Soft as Cotton Candy

​Деревяшкин где-то давно прочитал, что выражение чувств на бумаге — будь то рисование, стихи или обыкновенные записи от руки — помогает справиться с чувствами совершенно разного характера. Но кто же знал, что они усилятся с большой прогрессией? ​Лёша давно осознал свою правду: его не привлекали девушки, их улыбки не вызывали горящих чувств, их звонкий смех не грел душу, их яркие глаза не заставляли парня впадать в гипнотический шок. Прикоснуться со всей нежностью к ним он не желал, и витание над ними, продолжая ласкать уши комплиментами, не вызывало никакого удовольствия. Нет, вы не подумайте, Лёша прекрасно относился к женскому полу, у него было много прекрасных знакомых, подруг и одноклассниц, которых он считал прекрасными людьми, но раскрыть душу, подарить самое сокровенное, буквально отдать своё сердце хотелось лишь одному человеку Лучшему другу Деревяшкина — Саше Парадееву. ​Саша для Лёши был не от мира сего, слишком ценным, слишком драгоценным. Он посвящал ему все сочинения в школе, напрямую и косвенно. Он отдавал ему всё самое лучшее, что только мог. Он оставался с ним, даже когда сам был в отчаянии, и от Лёши для Саши не было «потом» — было лишь сейчас. Они всегда были вместе, даже если были порознь. Деревяшкин не сразу понял своих чувств, ему казалось, что так и должно быть. Ведь если любишь, то должен отдавать всего себя, верно? ​Но в 10 классе всё перевернулось. ​За окном разноцветная листва опадала плавно, словно в замедленной съемке, лишь когда дул ветер, листики пропадали из поля зрения. Лёша сидел за партой полусидя, положив руки на парту, а сверху умастив голову. В классе было шумно: смех, крики, голдеж перемешались в голове в кашу. Деревяшкин этой ночью не спал: вместо приятных сновидений и мира грёз он выбрал позалипать в Тик-Токе, что стало фатальной ошибкой, за что тот ещё очень много раз себя материл, пока не настал последний урок. Вот-вот закрыть глаза, отодвинуть посторонние звуки на второй план помешал голос белокурого парня. ​— Лёха, ты чё, спишь? — скорее не вопросительно, а как-то возмущённо поинтересовался сосед по парте. — Мы ж договорились после школы погулять, ты чё, опять не спал? ​Нехотя повернув голову и открыв насколько это было возможно глаза, он увидел сидящего пред ним Сашу, который, сведя брови домиком, а глаза расширив, явно был настроен не слишком положительно к идее своего друга наконец-то заснуть. ​— Бля-я, Санька, да я просто спать хочу оч, мы ж и так и так пойдём, ты ж знаешь. — Лёша, зевая, мямлил неразборчиво, но суть была ясна. Парадеев, вздохнув, смягчился во взгляде. Лёша мог это подтвердить даже с закрытыми глазами, перед которыми была лишь тьма. — Да я знаю, знаю, я просто за тебя переживаю, ты ж знаешь: ешь всякую дрянь, так ещё и не спишь нормально. Лёша вздохнул, снова открывая глаза, уже рассматривая обеспокоенное лицо соседа. Брови кончиками взметнулись вверх, голубые глаза смотрели теперь с большей нежностью, а кончики губ опустились. Губы у Парадеева были красивые, немного пухлые, приятного розового оттенка, хотелось дотронуться осторожно, невесомо подушечками пальцев. Но Лёша осёк себя, сразу же отворачиваясь. Саня сдался и позволил другу заснуть со словами: «Я разбужу, когда конец урока будет». Но Деревяшкин не спал, он пытался угомонить бьющееся сердце, жар на щеках и мысли, которые теперь били красным сигналом. ​Тогда Деревяшкин