Подснежники

Пролог

***

Это началось осенью. Когда знобкий Сентябрь брал свое и прохладный ветер разгуливал по серым улочкам. Создавалось унылое ощущение, что яркие краски попросту выцвели и превратились лишь в тусклые тона, оставив после себя только подобие былой красочности. Хлюпающие лужицы грязи, баннерные листы, некоторые из которых, настойчиво прилипают к подошве обуви. И это уже не говоря о стуже и тоске, служившими главными атрибутами каждого промозглого месяца, будь это даже зимняя пора. Никакой романтики, никаких прекрасных пестрых листьев: лишь голые деревья да мокрый асфальт. Уже вполне привычная картина для здешних мест. Я работал в офисе уже около года. Это безумно скучное место, где ничего не происходит. Перед зенками постоянно светит одна и та же застоялая картинка. Но, рано или поздно, все так или иначе меняется.

Это и случилось, и у меня появилась проблема. В моем отделе теперь появился новенький. И имя этой неочевидной проблемы — Капитан. Я возненавидел его фактически сразу. Было за что. Мы постоянно ссорились из-за мелочей, цапались, как кошка с собакой. В первый же день своего прибытия назрела драка, где нам обоим знатно досталось. В целом, ну, не заладилось. Такое бывает, люди существа социальные, с разными мировоззрениями, мнениями, и многогранные. Я утопал в своей непроглядной ненависти к нему. Каждое его появление заставляло меня съежиться от того холода, что он источал своим самым невозмутимым видом. Я ненавидел его так же, как и тупых юзеров, которых я ежедневно банил сотнями в играх. Мне не нравилось в нем буквально все, начиная с его бесцветных волос, заканчивая манерой речи, которая звучит так, словно он делает тебе огромное одолжение. Уровень моей агрессии возрастал, стоило тому только появиться на горизонте. Я выражал свои протесты по-разному. Чего я только не делал: подкидывал ему вирус в компьютер, прятал флешки, забирал у него из-под носа последнюю порцию ланча. Но ему хоть бы хны; он сам напоминал те жалкие модельки из игр, которые наша корпорация создает. Он был неким развлечением в моей пресной жизни белого воротничка. До поры, конечно. Сентябрь прошел незаметно, точно один сплошной комок из различный событий, а Октябрь тянулся медленно, как жевательная резина из местного магазина. Пока я не начал замечать за собой, что уж очень откровенно пялюсь на него. Это был интерес, причем неприкрытый. Капитан стал моей своего рода одержимостью, после эскапизма, конечно. Я уже не представлял свою жизнь в этой бездушной серой стеклянной многоэтажке без его присутствия. Ощущение, будто кто-то вымыл цвета в моем мире и убрал все развлечения. К хорошему быстро привыкаешь. Пока не осознаешь, что уже попал в капкан. Именно так начиналась моя трагичная история большой любви.

