Пятая республика

Ким Гюпхён находит его в бетонно-стеклянных стенах КЦРУ спустя двадцать три минуты и шесть секунд после того, как дверь за ними закрылась. (Время растягивается. Перед поездкой директора в Вашингтон все КЦРУ гудит, как взболтанный улей, под угрозой репутация и даже безопасность президента — если вскроются оффшорные швейцарские счета, Корея к югу от 38-й параллели рванет, как заряд тротила. И, чтобы уничтожить себя, им даже не понадобится помощь северян.) Если повезет, не наткнешься ни на какого приставучего секретаря: расторопные фигуры в рубашках полузнакомы. Если повезет, он возьмет Пака Пёнхо с собой в Вашингтон. Туфли стучат по гранитным коридорам, а шея под воротником почему-то намокает. Он, их прямой начальник, идет за Пёнхо не как хищник, выслеживающий добычу, но как преданный пес. В этом плане они с заместителем первого разведывательного управления, бывшим солдатом Кимом Чондо, принципиально разные — у того глаза волка. Выдержка гордой борзой и поставленный голос лейтенанта корейской армии. Ким Гюпхён очевидно проигрывает на его фоне. Тем не менее, одна лестница, два поворота и двенадцать ступенек — это путь до кабинета директора Пака, и вряд ли Чондо позволено быть здесь так же фривольно, как ему. «Это все Пак Пёнхо», думает Гюпхён, переступая порог. «Я просто спрошу, отдам приказ — про Вашингтон, «собирайте вещи, заместитель Пак», мэрилендский мрамор прямо перед Белым домом, — и всё». В кабинете прохладно. Пахнет дымом. Окно с видом на гору Намсан приоткрыто, а в пепельнице под тусклой апельсиновой лампой лениво курится сигарета; нет даже вездесущей Бан Джукён. Порой она походила на лучшую подругу-сплетницу, а не на помощницу Пёнхо. «Это все он». Заместитель 2-го внешнего разведывательного управления Пак Пёнхо встречает безапелляционно поджатыми губами, на нем очки. Глаза у него как всегда пустые. (Такие темные — аж кажется, будто смотрят на тебя неживые бусины.) Пёнхо не поднимается, чтобы приветствовать начальника, как того требует восточная мораль. — Директор Ким? — склоняет вместо этого голову, — вы хотели что-то еще? Я уже поручил внешнему отделу подготовить бумаги для поездки в Вашингтон. — Заместитель Пак. На мгновение возникает желание убежать обратно. Из кабинета начальника разведки на одном из последних этажей хороший вид, там он чувствует себя собранным, холодным и апатичным. Однако Гюпхён справляется с ним: щелчок закрывшейся двери звучит, как выстрел. Ким Чондо бы не убежал, догадывается он, он бы кинулся с места, подобно дикому зверю, привлеченному запахом крови — понять его просто. Гюпхён понимает. Пак Пёнхо, его заместитель по важным контактам с ГДР, СССР, Европой и даже Северной Кореей, пахнет отнюдь не кровью. Табаком, цена выше среднего за пачку, совсем немного — привезенным из командировки в Париж одеколоном. — Я просто хотел сказать, — делает шаг навстречу Гюпхён, обтирая влажные ладони о пиджак. — Возможно, вы хотели бы, э-э… (Чужая поднятая бровь лишает его мыслей. Он слышит ветер в собственной голове — шурх-шурх; пусто, но пустота горячая. Даже колет глазные яблоки, но слез нет.) — «Э-э»? — Черт возьми, заместитель Пак! Не заставляйте меня произносить это вслух! Вашингтон: противно лежит во рту, словно насекомое. Поездка. Президент-диктатор, понемногу подтачивающий их страну с упорством фанатика, Пака Чонхи не избирали на честных выборах, он пришел с армией, и вместе с небывалыми темпами роста принес репрессии, цензуру и липкий страх болтать в своих квартирах. Уже некоторое время он подозревает обоих своих заместителей в неверности. Смотреть в зеркало отчасти страшно; а мешать государственные дела со своей давней, жаркой одержимостью — стыдно. И если с первым Гюпхён еще мог справиться, засунуть идеал демократии поглубже вместе с языком, то со вторым… — Хм, — Пёнхо невозмутимо поправляет очки. Кажется, все понимает. Или нет? («Хм». Простой звук, достаточный, чтобы заставить начальство дрожать от возбуждения откуда-то изнутри. Он резко чувствует себя маленьким: таким беспомощным и слабым, когда одна за одной, из оранжеватой полутьмы выплывают детали.) Пак Пёнхо откладывает бумаги и встает из-за стола. Обтянутые брюками бедра — мягкие и крупные, как у женщины, но узкая талия, чудится, наоборот: способна поместиться в обхвате ладоней. Жесткие из-за геля волосы — мягче чосонского шелка. Естественно, это воображение играет с ним злую шутку. Пак Пёнхо — обычный человек из крови, жил, суставов и костей. Талия почти поместится, но лишь если постараться. Как и все, он может лгать и поддаваться собственным слабостям. У него холодный взгляд, но теплая кожа. Сухие интонации приказов никак не мешают ему намокать между ног, если Гюпхён его поцелует, коснется груди или живота. Наверное, все дело в том, что кабинет слишком огромен. Да, пожалуй — Гюпхён сглатывает будто бы горсть иголок вместо слюны. Пёнхо идет к нему целую вечность. (В реальности, каких-то быстрых пару секунд.) — Думаю, — он словно декларирует научный вывод на конференции. Пальцы трогают сузившиеся от возраста губы, воротник, галстук, пиджак, — я понял, о чем вы. Директор Ким, этим стоило озаботиться еще полчаса назад. Документы почти готовы. — Неужели, больше ничего нельзя сделать? Я — ваш начальник. Напоминание не спасает ситуацию, и прежде, чем Гюпхён испортит ее окончательно — бросится к чужому рту с поцелуем, как способен бросаться на хозяйские колени только ласковый, воспитанный пес — Пёнхо предусмотрительно освобождает его от узла галстука: — Верно. Вы — мой начальник. — тянет назад: бумаги, пепельница, лампа. Почти допитая чашка кофе вздрагивает, когда они сваливаются всем весом. — Но это не значит, что вы не должны стараться.

