что идеальности не бывает. В щели — лицо Джина. Обычно добродушное, сейчас какое-то натянутое. — Чонгук, не сожгли ли ещё того бедолагу дотла? У меня для тебя есть кое-что повеселее. — Если это очередной отчёт о падении морального духа в третьем отделе из-за цвета стен, веселись сам, — буркнул Чонгук, не оборачиваясь. — Новое досье на того самого «Свидетеля». Прислали окончательную редакцию. Там, — Джин вошёл, осторожно закрыв дверь, и положил перед ним тонкую, но плотную папку, — там есть нюансы. Мужчина медленно повернулся. Джин редко использовал слово «нюансы». Обычно всё было ясно: годен или не годен, угроза или нет. «Нюансы» — это неопределённость. А неопределённости Чонгук терпеть не мог. — Излагай. — Мы же всегда смотрим, как люди ломаются под давлением, да? — Джин присел на угол стола, будто ему не терпелось поделиться новостью. — Так вот. Этот Тэхён не ломается. — Все ломаются. Учащённый пульс, микровыражения, смена паттернов дыхания. — Именно! — Джин щёлкнул пальцами. — А у него — ничего. Абсолютно ровная линия. Как у трупа на мониторе в коме. Но при этом он решает задачи. Сложнейшие. Как будто стресс для него — это не эмоция, а просто… ненужный элемент жизни? Чонгук взял папку. Долго не открывал, смотрел на глянцевую обложку, в которой мутно отражались полосы света. — И что психологи? — Предлагают не пускать его пока. Держать под колпаком и изучить. Он что-то типа гения, либо… — Джин запнулся. — Либо прекрасный мимикрирующий психастеник, который в один прекрасный день сольёт всё, что можно, просто потому что ему станет скучно, — закончил за него Чонгук. Он открыл папку. Первая страница, фотография с улыбкой. И глаза, смотрящие мимо. «Привет, я тут новенький, но мне на тебя плевать» — вот что говорило это лицо. — Риск огромный. — Вся жизнь риск, — отрезал Чонгук сухо. — Вопрос только в том, какую пользу из него можно выжать. Он будет работать здесь. — Ты с ума сошёл? — Джин вскочил, его спокойствие испарилось. — Если план выйдет из-под контроля? Тебя это заводит? — А что у нас выходит из-под контроля? — Чонгук поднял на него взгляд. Не гневный, даже проигнорировав вторую часть вопроса. Скорее, заинтересованный, как учёный на пороге открытия. — Ты думаешь, я впущу его в систему, не расставив везде камеры? Он будет под колпаком. Каждый чих, каждый стон, каждый шаг — всё будет здесь. Если он гений, мы этим воспользуемся. Если угроза, мы это нейтрализуем. Ещё до того, как он поймёт, что является ею. Джин смотрел на него, и в его глазах мелькало что-то похожее на жалость. Иногда он забывал, с кем имеет дело. Чонгук был не просто начальником. Сверхчеловек, не иначе. По крайней мере, так казалось. — А ты? — тихо спросил Джин, почти шёпотом. — Ты же тоже часть работы. Что, если он начнёт наблюдать за тобой? Анализировать тебя самого? Вопрос повис в воздухе. Мужчина встал и подошёл к окну. Город лежал внизу, у его ног, сверкающий и беспокойный. — Пусть попробует, — произнёс он так тихо, что слова потерялись в прохладном воздухе кабинета. — У него будут данные. У меня власть. Интересно же посмотреть, что окажется сильнее? Джин что-то ещё пробормотал насчёт осторожности и коллективной ответственности, но Чонгук его уже не слушал. Его мысли были уже там, в завтрашнем дне. Он мысленно прокручивал сценарии. Первая встреча. Что он скажет? Как посмотрит? Какой первый тест устроит? Не стрессовый. Нет. Что-то более изящное. Что-то, что не будет выглядеть как тест. Возможно, он даст ему на проверку старый, уже закрытый отчёт с одной маленькой, почти невидимой ошибкой. Посмотрит, заметит ли. Или задаст вопрос не по теме. О чём-то личном, но замаскированном под профессиональное. Посмотрит, как тот будет уворачиваться. Он почувствовал странный, давно забытый трепет. Как перед сложной хирургической операцией. Или выходом на ринг против неизвестного бойца. Вернулся к столу, снова открыл досье. Биография. Школа, университет, карьера. Всё слишком гладко. Стерильно, что ли. Как будто писалось под шаблон «идеальный кандидат». А идеальных не бывает, бывают только те, кого ещё не разоблачили. Он закрыл папку. Завтра он встретится с этой загадкой лицом к лицу. А сегодня. Сегодня ему предстояло закончить разбор с тем менеджером и подготовить всё необходимое. Чтобы с самого первого мгновения новый аналитик Ким Тэхён оказался не просто на новой работе. Он окажется в лаборатории. А Чонгук будет тем, кто держит скальпель.