Акт 1

Стоило только первому снегу опуститься с пористых облаков под гогот детский, как работа возобновила свое активное движение и жизнь забила новым ключом. Свежие проекты, дедлайны и носка по всему городу, ведь нужно посетить сразу несколько точек. Объект моего воздаяния не обращается ко мне, если есть кто-то другой, кто смог бы помочь ему. В такие моменты, я лишь запасной вариант, дополнительная подстраховка. А чего ожидать? Мы ведь враги. Громко сказано, но как еще можно назвать человека, которого, казалось, не выносишь всем духом. Ежедневные колкие фразы, едкие комментарии в адрес оппонента, бесконечные споры. Все это – сплошная норма и обыденность для него. Но не для меня. Для меня это было нечто большим. Слежу исподтишка, из места; тихо наблюдаю, как он мило обращается к другим и заводит непринужденные беседы. И внутри такая зависть с жгучей обидой, тем не менее, подавать виду нельзя. Я прекрасно это знал. Почему с ними он может спокойно общаться, а со мной любой его контакт превращается в игру "Кто уколит больнее"? Наверное, потому что я сам все порчу. Правда, даже когда я пытался примириться, то он всегда отказывался. Это случалось уже несколько раз, поэтому я перестал лезть. Безумие – повторение одного и того же действия раз за разом в надежде, что результат изменится. А я же безумцем не был. Неужели, я не заслуживаю хотя бы одобрительного кивка в свою сторону? Капитан, чаще всего, занимался упорным игнорированием моих подколов, а если и видел мои успехи в делах, то не подавал никакого вида. Злило. До того, что я при виде него непроизвольно сжимал кулаки и строил гримасы. Меня терзали неоднозначные чувства. Иммунитет у меня слабый, потому и болею часто. За последние месяцы проболел столько раз, уже сбился со счету. Меня явно прибьют, так что иногда приходилось работать даже тогда, когда сил совсем не было. Кашель мучал второй день подряд, но стабильно посещал офис. Почему-то этот недосягаемый гад завораживал. Я не мог объяснить самому себе, каким образом это произошло и как так вышло. Но, возможно, этому есть причина, которую я не в силах переварить, может быть, принять. И будь так, я не расстраиваюсь. Он – назревшая ловушка, что испоганила дальнейшее существование, та, что лишила меня будущего. И я вспоминал прошлое. Тот цветастый, по-родному теплый год, когда даже зима была не такой суровой, как сейчас. — Кем вы себя видите через десять лет? — задал вопрос мужчина среднего возраста, который проводил мое первое собеседование. Он перебирал кипы бумаг у стола и шуршал ботинками от скуки. — Я вижу себя начальником отдела с перспективой стать директором компании, — ответил я тогда, совсем еще зеленый в этой сфере. Я горел идеей и грезами. Сейчас бы я ответил: — Никем. Забавно наблюдать, как сильно могут люди поменять нас, насколько сильно они могут влиять на наши планы. Наступили холода, хрустящий снег валялся по дорожкам, блистая и отсвечивая кристалликами в кромешной темноте. Утро наступало медленее, чем обычно. Кашель постепенно усиливался, возможно, из-за прохлады. Неважно, на душе и в помещении. Уютный шарфик давно перестал греть, как прежде, теперь это лишь бесполезный элемент одежды. Как прежде уже никогда не будет. Я вышел на перекур и опять встретился с ним взглядами. Он прожигал во мне дыру, не прикладывая особых усилий. Но я не стал припираться, не стал кидать возмущения. Я устал. Просто взял и начал курить. — Огоньку не найдется? — спокойно выдал Капитан, поправляя свою до блеска вычищенную одежду. Слишком идеальный, аж выворачивало наизнанку при взоре. — Разве ты не ненавидел сигареты? — я стоял вкопанным и впервые на моем лике отражалось нечто большее, чем просто отвращение. Раньше он считал их безумно вредными, даже если находился в курящей компании, все равно не выносил запах. Был за здоровый образ жизни, занимался спортом и рассказывал басни о том, что никогда не возьмет в руки этот медленнодействующий яд с сумасводящим эффектом, что впивается в легкие. Его высказывания я услышал во время того, как тот болтал с подругой. Подслушал, но это уже детали. Капитан лишь посмотрел на меня с легкой ухмылкой, красующейся на губах. Он помотал головой и бережно принял табачное изделие с зажигалкой. Затянувшись, продолжил этот парад лицемерия. — Смерть – штука внезапная и скоропостижная, — по-философски начал белобрысый парень в костюме. Его парфюм перемешался с серым дымком. — Что ты несешь? — я скривился в недоумении. С чего ж такая милость, что он первым начал диалог, так еще и сумел продолжить без лишних выкидов. Он меня поражал, но я все же решил подначить ему и посмотреть, куда же нас это заведет. — А что, боишься? — Только дураки иль безумцы ничего не боятся, а я не причисляю себя ни к тому, ни к другому, — он тряхнул кистью и с его тонкой сигареты посыпалась небольшая горстка пепла. — Расцениваю это, как да, — бросил я, рассматривая того ближе, словно стою рядом с кумиром детства. Но потом все же развернулся обратно. — Скорее, страшны ее последствия, нежели она сама, — его вид стал более вдумчивым, будто в его голове крутились шестеренки, запуская в нем миллионы процессов. — Неужели, тебя действительно волнует, что будет после? — уставился в одну точку я, наблюдая за его реакцией боковым зрением. — А тебя нет? — уже летел встречный вопрос. — Я ее не боюсь, мне особо нечего терять и не о чем жалеть, — мне действительно не страшно умирать. Правда, только при одном условии. — Кроме одного. — Любопытно, что же это такое? — брови Капитана поползли вверх от небольшого удивления, точно услышал что-то встоль интригующее. — Я так и не признался в чувствах, — на одном выдохе выпалил я, кашлянув из-за едкого запаха. Это было так... Просто. Сознаться в том, что питаешь симпатию к кому-то. Сознаться в том, что уязвим. — Серьезно? Это единственное твое пожелание среди всех возможных и многочисленных вещей? А как же родители, дом, семья и прочие людские переживания? — слегка взбушевался тот, словно услышал чушь и полную нелепицу. Хотя, так и было. — Если бы только это все имелось, то меня бы тут не было, — это все, что следовало знать обо мне. Мне больше не хотелось ему ничего рассказывать, хотелось только побыстрее докурить и смыться с нелепым позором. Я знал, что пожалею, но слово не воробей. — Как я не догадался, — кажется, он сделал про себя выводы. Он анализировал меня, как какую-то прочитанную книжку, но суть в том, что люди куда глубже книг и он уже делает огромную погрешность в своих расчетах. — Это многое объясняет. Что же это объясняет он так и не сказал. Просто развернулся с пятки и зашагал в сторону входа в здание, скрывшись за массивной дверью и оставив меня одного размышлять о том, что же произошло. Сигарета тлела ярким огоньком и обожгла мне пальцы, отчего я пришел в себя, отложив думки. Теперь стало не до того. Да, я только что признался врагу о том, что у меня есть симпатия к кому-то. Но признаваться я не собирался, а потому умирать мне рано. Возможно. Я никогда не лгал ему, старался быть максимально честным, даже при своем отвратительном диагнозе патологического лгуна. Так уж вышло. Мотнув головой я тоже решил последовать его примеру и ретировался оттуда поскорее.

