метод Оттепели

Время, после той мартовской записи, текло для Ван Ибо с привычной, ускоренной скоростью, будто он мчался не по треку, а по плотно упакованному графику. Дни сливались в череду съёмок «Day Day Up», танцевальных баттлов, съёмок для журналов, поездок на мотогоночные трассы. Его жизнь была выверена, как сложный танец: каждый шаг, каждый поворот рассчитан. Но в самом центре этого вихря, в тихой, неподвижной точке, жило воспоминание. Образ улыбки, которая не давала покоя. Он не предпринимал больше явных шагов. Подписка в Weibo так и осталась его единственным, цифровым жестом. Он заходил на страницу Сяо Чжаня иногда, чаще поздно ночью, когда шум дня стихал. Наблюдал, как продвигается группа X-Nine: новые синглы, выступления, рост популярности. Он видел, как Чжань по-прежнему выкладывал тёплые, личные фотографии, благодарил фанатов, шутил с участниками. Это была жизнь параллельная его собственной, но от этого не менее реальная. Ибо смотрел на неё со стороны, как человек с холодного берега наблюдает за тёплым, оживлённым пирсом на другом берегу реки. Доступ казался невозможным, но сам вид этого света был важен. Однажды утром, в своей квартире, за чашкой горького чёрного кофе, которая заменяла ему завтрак, Ибо разговаривал по телефону со своим агентом. Обсуждали предстоящие проекты, контракты, график. Голос в трубке был деловитым, быстрым. «...и ещё поступило предложение на кастинг. Большой проект, исторический сянься, основанный на популярном романе. «Магистр дьяволь кого культа» («The Untamed»). Снимать будут серьёзно, бюджет приличный. Это мог бы быть хороший рывок в актёрской карьере». Ибо слушал, рассеянно глядя в окно на серое небо. Ему поступало много предложений. Он кивал, хотя агент этого не видел. «Какой ролью?» «Есть несколько вариантов. Они ищут молодых, но с выразительной внешностью и физической подготовкой. Твои данные, конечно, в тему. Я выслал тебе синопсис и список персонажей. Посмотри. Особенно обрати внимание на второстепенных, но ярких — там есть пара воинов, один даже с элементами танца в бою...» Ибо уже мысленно отложил разговор, планируя просмотреть материалы позже, между тренировкой и съёмками. Он собирался поблагодарить и повесить трубку, как агент, почти вскользь, добавил: «...а, и главную пару, Вэй Усяня и Лань Ванцзи, вроде как уже почти утвердили. На Вэй Усяня, кажется, берут того парня... как его... из молодой группы. Сяо Чжань, вроде. Помнишь, он у вас на шоу был?» Мир замер. Шум города за окном, тиканье настенных часов, даже собственное дыхание — всё пропало, растворилось в оглушительном гуле, который поднялся внутри его черепа. Пальцы так сильно сжали телефон, что костяшки побелели. «...Что?» — его собственный голос прозвучал хрипло, неестественно тихо. «Сяо Чжань, — повторил агент, не замечая перемены в тоне. — Из X-Nine. Вроде как утверждают. Неофициально ещё, но источники надёжные. Так что, если заинтересуешься проектом, то можешь рассчитывать на другие роли, главные уже...» Ибо не слышал продолжения. Слова «Сяо Чжань» и «Вэй Усянь» кружились в его голове, сталкиваясь и создавая ослепительные, невозможные вспышки. Этот человек. Тот самый. На главной роли в большом проекте. Рядом с ним. Возможность. Не абстрактная, не цифровая. Реальная, осязаемая, профессиональная возможность оказаться рядом. «Лань Ванцзи, — внезапно, перебивая агента, выпалил он. — Кого рассматривают на Лань Ванцзи?» В трубке наступила короткая пауза. «Э-э, Лань Ванцзи? Да не уверен, говорят, пробуется несколько человек. Роль сложная, там молчаливый, сдержанный, но с глубокой внутренней драмой. Кастинг-директора ещё думают. Почему спрашиваешь? Ты же не...» «Я хочу попробоваться, — сказал Ибо, и его голос приобрёл ту