подумал, что просто из-за бессонной ночи лезла всякая дрянь в голову, но каково было его удивление, что в тот же день глаза не смыкались вовсе не из-за телефона, а от мыслей о Саше. Таких мыслей, что скручивало живот и хотелось забыться, но мы слабее своих желаний. ​Нет, Лёша, конечно, всегда считал Парадеева симпатичным, даже красивым, всегда равнялся на того, ведь для Лёши Саша был голосом разума. Пускай кареглазый часто забывал о советах, но старался как мог, переступая через гордость, даже если правда была слишком болезненной. Но как это привело к тому, что мы сейчас имеем, паренёк сам не знал. Он лишь чувствовал что-то слишком интимное; нет, это была не похоть, не страсть, а нежное, ласковое чувство, которое он не смог бы как-то проще назвать. Что-то слишком личное. ​И это чувство развивалось, оно росло с каждым днём, что Лёша проводил с другом. Это пугало и выглядело нелепо. Почему всё обернулось так резко, почему сердце стало биться чаще, а руки покалывало? Может, просто он слишком долго это закрывал в себе? Мозг не хотел воспринимать правду, встроенное с детства понятие «голубой — значит пидор несчастный» накрывало пеленой, но в минуту, когда было не до этого, у правды появился шанс. ​Кареглазый старался избавиться от этого, стереть эти мысли, избавиться от чувств, но от правды тяжелее сбежать: даже если удастся, она проявится в самый ненужный момент. ​Лёша стал размышлять, что же ему делать с, кажется, симпатией к своему лучшему другу. Он отнёсся к этому со всей серьёзностью: полистал паблики, прочитал пару книг (вернее, страниц, на которых смог не сомкнуть глаз), просмотрел ролики, а как вишенка на торте — спросил совета у чата GPT. Да, куда разумнее было бы спросить совета у друзей, близких, знакомых, но Лёша не был любителем высказывания своих чувств, это было пыткой, стыд покрывал до пят, а голова гудела. Поэтому выбор был очевиден: бороться самому. В очередной раз пролистывая паблики, он наткнулся на, кажется, психолога, рекомендовавшего выложить все эмоции на лист, а затем поджечь, отпуская. Лёша проникся идеей, поэтому, отыскав дома листок А4, сзади которого были какие-то каракули или тому так привиделось, начал со всей душой, не мельтеша и не пропуская мысли, писать. О том, что губы Парадеева кажется притягательными и их хочется бережно расцеловать, волосы у того мягкие, а из-за кудрей вообще кажутся облачными, поэтому хочется их гладить, пока Саша устроит голову поудобнее у кареглазого на коленях. Что хотелось расцеловать каждую веснушку на мягкой коже лица, оставляя дорожку поцелуев, хотелось смотреть тому в глаза и видеть в них ласку, обнимать крепко, до хруста косточек на руках, и быть одним целым. Закончив свои, кажется, любовные перспективы с Саней, которые светили ему, кажется, лишь во снах, и перечитывая всё написанное, сначала было мерзко: слишком слащаво, слишком розово и романтично, и бред это сумасшедшего — писать такое о друге. А потом вовсе перехотелось сжигать лист. Потому что мама учила смотреть правде в глаза, но скорее потому, что Лёше нравились эти слащавые мысли о друге, добрые мысли, не хотелось очернять образ друга, сжигая лист. Почему-то казалось: если паренёк это сделает, то репутация Саши в глазах Деревяшкина и других спадёт. ​Поэтому сохранил лист, убрав далеко в ящик, и изредка доставая лишь для того, чтобы убедиться в чем-то и опять убрать на недолгий срок.