21:17

Спортзал в его жилом комплексе пустовал в такое время. Девять вечера это когда любой среднестатистический человек либо ужинал с семьёй, либо заказывал вторую пинту в баре, сливая весь свой стресс от сурковой жизни в алкоголь. Чонгук не понимал ничего из этого в злоупотребление. Еда — это потребность, алкоголь — способ освободить голову, а семья.. Понятие её казалось таким же далёким и теоретическим, как освоение жизни на Марсе. Собственная плоть и кровь, доверенная случайности генов и эмоций? Нет, спасибо. Свой мир он строил и контролировал сам. И сейчас его вселенная сузилась до ритмичного гула беговой дорожки и отражения в огромном, холодном зеркале. Единственным саундтреком в зале был мощный, глухой стук его собственного сердца, отдававшийся в висках и ушах. Мышцы на бёдрах и икрах натянулись, проступили резкими контурами под кожей. Дыхание участилось, стало резким и влажным. Хорошо. Боль была самым простым и ясным сигналом. В отличие от людей, у которых в привычке вечно лгать и хитрить. Через тридцать минут он перешёл к силовой части. Взгляд упал на штангу, лежащую на резиновом полу. Она выглядела безжизненной, инертной глыбой металла.

Действительно.

Это же просто инструмент.

Подходя, опустился в классическую стойку. Ладони обхватили гриф, пальцы вцепились в шершавую насечку. Он проверил положение спины — идеальная линия, ни малейшего прогиба. Глубокий вдох, мощное движение вверх всем телом. Мышцы спины, ног, сжались в единый тугой узел силы. Сухожилия натянулись, как струны. Фиксируя штангу в верхней точке, ощущает, как под кожей плеч и трапеций бегут волны жара. В зеркале на него смотрел человек с каменным лицом и горящими тёмными глазами. Абсолютный контроль был его религией. Из-за угла, где стояли гантели, послышался отчётливый, ленивый, шаркающий звук шагов. Чонгук опустил штангу на пол с мягким, но весомым стуком и повернул голову, не меняя выражения лица. В проёме двери, прислонившись к косяку, стоял Юнги. На нём были выцветшие спортивные штаны и мятая футболка с полустёртым логотипом какой-то подпольной метал-группы. В руке сжимал полупустую бутылку воды. — Тебе обязательно надо устраивать землетрясения в девять вечера? — спросил Юнги, его голос, хрипловатый от вечного недосыпа, нарушил тишину. — Я на третьем этаже думал, что потолок сейчас рухнет. Прямо как в тот раз в подвале на Чхоннам-но. Чонгук снял с грифа блины, и они зазвенели, ударившись друг о друга. — Если тебя пугают базовые звуки спортзала, твоё место не здесь, а в студии медитации с благовониями, — отрезал он, проводя полотенцем по затылку, где волосы слиплись от пота. Появление Юнги было неожиданным. Потому что появлялся он здесь редко и всегда в странные часы, словно ночной призрак, которому просто негде больше быть. — Благовония для слабаков, которые боятся запаха пота и железа, — парировал вошедший, плюхнувшись на скамью для жима. Он начал навешивать блины, но движения его были рассеянными, будто руки действовали отдельно от мозга. — Кстати, слышал новость. Завтра к тебе на стол ляжет новенькая игрушка. Тот самый «Свидетель». Приёмная комиссия готова? — Новости в компании распространяются быстрее, чем ветрянка в детсаду. Кто проболтался? Джин? — Джин ходит взволнованный, как беременная кошка, такое само по себе новость, — усмехнулся Юнги, наконец установив нужный вес. Лёг на скамью, взялся за гриф. Его движения были неторопливыми, почти ленивыми. — А ещё у Хосока был вид человека, который только что подписал себе смертный приговор. Сложить два плюс два не составило труда. — И? — Чонгук скрестил руки на груди, наблюдая, как Юнги с лёгким усилием, но чисто выжимает штангу. — Тоже пришёл предостеречь? Убедить, что я в петлю лезу? Юнги аккуратно поставил штангу на стойки и сел. Его дыхание было ровным. — Образумлять тебя, Чонгук, всё равно что учить тигра есть траву. Бесполезное занятие. Нет, — он открутил крышку бутылки, сделал два длинных глотка. — Мне просто интересно. Ты же сканер, который ищет самую сложную и повреждённую систему для диагностики. Ким настолько уникальный сотрудник? Или в твоём отлаженном механизме просто появился люфт, и тебе нужно его чем-то занять? Проще говоря, тебе стало скучно? Вопрос был неожиданно точным. Юнги умел бить в неприкрытые места, делая вид, что просто размышляет вслух. — Скука признак деградации ума, — отрезал Чонгук, подходя к гантелям. — Я не деградирую. А он просто интересный кадр. — Взяв в руки тяжёлые гантели, сразу почувствовал приятную тяжесть в кистях. — Говоришь, как серийный убийца про потенциальную жертву, — проворчал Юнги, снова ложась под штангу. — Серийные убийцы иррациональны. Они руководствуются импульсами. Я руководствуюсь логикой. Разница огромная, учитываешь? — Ага, конечно, — фыркнул Юнги, и под его напряжением штанга дрогнула, пошла вверх. — Просто помни, Чонгук. Иногда, распиливая что-то на части, чтобы понять, как оно работает, ты рискуешь взорвать это себе в лицо. Или обнаружить внутри нечто, с чем не захочешь иметь дело. Чонгук не ответил. Вместо этого он принялся за следующий подход, сконцентрировав всё своё внимание на жжении в бицепсах, на чётком счёте, на ритме собственного дыхания. Он вытеснял слова Юнги, пытаясь заглушить их физическим усилием. Но они засели внутри, как мелкая, острая заноза — невыносимые именно потому, что в каждом слоге сквозила неудобная, не отрицаемая правда.