самую, стальную твёрдость, которая появлялась у него на треке перед решающим заездом. — На Лань Ванцзи. Пришли мне всё, что есть по роли. Сценарии, описание. Всё. Сегодня же». «Ибо, подожди, — в голосе агента появилась озадаченная осторожность. — Это не совсем твой амплуа. Ты... ты больше по динамичным, современным ролям. А тут исторический жанр, тонкая игра...» «Пришли материалы, — повторил Ибо, не слушая. Внутри всё горело. Цель возникла перед ним с кристальной ясностью, как финишная черта. Это был не просто новый проект. Это был шанс. Единственный и неповторимый. Шанс выйти из цифровой тени, из наблюдения со стороны. Шанс войти в одну реальность с тем, чей свет не давал ему покоя все эти месяцы. Шанс говорить с ним не через экран, а глазами Лань Ванцзи, стоя рядом с Вэй Усянем. — Я буду пробоваться». Он закончил разговор коротко, почти грубо, и бросил телефон на диван. Сердце колотилось, выбивая ритм, похожий на стук копыт скачущей лошади. Он подошёл к окну, упираясь ладонями в холодное стекло. Перед его глазами, поверх серых крыш, стоял образ: он рядом с Сяо Чжанем. Их история. Это было идеально. Слишком идеально, чтобы быть правдой. И потому — пугающе. Он не был уверен в своих актёрских способностях для такой роли. Он знал, что его будут сравнивать, что ему откажут, что это авантюра. Но это не имело значения. Впервые за долгое время в его жизни появилась цель, которая зажигала его не амбициями, не желанием победы, а чем-то гораздо более глубоким и личным. Жаждой приблизиться. Приблизиться к источнику того тепла, которое однажды растопило лёд его рутины. Он уже видел это. Совместные чтения сценария. Репетиции. Долгие съёмочные дни. Взгляды, которые будут не случайными, а частью работы. Возможность разгадать загадку этой улыбки не как сторонний наблюдатель, а как партнёр. «Лань Ванцзи," — прошептал он в тишине комнаты. Имя персонажа обрело магический вес. Оно было не просто ролью. Оно было билетом. Ключом. Мостом через ту самую реку, что разделяла их берега. Ибо повернулся от окна. В его глазах, обычно таких отстранённых, горел решительный, почти фанатичный огонь. Всё остальное — текущие проекты, планы — отступило на второй план. Теперь у него была миссия. Самая важная миссия в его жизни. Ему предстояла битва. Не с другими актёрами на кастинге, а с самим собой, со скептицизмом окружения, с неверием в его драматический талант. Но он был готов. Он, Ван Ибо, который всегда добивался своего упорством. Он добьётся и этого. Он сел за компьютер, чтобы дождаться материалов от агента. Его мир, ещё несколько минут назад такой чёткий и предсказуемый, только что получил новую ось вращения. Всё теперь крутилось вокруг одного имени, одной роли, одной цели. Стать Лань Ванцзи. Встретить Сяо Чжаня. И на этот раз — уже навсегда. Решение, принятое с горячей уверенностью утреннего кофе, быстро натолкнулось на холодный, неподатливый гранит реальности. Материалы по роли Лань Ванцзи прибыли, и Ибо погрузился в них с той же фанатичной сосредоточенностью, с какой разучивал сложнейшие танцевальные связки. Он читал и перечитывал сцены, выделял характеры, смотрел отрывки из оригинального романа, пытаясь понять статичную, сжатую молчанием вселенную этого человека. Лань Ванцзи был не просто «молчаливым красавцем». Он был ледником, под которым бушевало море чувств: долга, преданности, запретной любви, ярости и невероятной боли. Донести это без слов, одним взглядом, микродвижением брови, напряжением в уголках губ — задача титанической сложности. Первый кастинг прошел в офисе продюсерской компании. Ибо пришел подготовленным. Он был одет просто, но безупречно, собран, как пружина. В комнате сидели три человека: кастинг-директор, помощник режиссера и кто-то из