***

​Лёша сдался: бороться с истиной — себе дороже. И если хочется писать о друге на листе свои желания, словно бешеная фанатка, — значит, он псих, но этого он и не отрицал. ​Лёше нравилось писать о милых привычках Саши: к примеру, как тот трогал веснушки на лице, когда смущался, или кончиком пальца осторожно накручивал белую прядь волос. Это, казалось, было незначительным, но для Деревяшкина — совершенно очаровательным. Он наблюдал мельком, так, что если присмотреться, то даже незаметно, но кареглазый всё видел отчётливо. ​Каждый раз, приходя домой после прогулок с Саней или просто посиделок, он брал новый лист, осторожно стараясь красивым почерком выводить каждую букву — словно Парадеев был не просто объектом воздыхания, а главным персонажем оды. Он старался вложить каждую эмоцию, каждые моменты — самые любимые выделял карандашом, а в конце всей поэзии рисовал смешной рисунок, больше похожий на смайлик.

***

Но этого стало мало. Деревяшкин решил: если отдаваться чему-то, то со всей головой, поэтому вместе с Саней Лёня после школы отправился в канцелярский магазин. Если говорить об отношениях Парадеева и Деревяшкина друг к другу, то они никак не поменялись. Они так же проводили время вдвоём, смеялись, играли в компы и гуляли до вечера — просто теперь Лёше приходилось скрывать свой секрет. Он не хотел, чтобы друг каким-либо способом узнал о новом хобби кареглазого, а особенно не хотелось, чтобы он его прочёл, тем более внимательно и с выражением — тогда бы Лёша точно себя убил самым страшным способом, не писавшимся в сценарии фильма «Пила». ​Сейчас пареньки стояли у прилавка с разными блокнотами, скетчбуками и ежедневниками и яростно искали что-то подходящее. Деревяшкин отмазался тем, что просто решил писать стихи и хочет выражать чувства на бумаге. Саня скептически на того смотрел: он знал, что друг — тонкой души человек, ранимый, но чтоб стихи?.. Но поменял мнение, улыбнувшись и соглашаясь помочь. ​— Мне этот нравится, — Саша держал в руках красный ежедневник с заклёпкой, в боковой части виднелся рисунок маленького милого пуделя с чёрным бантиком. Он открыл и пролистал каждую страницу. ​— Этот-то? Он тебе так нравится? — Деревяшкин вопросительно смотрел, отложив другие блокноты обратно на полку. ​— Не то чтобы прям «нравился», но мне кажется милым, и здесь есть страницы для заметок, страницы красиво рисунками украшены — мне кажется, будет, ну, прикольно. Санёк показал другу страницы, быстро их перелистывая и создавая вихрь, но Лёшу не нужно было уговаривать: он готов был согласиться купить ещё до объяснений.

***

Деревяшкин понял, что окончательно влюбился, лишь на пятой странице ежедневника. И кажется, что по уши. Перечитывая страницы, он чувствовал, как сердце наполнялось теплом, а уголки губ поднимались всё выше и выше. Кажется, теперь Лёша понимал влюблённых пятиклассниц, писавших фанфики о своём недосягаемом кумире. Но вот Саша-то был совсем близко, но по-своему далеко. Лёша был уверен в том, что его друг натурал и никаких гомосексуальных наклонностей тот не имел, а даже если была вероятность того, что всё же имел, то втрескиваться в Лёшу точно бы не стал. Красивый, высокий, с подтянутой фигурой, ровным носом, белоснежной кожей, мягкими волосами и голубыми мерцающими глазами Парадеев, который получал достаточно женского внимания, ну никак не клеился с Деревяшкиным. Лёша — сутулый, худощавый, учится дай бог на «три», а женское внимание он получал лишь от Тамары Владимировны, которая уж очень любила предъявить ученику, какой тот бездарь и что сам Пифагор бы его прибил. Конечно, кареглазый понимал, что самокритичен, но скорее себя так успокоенно настраивал. Он понимал, что ему-то точно не светит ощутить себя в отношениях с белобрысым, а вот у какой-нибудь Каи, доброй одноклассницы в молочной юбке и с милой улыбкой, было больше шансов. Так как Деревяшкин с Парадеевым общается не первый год, то знал и о предпочтениях голубоглазого: милые девушки, ниже него, с добрыми глазами и длинными волосами — ну с Лёшей никак не вяжется. ​Но он был не против. Каждый раз, когда тот здоровался или общался с девушкой, Лёша не возражал. Что-то кололо тонкой иглой у самого сердца, но он понимал: «Счастье любимого человека важнее любой ревности». Самое ужасное было то, что каждый раз, видя, как мило тот обходится с девушкой, его любовь росла. Он был так мягок, так нежно выглядел, что было без разницы, кто рядом с ним в тот момент находится. Даже если не он, а Кая — смотреть даже издалека было приятно. Если тот был действительно счастлив, то парень не смел лезть. Он лишь тихо отходил к своей подруге из параллели, Ане Вишвенковой, с которой познакомился на школьной дискотеке, когда та тайком принесла алкоголь, а Лёня был не против такого взаимовыгодного знакомства, да и девушка оказалась интересной. ​Подойдя к брюнетке, которая читала учебник по физике, каждый раз зачитывая одну и ту же формулу, он обнял девушку, здороваясь. Но как бы ни хотелось заострить внимание на подруге, глаза сами стремились к кудрявому парню. ​— О, кажись, твой дружок девочку подцепил. Но я удивляюсь: почему ты до сих пор не признался ему? ​Витая в облаках, Лёша мог лишь выдавить: — В чём? — а над головой уже кружились сердечки. — В любви, — сказала как отрезала Аня. Деревяшкин сразу же полностью развернулся к ней. — Ань, ты чего, фанфиков перечитала? Санёк — мой друг, я его знаю ещё когда у него зубы молочные были. Лёша возмущенно развёл руками. Девушка лишь залилась смехом, поправляя выступавшую на глаза чёлку. — Лёх, ну ты палишься. Вечно смотришь на него как на достопримечательность, ещё и глазами такими… Тут и дурак поймёт. ​— Какими это такими? — вопросительно подняв бровь, уточнил брюнет. — Влюблёнными.