Акт 2

Канун Нового года выдался на редкость тяжким, боль в груди заместо фантомной стала вполне себе реальной, ощутимой. Под кожей будто плодилась тревога, разъедающая меня изнутри. Не только тревога, но и болезнь. Появилась хрипота, а в легких поселилась сырость, не давая покоя. Я призадумался о врачах, сверля взглядом раковину, когда отхаркнул первые капельки красной, густой крови. Организм бил тревогу, мое состояние катится ко дну, судя по всему, очень быстро, раз окружающие начали делать свои небольшие замечания по поводу внешнего вида и состояния. Но я не придал этому значения. Я упомянул как-то, что у меня есть календарь с датами дня рождения каждого в отделе и он сказал, мол, знает об этом. Каюсь. Рассказывал. Только не ему. И он об этом тоже знает. Удивительно, а я-то думал, что это я на бошку сбрендивший и страдаю им, брежу и цепляюсь за тот жалкий остаток горстки пепла. Стадия моей вовлеченности пугала и меня самого. Каждый божий лучик солнца, все светлые рассветы и малиновые закаты я живу с мыслью о нем. Вынашивая в себе это трепетное, но такое гнусное ощущение; я дышу им и его планами. Я посвящаю настолько огромное количество времени ему, что постепенно просто сростаюсь с его личностью. Даже начинаю понимать мотив его поступков, причины, по которым он ведет себя именно так и никак иначе. Хоть и не то, что творится у него в черепной коробке. Но я уже знал свой приговор. Я собственноручно дал нож этому человеку и у него был выбор: защитить им или же вонзить его так глубоко, что раны от него будут кровоточить вечность. Всегда буду его вспоминать, потому что мы всегда помним тех, кто принес неимоверные страдания нашей душе. Шрамы не исчезнут. Я все еще помню наши перепалки. Мы никогда не ценим то, что имеем сегодня, только призрачное завтра или прошедшее вчера. Так и я не ценил свою волю, пока окончательно ее не лишился. Поздно. До меня дошло слишком поздно, что я влюбился. Впринципе, до меня все доходит слишком медленно. Я ненавижу это в себе, как и ненавижу многие другие качества, впрочем, как и ненавижу всего себя. Однажды он пришел и заставил меня поверить в мою же ничтожность. Легко и просто. Я режу ему роговицу одним своим присутствием и существованием на этом белом свете. Его гримаса корчится то ли от меня, то ли от жалости при виде меня. Он похож на те гигантские глыбы в Арктике, которые не тают, даже с приходом долгожданного тепла.