продюсеров. Атмосфера была вежливо-прохладной. «Ван Ибо, верно? — начал кастинг-директор, не глядя на него, просматривая бумаги. — Мы получили ваши данные. Впечатляющая карьера в танцах и на телевидении. Но, понимаете, Лань Ванцзи — роль глубоко драматическая. Требует… определённой внутренней зрелости и опыта, который, будем откровенны, приходит с годами и работой в кино. Вам ведь 19?» Ибо почувствовал, как под кожей зашевелились первые мурашки раздражения. «Двадцать скоро, — поправил он, голос ровный, но твёрдый. — А опыт бывает разный. Я умею концентрироваться. Умею работать с телом. Всё, что Лань Ванцзи не говорит, он проявляет через осанку, взгляд, движение». Ему дали прочитать сцену. Сцену молчаливого стояния на крыше и наблюдения за Вэй Усянем. Ибо сделал всё, что мог. Он встал, отступил в угол, попытался представить перед собой того, кого так жаждал увидеть наяву. Он пытался наполнить взгляд тем самым сложным коктейлем — восхищением, тревогой, запретом. Он чувствовал, как внутри всё напряжено до предела. Когда он закончил, в комнате повисла тишина. Кастинг-директор обменялся взглядами с коллегами. «Спасибо, — сказал он без эмоций. — Вы очень старались, это видно. Но… есть нюанс. Лань Ванцзи — не просто сосредоточен. Он — воплощение сдержанной силы. В вашей игре пока много… молодой энергии. Напряжения. Это больше похоже на готовность к бою, а не на тысячелетнюю грусть и самоотречение. Мы рассмотрим вашу кандидатуру». Ибо покинул кабинет, стиснув зубы. «Рассмотрим». Он знал язык отказов. Это был вежливый отказ номер один. Он не сдался. Он нанял репетитора по актёрскому мастерству, специализирующегося на исторических драмах. Они часами работали над дыханием, над умением держать паузу, над минимализмом жестов. Ибо выжимал из себя всё, ломал привычные паттерны. Он смотрел фильмы с великими мастерами молчаливой игры, пытаясь разгадать их секрет. Второй кастинг был уже на съёмочной площадке, на предварительных пробах с другими актёрами. Здесь было больше людей, суеты. Его снова попросили прочитать, на этот раз сцену объяснения с братом. Он играл с партнёром, стараясь передать всю гамму: холодную почтительность, скрытое смятение, железную волю. После пробы к нему подошла ассистентка режиссёра, симпатизирующая ему. «Ибо, слушай, — тихо сказала она. — Ты прогрессируешь, это очевидно. Но от режиссёра слышу одно: «Он слишком современный. В нём нет той… древней печати. Взгляд резковат, движения хоть и сдержанные, но отточены как у танцора, а не как у воспитанного с детства в строгих правилах аристократа». Они ищут кого-то… мягче. С другим типажом». «Спасибо, — кивнул Ибо, чувствуя, как в горле встаёт ком. Это был отказ номер два. Более конкретный, а значит, более болезненный. Третий подход был отчаянным. Его агент, видя его одержимость, устроил неформальную встречу с одним из ключевых продюсеров проекта. Встреча прошла в дорогом ресторане. Продюсер, немолодой мужчина с опытным взглядом, был вежлив, даже дружелюбен. Хвалил его работоспособность, популярность. «Мальчик, ты — звезда. Зачем тебе эта роль? — спросил он, попивая вино. — Она тяжёлая. Неблагодарная. Зрители любят харизматичных злодеев или героев-остряков. А тут — глыба льда. Ты рискуешь остаться в тени Вэй Усяня. У тебя же яркая индивидуальность, её нужно использовать в другом. Мы могли бы предложить тебе другую роль в проекте, более динамичную, с экшеном…» «Я хочу Лань Ванцзи, — прервал его Ибо, не в силах слушать эти разумные, убийственные доводы. — Я понимаю роль. Я проживаю её». Продюсер покачал головой, с доброй, отеческой снисходительностью. «Понимаешь умом. Но чтобы прожить… нужен другой жизненный опыт. Другая… фактура. Ты прекрасен для образа молодого бога войны. Но не