***

Кажется, понемногу, но люди, окружавшие Деревяшкина, стали догадываться о чувствах брюнета. Мама, видя, что сын стал каким-то задумчивым, интересовалась: не влюбился ли тот в девчонку какую? А Лёне всё хотелось съязвить: «Да, мам, белобрысая такая, зовут Саша Парадеев», но, конечно, он не стал — просто отмахивался, что об учёбе задумался. ​Аня всё время твердила о том, что пора бы признаться: поди что-то да получится, либо Кая его опередит. Да и сам Парадеев начал интересоваться: всё ли нормально с другом? А как ему быть нормальным, когда рядом человек, о котором он пишет в своём ежедневнике каждый божий день, потом его перечитывает и мечтает о любви, как в своих рукописях? Но это бред. Саша ещё, как специально, стал более тактильным: то голову на плечо положит, то случайно руку на чужую положит или притронется невзначай. А самое трудное — что тело Лёши реагировало: мурашки разбегались по коже, сердце трепетало, а щёки и место, куда Парадеев успевал дотронуться, горели огнём. От этого Лёша вечно просил открыть окна, а злобные крики одноклассников гудели над ушами.

***

Но негодовал и друг Лёни Костик, с которым они вечно культурно «отдыхали» по выходным, брюнет совсем забыл о верном спутнике, а Костян в свою очередь так и не смог. О их знакомстве ходили слухи, кто-то целые сюжеты возлагал, но на самом деле всё было гораздо проще, но они не оглашали. Зато видели их каждую пятницу вместе на разных локациях, а главная с ними музыка, бутылка и шутки. Заводилы они были хорошие, но вот совести не имели вовсе: если были они двое, то хата, на которой была туса, превращалась в останки. Костян скучал по этому, Деревяшкин уже второй месяц жил от школы до дома, о культурных посиделках совсем забыв. ​— Лёнь, ну чё ты раскис? Давай мы те найдём кого-нибудь, нормас те будет, совсем чот ты выжатый, — говорил по телефону растрёпанный парень, куря сигарету на балконе. А Лёше и никто не нужен был, он питал чувства лишь к одному доброму пуделю. ​— Да, Кость, нахуй мне никто не сдался, мне и так заебись, ща в тонус приду и по новой начнём, — Лёша сидел за столом, в руках ручка и ежедневник, в котором исписаны были даже поля. ​— Да я понимаю, мож влюбился ты, а? Может помочь те чем? — Костян правда волновался за друга, близким он был, да и светловолосый его любил как брата, готов был и сигарету последнюю отдать, а это как душу. ​— Да, там пиздец запутано, Кость, те спасибо огромное, что пытаешься помочь, но я обещаю, что всё решу.

​Сигарета дотлела в руках.

***

20.02.

​Мы с Сашей договорились о ночёвке. Я, если честно, переживаю пиздец: вдруг что не так пойдёт, может, я как-то облажаюсь, может, накопившиеся чувства вырвутся? Не знаю. Но он такой красивый, ресницы у него длинные, вечно вздрагивают, когда он задумчивый. Улыбка такая светлая, прям солнечная, и духи у него такие вкусные, с запахом свежести — я такие запахи обожаю. До сих пор не понимаю: как бог смог послать мне такое чудо? Он всегда был рядом, сколько я себя помню, он всегда заботился обо мне. Всегда поддержит, поможет, вкусным угостит. Хороший он до дрожи, но такой милый. Я бы хотел сделать его самым счастливым. Пусть мы не будем никогда вместе, но я останусь тихим наблюдателем, и если когда-нибудь понадоблюсь, то буду рядом с ним, ведь он моё сокровище. Я тебя люблю, Александр Парадеев. Лёша перечитал этот фрагмент уже раз десятый, но последние строки решил все-таки зачеркнуть. Да, Сашу он любил, но смущало это всё по-своему, как бы ни было странно. Закрыв ежедневник и отложив его в тумбу компьютерного стола, Деревяшкин проверил, всё ли точно хорошо. Комната чистая, свежая, еду заботливая мама Лёни для ребят прикупила — всё вроде было в норме, кроме вспотевших ладоней.