23:42

Тишина в апартаментах, которые ежедневно встречали его после работы, тренировок и прогулок, была не пустой, а привычной и правильной. Стоило прислушаться, чтобы уловить едва слышное гудение холодильника, гул вентиляции. После контрастного душа, смывшего с кожи соль и напряжение, предстоял ритуал ужина. Кухня, больше похожая на гостиную, не предлагала выбора. Руки сами налили в блендер мерный стакан протеина, добавили горсть шпината из вакуумной упаковки и ледяной воды. Грохот ножей, измельчающих зелень в однородную изумрудную массу, прозвучал грубо на фоне идеальной тишины. Вкус был предсказуемо травянистым, немного гадким. Он ел стоя у панорамного окна, наблюдая, как внизу зажигаются окна небоскрёбов-конкурентов. Где-то там, в этих клетках из стекла и бетона, другие люди — клиенты в этот самый момент, возможно, теряли контроль над своими жизнями. Кто-то получал анонимку с угрозами. Кто-то обнаруживал подслушивающее устройство в кабинете. Кто-то из членов правления тайно встречался с представителями враждебного холдинга. «Axiom» существовала именно для таких моментов. Чтобы вернуть контроль. Чонгук тот, кто этот контроль обеспечивал, предсказывая человеческую иррациональность с нечеловеческой точностью. На рабочем столе, рядом с личным ноутбуком, лежал служебный планшет. Экран, погасший от бездействия, мог бы показать сводку по любому из текущих проектов. «Проект Шёпот»: предотвращение утечки компромата на сенатора через его любовницу. «Проект Сталь»: психологический разбор и нейтрализация бывшего телохранителя, угрожавшего раскрыть тайны нефтяного магната. Работа никогда не заканчивалась. Мир был ненадёжен, потому что населён людьми. Человек — самое жестокое животное. Раздался мягкий, но настойчивый звук уведомления. Это был общий рабочий чат, который обычно игнорировался. Палец сам потянулся к экрану, чтобы выключить звук, но взгляд зацепился за последнее сообщение. Хосок. Фотография с какого-то корпоративного тимбилдинга прошлого года, все в одинаковых футболках, улыбаются в камеру. Подпись: «Скоро повторим? Надеюсь, в этом году будет меньше грязи и больше веселья». Почти сразу под постом всплыл ответ от Миён, секретарши из отдела кадров, с которой у Хосока уже месяц витал этот неуклюжий, дурацкий флирт. «Ох, вы же знаете, что настоящая командная работа начинается после того, как все перепачкаются! А веселье мы уж как-нибудь сами найдём». Хосок ответил смайликом-подмигиванием. Подобный диалог на публичном канале был верхом непрофессионализма. Флирт на рабочем месте создавал слепые зоны. Формировал привязанности и делал людей уязвимыми. Если бы Хосок отвечал за операцию по внедрению, такая легкомысленная переписка могла бы стать крючком, за который его вытащат на свет противники. Но он, с его жаждой одобрения, и эта девушка с её наигранной улыбочкой были как два заряда, болтающиеся рядом с детонатором. Одна искра — и взрыв некомпетентности накроет