затворника-аристократа. Поверь мне, я в этом бизнесе тридцать лет. Я вижу». На следующий день агент позвонил. Голос был сочувствующим, усталым. «Ибо, они официально ответили. Отказ. Говорят, ты не вписываешься в общую картину. Что выбрали другого кандидата. Более возрастного, с другим опытом. Мне жаль». Ибо стоял посреди своей гостиной, телефон в опущенной руке. Агент что-то ещё говорил, предлагал другие варианты, но это был просто белый шум. В ушах звенело. «Выбрали другого». Стена, о которую он бился всеми силами, не просто устояла. Она поглотила его. Выплюнула. Сочла неподходящим. Отказ номер три. Окончательный. Приговор. Он медленно положил трубку, не закончив разговор. Внешне он был спокоен. Но внутри рухнуло всё. Не просто карьерная амбиция. Рухнул хрупкий, выстроенный за месяцы мост из надежд. Шанс, который светил так ярко, был захлопнут прямо перед его носом. Он не увидит его на площадке. Не будет стоять рядом. Не сможет попытаться понять ту улыбку вблизи, в реальности, а не через пиксели экрана. Тишина в квартире после того звонка была не пустотой, а физической субстанцией. Она давила на барабанные перепонки, сжимала грудную клетку, делала каждый вдох шумным и предательским. Слова агента — «выбрали другого», «не вписываешься», «более возрастного» — отскакивали от стен стерильного помещения, как каменные шары, оставляя невидимые, но болезненные вмятины. Ибо стоял посреди гостиной, в том самом месте, где несколько месяцев назад он впервые нажал кнопку «подписаться». Теперь здесь царил крах. Он не двигался. Его тело, обычно такое послушное и заряженное энергией, казалось чужим, тяжёлым, неподвижным якорем, вцепившимся в пол. Внешнее спокойствие было ледяной коркой на бушующем вулкане. Под ней клокотала чёрная, густая смесь из ярости, стыда и пронзительного, детского отчаяния. Он проигрывал и раньше. Не брали на роли, критиковали танцы, были падения на треке. Но это было иным. Это был не просто провал. Это было отвержение его самой сокровенной, тщательно скрытой надежды. Он боролся не за место в касте, а за ключ от двери в параллельную вселенную, где он мог бы существовать рядом с источником света, согревшего его однажды. И дверь захлопнули, потому что ключ, по всеобщему мнению, был не той формы. Он был «слишком современный». «Слишком молодой». «Не тот». Мысли метались, ранящие и бессвязные. Они видят только оболочку. Танцор. Ребёнок. Ведущий. Они не видят, что я могу выдержать. Что я могу замолчать на всю вечность, если нужно. Что во мне есть эта тишина. Они просто не хотят смотреть. И сразу же другая, едкая: А может, они правы? Может, я и правда не потяну? Может, всё это — просто детская фантазия? Он, Сяо Чжань, будет играть с кем-то другим. Смотреть в глаза кому-то другому. И даже не узнает, что я пытался. Это последнее было невыносимым. Представление о том, как на площадке будет кто-то другой стоять напротив Сяо Чжаня, произносить реплики Лань Ванцзи, ловить его взгляд — вызывало физическую тошноту. Ревность, острая и иррациональная, впивалась когтями в горло. Он был не просто отвергнут проектом. Его вычеркнули из их возможной истории. Внезапная, слепая ярость, накопившаяся за все недели стараний, за все унизительные «но» и снисходительные взгляды, прорвала ледяную плотину самоконтроля. Она вырвалась наружу не криком, а действием. Его тело, наконец, сорвалось с места. Он резко развернулся и, не отдавая себе отчёта, со всей силы врезался кулаком в белую, идеально ровную бетонную стену. Раздался глухой, кошмарный звук — не столько удар, сколько сдавленный хруст. Боль пронзила руку, острая и ослепительная, разлившись от костяшек до локтя. Но эта боль была желанной. Она была реальной, простой, понятной. Она затмила на секунду