***

Меня охватил такой холод, что вдохнуть без слез и кашля не выходило. Но я все равно продолжил ходить в офис, дабы отработать многочисленные пропуски, которые успел нахвататься еще давно. Горло резало невыносимо, а аппетита и вовсе не было. Домашняя и свежевыпеченная еда, что любому пришлась бы по вкусу, мне же казалась сровней с наждачной бумагой, насильно запихиваемой в себя. Ну и почему же тело так трудно обслуживать и почему у людей есть такие потребности? И, чувства... Вместо привычной мокроты, на ее смену пришла алая жидкость с медным привкусом. Та еще, омерзительная гадость, заполонившая легкие, будто тот же сигаретный дым, только та была куда хлеще. Я скрывал все от друзей и знакомых, честно, это еще были цветочки. В прямом смысле. Ведь после рубиновой консистенции, пришла пора листков мягких белоснежных подснежников, ярко контрастирующих с моей изувеченной трахеей. Эти полупрозрачные мелкие лепестки зарождали во мне корни сомнения в своих собственных доводах о туберкулезе, и я отмел данный вариант. Сейчас вопрос, чем же я все-таки болею, оставался открытым. А белесые венчики нежные такие, беззащитные, полупрозрачные. Совсем невинные, стойкие, как и моя симпатия. Подснежники пробиваются через корку снега зимой и предшествуют весну. Они символизируют несгибаемость, утешение и волю. Того, чего у меня и в помине нет. Подснежники это дыхание нового, зарождаемого прямо подо льдом. Белая искорка надежды в холодной земле. Светлый лучик в темном царстве. Они — само олицетворение созидания. Но ведь их не должно быть во мне. Я призадумался и пообещал себе порыскать в интернете. Убрав все последствия из ванной, приоделся, готовясь к выходу. Настроение не задалось с самого начала, а также мне придется успокаивать остальных, ведь они не верят моему: "Все в порядке". Утешительные результаты анализа были неубедительны и я по-прежнему сомневался в том, что я смогу излечиться.