***

Некоторые из своих шрамов Пак Пёнхо получил, вроде как, у него на глазах. Ожог на оливково-гладком бедре, лишенном волос — это пролитый горячий суп в буфете КЦРУ годы назад; даже немного неловко для служащего такого уровня. Еще несколько: зажившие следы выстрелов. Производственные травмы от «операций». У Пака Пёнхо неожиданно много шрамов для человека, вынужденного убивать из тени, подписью на засекреченных бумагах. О большинстве Гюпхён может лишь догадываться. Каждый раз, исследуя его тело, обнаруживает новые. Хоть бы и ту царапину у правого соска, темного и мелкого, как высушенная ягода шиповника; Гюпхён попробовал ее языком, спускаясь все ниже. (Макушкой — между ног своего заместителя.) Кто-то в этих стенах до сих пор считал его почти аскетом: ни жены, ни детей к более чем сорока годам. Аскеты дают священный целибат. Воздерживаются, проще говоря. (Жена и дети есть у Кима Чондо. Тот не воздержан. Он всегда где-то рядом, на периферии мыслей, даже когда рот занят вагиной. Будто приставший однажды и с тех пор следующий по пятам взгляд из лесной чащи.) Аскеты не трахают тесные и пульсирующие стенки языком с жаждой голодающего. Аскеты так же не целуют выпятившуюся горошину клитора, после — вбирая в рот, полный разных жидкостей, как если бы от таких стараний им простили все их прегрешения. Единственное что — аскеты охотно становятся на колени. Неважно где, в каменной тибетской пещере, буддийском храме, келье монастыря или вот здесь, в здании разведки. Кабинет все еще просторный и прохладный, но Гюпхён чувствует, как по спине течет пот. Рубашка липнет: он расстегнул пуговицы на чужой, чтобы добраться до сосков, но сам остался одет — желание Пёнхо. Она подходила к галстуку. Галстук он превратил в поводок, который теперь сжимает твердой ладонью, и тянет, насаживая себя на язык: глубоко, тяжело. Влажно. От такой горячей влаги запотевают очки. Дышится, даже носом, через раз. Пёнхо не стонет, но ему нравится — узкий рот приоткрыт. Губы, щеки и лоб розовеют с каждой секундой, пока он возбужден. Хотя даже так, Пак Пёнхо разговаривает спокойными и острыми, как лезвия, фразами. Ладонь ложится ему на голову: — Вы можете коснуться себя, директор Ким, — Гюпхён сглатывает нечленораздельный звук: «спасибо». А потом — лезет пальцами себе в брюки, белье; член стоит до надоедливой, спазмообразной боли, перед глазами мутно от слез. Спроси у него сейчас столицу Америки — наверное, вспомнил бы букву «В». Скоро он должен отправиться туда: защищать честь продажного президента-диктатора перед Конгрессом и делать вид, что в Корее все налажено, как в правильном механизме. Но сперва… Они подстраиваются под ритмы друг друга. Покачивание таза Пёнхо — он разлизывает его сильнее, отчаянней, и рука мокро сжимается на собственном стволе. Должно отрезвить, но не помогает. У Гюпхёна кружится голова. — За этим вы здесь? За этим пришли? — спрашивает Пёнхо, подрагивая подставленным сквозняку животом и внутренними мышцами. — Директор Ким, вам так это нравится? Он смотрит вниз. Равнодушно, и немного даже высокомерно; впору заподозрить заместителя Пака в социопатии. «Да, да. Господи, да». Когда кончает Пак Пёнхо, крупные мягкие бедра с ожогом стискивают лицо с обеих сторон. Это не больно, вместо боли приходит удушье, даже приятное — и спазмы между скользких складок, которые Гюпхён чувствует языком. Это желанно. Это — так хорошо, что он едва не захлебывается. — Вам опять нужно разрешение? Его подтыкают туфлей под колено. Сперма проливается на ладонь и между пальцев, затекает даже на костяшки: тягучая, как стыд, как время в затканном вечерними тенями кабинете с видом на гору Намсан. (Первые мгновения после оргазма в черепе однообразно, странно гудит. Гюпхён подслеповато моргает за очками, и мир возвращается к нему по частям.) (Галстук-поводок.) (Чистый пол слишком тверд для его немолодых коленей. Если не встанет прямо сейчас, весь полет через Тихий океан будет мучиться от ломоты. Где-то в длинном кишечнике коридоров КЦРУ раздается голос Бан Джукён. Она приносит с собой сплетни, межгосударственную информацию и паровые рисовые булочки для начальника.) Пак Пёнхо тянет его наверх, кажется, совсем не стесняясь своей наготы. Хорошее умение, как для разведчика. Директор Ким — позволяет ему это. Они целуются с привкусом соли и сигарет, а после Пёнхо бросает — вместе с коробком салфеток, ждавших своего часа на столе: — Я лечу с вами в Вашингтон. Все сроки уже согласованы.