отдел. Тяжёлый вздох и покачивание головой. Планшет был отложен в сторону с лёгким, почти презрительным щелчком по крышке. Он встал, прошёлся по комнате, остановившись перед стеллажом из тёмного дуба. Полки были пусты, за исключением аккуратной стопки немаркированных папок из плотного картона. Это был архив. Рука сама потянулась к одной, чуть более потрёпанной по краям. Внутри лежала не досье, а фотография. Бумажная, выцветшая по краям. Шестнадцать лет. Куртка, слишком большая на подростковом теле. Рядом — мужчина в расцвете сил, с прямой спиной и взглядом, который, кажется, мог просверлить броню. Отец. На заднем плане — мишени, исчерченные пулями. Сзади, чётким, почти вырезанным почерком: «Первые 50 из 50. «Помни: контроль – это когда между мыслью и действием нет ничего лишнего». Не было приступа тоски или ностальгии. Был холодный осадок, как после прочтения технического мануала к сложному и опасному устройству. Этот мужчина не был отцом, он был инструктором. Первым и самым жёстким. Уроки давал простые и безжалостные. Пять часов сна достаточно. Слёзы это брак. Дружба это тактическая коалиция, не более. Любовь? Любовь не входила в список разрешённых чувств. Это была критическая уязвимость. Одним из самых ярких «практических занятий» был тот самый щенок. Маленький, глупый, с виляющим хвостом и полным доверием во взгляде. «Твой, — сказал тогда отец. — Твоя ответственность». Месяц заботы. А потом ледяным утром приговор: «Он лает на незнакомые шаги. Ты к нему привязался. Это мешает тебе. Устраняй». Он стоял тогда во дворе, чувствуя под пальцами тёплую шерсть и учащённое сердцебиение маленького существа. В груди — тяжёлый, неподъёмный камень. Взгляд отца, ожидающий. Медленно, не глядя в преданные глаза, расстегнул карабин. Щенок, вильнув хвостом, сделал пару неуверенных шагов в сторону кустов. Больше его не видел. А камень в груди постепенно, день за днём, замещался чем-то другим. Не пустотой. Сталью. Папка была убрана на место. Прошлое не было тяжким грузом, оно было фундаментом. Приглушённый вой сирены с улицы, далёкий и несущественный, на секунду ворвался в тишину. Взгляд автоматически проследил за мельканием синих огней внизу. Кто-то опоздал, не справился, доказал никчёмность своего существования в последний раз. Лёжа уже в постели, в кромешной тьме, он ждал сон. Но разум, отключённый от внешних раздражителей, продолжал тихую работу. Всплывали обрывки диалогов. Джин: «…тебя это заводит». Юнги: «…рискуешь обнаружить внутри нечто такое, с чем не захочешь иметь дело». И снова отец: «…устраняй». Ким Тэхён. «Свидетель». Новый сотрудник. Самый интересный за долгое время. Не просто амбициозный карьерист или напуганный гений. В досье сквозила странная, притягательная пустота, которую так хотелось заполнить данными. Собственными наблюдениями. Последней мыслью перед тем, как сознание наконец отключилось, погрузившись… А потом — только тишина. И сон, лишённый сновидений.