Акт 3

Ханахаки. Вот, что за напасть поразила меня. Глядя в экран ноутбука, первое, что мне захотелось сделать – перевернуть все съемное жилье. Я всегда переходил из крайности в крайность, пожалуй, один из моих самых весомых минусов, не считая зашкаливающего уровня злобы. Но что-то в этот раз во мне сломалось. Ох, моя ласковая и прелестная смерть. "Чтобы побороть ее, нужен положительный ответ от симпатизируещего человека". А я-то уже знаю конец своей истории; разочарование липко разливалось по телу, словно медовая патока. К сожалению, у моей сказки печальный финиш. Стало предельно ясно, какая мне уготована судьба самой Фортуной и всеми другими несуществующими богами. Да сама Афродита плевала мне в лицо, когда раздавала любовь, а Амур свои стрелы в противоположном направлении метал. Скажи мне, моя болезнь, о какой тогда взаимности речь идет? Ага, я уже и без того понял, что протяну недолго. Обнадеживать себя бессмысленными размышлениями не стал. Любовь – вот самый настоящий недуг. Капитан. Имя такое ненавистное, но такое же излюбленное, точно ода моей тоске. "О Капитан! Мой Капитан!" Он любит стихи, потому что они звучат красиво и несут в себе смысл. А я ни то, ни другое, тогда сможет ли он меня полюбить? "Если вы думаете, что самое сильное чувство – ненависть, то значит, что вы никого никогда по-настоящему не любили" И вправду, все же моя симпатия оказалась сильнее моего кромешного отчаяния. Я посмотрел в зеркало и в отражении на меня смотрела измученная версия меня с осунувшимися чертами лица, впавшими скулами заместо припухлости и следы бессонницы в образе синяков под глазами. Я заметно исхудал, теперь единственное, что осталось от прежнего меня это блеск изумрудных глаз, и только. Ха-ха-ха... ха-ха-ха... ХА-ХА-ХА-ХА... Рассмеялся, потому что это бред. Это все сплошной бред. С другой стороны, а на что я надеялся? Что я, Бан, вообще себе представлял? Хотел принятия чувств что ли?... Принятие и этот полудурок? Две несовместимые вещи. Помнится, я раньше читал журналы, где говорилось о том, что психопаты любят идеальный порядок вокруг, дабы компенсировать свой бесконтрольный бардак в голове. Теперь, я понимаю, что они глаголили истину. Его кристальные глаза смотрят на мир с презрением, настолько свысока, что не хватит и высоты полета птицы. Закашлялся. Громко. И в ладонях размывалась кровь. Эх, знаешь, Кэп, тобой бы я именовал погибель — ту, что унесет меня. Твое имя будет крутится на кончике языка, но никогда не сорвется с моих губ. Я застыл, словно восковое изваяние. Ничего. Окончательный вердикт был уже вынесен и осталось лишь смириться. Я ведь уважаю его выбор. Верно...? Теперь, я оставался безмолвным зрителем на стороне, даже не второстепенный персонаж и не актер. Просто призрак иль посетитель большой сцены, вынужденный глядеть только из закулисья, с последних рядов молчаливого зала. Я – никто, похоже, никем никогда и не был. А может, если я сотворю ему подарок из собственных невысказанных слов в лице подснежников, то он полюбит меня? Абсурд, Бан, абсурд. Почему-то, смирение пришло так неожиданно. В моменте все проблемы стали крошечными и уже просто не проявляешь к ним интерес, не ощущаешь страха. Только смотришь пустым остекленевшим взглядом и томно вздыхаешь среди полумрака комнаты. Смысла нет бороться, я гляжу в будущее, которого у меня нет. Ну, зато я понимаю, какие эмоции испытывают те, кому сообщили о последней стадии онкологии. Однако у нас есть различия. И самое мое главное отличие в том, что я даже не пытаюсь выжить: не лечусь и не питаю веры в невозможное, не трачу баснословные деньги и состояния. Наверное, потому что я беден. Не в плане достатка, не в плане ума, а в плане друзей. У меня всего одна подруга, которой я действительно могу довериться. Это не печалит меня, наоборот – радует, ведь чем меньше людей по мне будут скучать, тем меньше я причиню кому-либо боль и страдания. Наверное, потому что сам прекрасно знаю, какого это переживать чью-то утрату. Приступы провлялись острее.

Акт 4

Офисная жизнь бурлила, точно лава. Работа утомляла и отнимала последние крупицы энергии, но та никуда не делась, никто ее не отменял. Я уже всерьез думаю, что проведу свои последние минуты здесь. Но ведь попращаться стоит, перед своим исчезновением. Стал бродить по коридорам и заглядывать почти к каждому, все как обычно. Внезапно, перепутав створки, случайно зашел совсем не в тот кабинет, что мне был нужен. И там оказался субъект моих несбыточных мечт и виновник сея торжества собственной персоной. Ледяные зенки сверяли меня несколько секунд, а затем он поспешно встал. — Что-то нужно? — его бархатистый тембр обострял, и без того запущенную, хворь. Он медленно шагал, обходя стол. Конечно, твоя взаимность нужна, но мне ее не заслужить. Застыл в ожидании худшего сценария. Честно, я человек далекий от поэзии, лирики и прочего. Очень далекий, но ради тебя я написал стих, ибо исключение есть исключение, ma passion préférée.

"Белым одеялом, белый снег,

Стелится на твоих махровых ресницах.

Поздравь меня, я видел свет,

В твоих прекрасных глазницах.

Белой пеной плескается море,

Белым ложится сугроб.