***

​Ночёвка проходила хорошо: Саша и Лёша ели чипсы, играли на компе Лёни, болтали, начиная темы со школы и заканчивая смыслом жизни. Лёша всё время внимательно слушал, внимательно смотрел и отвечал не на похуе, а с явной заинтересованностью. Всё шло хорошо: друзья дурачились, бились подушками, снимали в черновики Тик-тока мемы. Всё было отлично, но… ​— Сань, я в душ короче, а то чёт в сон клонит, — Деревяшкин зевнул, растрепав волосы на затылке. ​— Без б, ток мне б зарядку какую, я свою забыл. ​— А, да-а… — снова издавая зевок, Лёня потянулся. — В тумбе в столе возьми, там проводов дохуя, на любой вкус и цвет. ​Лёша испарился за дверью, а Парадеев немного ещё полежал на кровати. Когда на телефоне засветились «5%», Саша понял, что пора. Он быстро встал, подходя к столу и открывая тумбу, яростно ища зарядку, но внимание привлекла другая вещица. Ежедневник. Да, Саша знал, что некрасиво вторгаться в личное пространство лучшего друга, но Парадееву было так интересно прочитать стихи Лёши. Он так и не прочёл ни одного, отмахиваясь и говоря, что фуфло, но любопытство взяло верх. Открыв рандомную страницу, сначала он увидел дату: ​10.02 «Он всегда так внимательно относится к другим, всегда расчётливый и понимающий. Я бы хотел обладать такими же качествами или хотя бы быть достойным его». ​На стихи это явно не походило: ни рифмы, ни слога, ни нужной пунктуации, но интереснее становилось вдвойне: кому же такие лестные строки посвящает автор? ​05.01 «Мне кажется, он ассоциируется у меня с ромашковым чаем: тёплый и согревающий, успокоит в любое время. Вкус непонятен многим, но для меня — самый приятный». ​10.01 «Мне так нравятся его глаза: глубокие, красивые. Чем больше смотрю, тем сильнее утопаю. Я люблю океан, он безгранен, как и он сам». ​03.11 «Я окончательно понял, что влюбился. По уши. Мне кажется, что когда я пишу это, то выгляжу глупым, но мне действительно становится легче». ​Саша читал немного, пару цепляющих строк. Ясно было, что Лёня посвятил это парню, но в голове крутилось лишь одно: кому? Не хватало лишь одного куска пазла. ​И когда выпала страница с датой 20.02, и глаза привлекли последние зачёркнутые слова — он всё понял.

***

Лёша по пути в комнату захватил минералки, после пачки чипсов с солью пить хотелось конкретно, глаза слипались ужасно, думать уже не хотелось, но, зайдя в комнату с приглушённым светом и застав друга за чтением «маленького секрета», кареглазый сразу как окунулся в ледяную воду. Они смотрели друг на друга, Лёша держал в руке минералку, а Саша — ежедневник красного цвета, как и лицо Лёши в этот момент. ​— Стой, блять, блять, я всё тебе объясню. — Деревяшкин старался прийти в чувства, его прожигал такой стыд, что захотелось расплакаться от безысходности. — Я знаю, это всё странно, я конченый, я не знаю, насколько много ты успел прочитать, но, думаю, достаточно, чтобы понять. — Лёша старался не заикаться, старался держаться ровно, хоть голос и предательски дрожал. — Да, я идиот, который в тебя влюбился, а ещё, оказывается, ведёт о тебе записи, пиздец,да? Если тебе мерзко от меня, то можешь сказать, что я еблан и мудак, я вызову и оплачу тебе такси, хочешь — ударь меня. Для меня самое важное — это твоё счастье, если ты счастлив с Каей, то хорошо, я счастлив за тебя, я уйду из твоей жизни, только попроси, я не буду мешать тебе. Ты смышлёный, точно получишь чего хочешь, я… блять, я такой идиот. ​Лёша горько засмеялся, слезинка упала на щёку, было стыдно, горько и страшно, он ожидал чего угодно, пусть его ненавидят, пусть Саша прямо сейчас отпиздит его, он даже сопротивляться не будет, он ожидал всего, но не мягких рук, поглаживающих спину. ​— Идиот ты, Лёша, идиот, почему ты не сказал? Почему молчал? Хотя чего я спрашиваю, я идиот ещё хлеще. ​Лёня уткнулся в плечо друга, обхватывая его сильнее. ​— Ты не… Ты не злишься? — Лёша шмыгнул носом, свободной рукой вытирая слёзы. — Ты не думай, я рад, если ты начнёшь встречаться с Каей, не думай обо мне. ​— Лёнь, да, я люблю Каю, она моя близкая подруга, но я люблю её как сестру, понимаешь? Я давно влюблён в другого человека. — Саша отстранился от Деревяшкина, и Лёша поёжился, словно это прощание. ​— Да.эм, что же, я его знаю? ​Единственное, что успел сказать Деревяшкин перед тем, как его поцеловали. Руки Саши легли на плечи кареглазого, а руки Лёши в свою очередь — на волосы своего «друга». Поцелуй был мягким, Лёня был прав: губы у Саши мягкие, да и сам он мягкий как вата, но целуется чертовски приятно.