Но ничто из этого не сравнится,

С серебром твоих волос."

Я опять закашлял, беспрерывно, настолько, что воздуха стало критически не хватать. Шмыгнул и жидкость отлила в мозг, но он уже давно мне отказал, а легкие раздирало от неистовой муки. Что-то болезненно кольнуло. Я ощутил, как сердце рвется исподобившись жалким тряпкам. Рвется с его хлипкими потрохами, с хлюпаньем кроваво-мясных струнок, как содержимое вываливается из грудной клетки и окровавливает мое нутро. Оно лопается и пульсирует, точно живое и разумное. Из носа полились ручьи, начал чувствовать, что во мне все цветет, да так, как не цвели никогда мои чувства. Эти гребаные подснежники пробивались сквозь легкие, как обычно пробиваются одним морозным Январским утром. Я сложился пополам, будто листик бумаги. Тяжко. А он застыл. Кажется, у него полнейший шок и того прикрутило к месту параличем. Сейчас я осознаю. Так эти подснежники это Он. Это его любимые цветы, это он на них похож. Не я. Смерть пахнет весенней стужей, а от ужаса кровь в жилах стынет еще до того, как успеешь истечь ею до конца. На руинах собственного ада... Я построю блаженный рай. Финита ла комедии. Да, моя жизнь всего лишь жалкая комедия с печальным последним актом. Именно так закончится история моей великой любви и неозвученных заветных слов.

Эпилог

***

Кэп замер, и время вместе с ним. Лишь тикающие часы отбивали последние мгновения, предупреждая о неизбежном. Трагическая пьеса, запечетленная на чьем-то последнем издыхании. Лежащий в углу Бан все еще пытается донести нечто важное до его сознания, но отчаянно захлебывается в своей же крови. Давится, как не давился никогда до этого. Его руки тянутся в немом жесте, который Капитан не расшифровал, едва ли не так же, как при их первой встрече. Онтогенез получивший свое завершение, оконченная метаморфоза чужих терзаний, собственноручно доведенная до конца тем, в ком Бан нуждался больше всех. Рубиновая роса медленно, неспешно, ручьями сползает по горлу, высвобождая так и не вырвавшуюся мольбу, в виде кровавой отметины. Алая субстанция трещинами льется по охладевшей коже, растекаясь на полу багровыми пятнами — точно цветок, распустивший свои винные бутоны в чужих страданиях и безмолвном утешении. Тяжелый запах ржавчины хватается за воздух, норовя оставить свои отпечатки и оседает здесь навеки. Рецепторы в полной мере ощущают этот нестерпимый, нетушимый флер. Этот металлический шлейф – еще одно напоминание, что минуту назад тело было живым, пропитанным бытием, в каждой прожилке и клеточке. Теперь, труп лишь напоминает тряпичную куклу, такую же брошенную и забытую любезными руками кукловода. Бездна в зеницах мертвого, почти холодная и бесстрастная, как и сама физиономия бывшего коллеги. Застывшая гримаса боли зафиксирована в очертаниях его привычного лица и павшего силуэта, но уже в бледных ладонях самой смерти. Казалось, она твердила, невольно шептала о несправедливом конце. Так быть не должно было. Но все же, так случилось. Белобрысый мысленно прощается, заколачивает гвоздями невыполненных обещаний крышку его гроба. Своего, разумеется, тоже. Он смотрит на него, будто через запотевшее стекло. Притупленно, как смотрят на гаснущие звезды, догорающие свечи, тлеющие угольки, медленно обрывающиеся нити жизни. И так смотрят на свою похороненную совесть. Ее место давно уже – два несчастных метра под землей. Капитан косится прямо в его остекленевшие очи, руки еле касаются его век. Тот закрывает ему их, дабы он больше не смотрел на этот прогнивший мир и на него, в частности, тоже. Закрывает с заботой и уважением, каким никогда не сквозило их тесное взаимодействие. Но, может, все-таки хоть после смерти... Собственно, закрывает так же, как закрывают покойникам на последней ноте. Ноте звонкого закатного реквиема. Он тоже привязался. Он тоже будет скучать. И он обязательно навестит.

***