ту, другую, душевную, не имеющую формы и места. Ибо прислонился лбом к холодной, неумолимой поверхности стены рядом с местом удара. Дыхание вырывалось прерывистыми, хриплыми рывками. Он сжал травмированную руку другой ладонью, чувствуя, как пальцы немеют и распухают. Но это не имело значения. Физическая боль была якорем, который не давал ему разлететься на миллионы осколков. Он медленно, как в замедленной съёмке, сполз по стене на пол. Спина прижалась к бетону, колени подтянулись к груди. Он сидел, скрючившись, в позе, которую не принимал с детства, и смотрел пустым взглядом на противоположную стену, где висела дорогая, абстрактная картина, купленная дизайнером интерьера. Она ничего не значила. Как и всё здесь. Безупречный, безликий шикарный саркофаг, в котором он хоронил свои неудачи. И тогда пришли слёзы. Не тихие, не стыдливые. Они хлынули внезапно и бурно, сдавленные рыдания вырывались из груди, сотрясая всё тело. Он не мог и не пытался их остановить. Он плакал, как плачут, когда рушится последняя опора. От всей накопленной усталости, от чувства несправедливости, от осознания своего бессилия перед системой, мнениями, возрастом. Он плакал о потерянном шансе, о недосягаемом свете, о собственной, вдруг показавшейся такой жалкой, неадекватности. Он уткнулся лицом в колени, и его плечи дёргались в немом, отчаянном спазме. Слёзы текли по щекам, капали на дорогие шерстяные брюки, оставляя тёмные пятна. В этом моменте не было Ван Ибо — звезды, танцора, крутого парня с мотоциклом. Был просто семнадцатилетний мальчик, который очень хотел чего-то и получил по носу. Который влюбился в призрак улыбки и разбился о стену реальности. Он не знал, сколько времени просидел так. Время потеряло смысл. Боль в руке стала тупой, пульсирующей. Рыдания постепенно стихли, сменившись прерывистыми всхлипами и полной, опустошающей апатией. Всё внутри выгорело. Остался только пепел разочарования и холодный, тяжёлый камень где-то в районе солнечного сплетения. Именно в этот момент, когда он почти растворился в этой тихой агонии, раздался резкий, настойчивый звонок в дверь. Ибо вздрогнул, как от удара током. Он не ждал никого. Агент? Нет, он бы позвонил. Пресса? Невозможно, адрес охраняемый. Он медленно, с трудом поднял голову. Звонок повторился, более долгим. Затем послышался голос — спокойный, знакомый, проникающий даже сквозь толстую дверь. «Ибо? Ты там? Это Вэнь Хань. Открой, пожалуйста». Вэнь Хань. Имя, как глоток воздуха в вакууме. Но и как удар. Потому что Вэнь Хань был свидетелем начала всего этого. Он дал тот самый, казавшийся таким мудрым, совет. И теперь он видел его финал. Позорный, слезливый, жалкий финал. Ибо не хотел вставать. Не хотел, чтобы кто-либо видел его в таком состоянии. Но сила привычки, глубокое уважение и, возможно, остаток детской надежды на утешение заставили его подняться. Он с трудом встал на ноги, почувствовав головокружение от резкой смены позы. Он провёл тыльной стороной ладони по лицу, смахивая следы слёз, но знал, что красные, опухшие глаза и опухшее от рыданий лицо не скрыть. Он неуверенно подошёл к двери и открыл её, не глядя в глазок. Дверь открылась, и в проёме возникла фигура Вэнь Ханя. Он был в простой повседневной одежде, без намёка на пафос, с небольшим бумажным пакетом в руке, из которого доносился лёгкий запах лапши. Видимо, он заехал по пути, без предупреждения, как делал это иногда — проверить, поел ли его младший товарищ, не валяется ли тот в одиночестве после съёмок. Но его обычная, спокойная улыбка замерла на губах, едва он увидел Ибо. Взгляд Вэнь Ханя, всегда тёплый и проницательный, стал острым, сканирующим. Он увидел не просто усталого парня. Он увидел опустошение. Красные, опухшие веки, бледную кожу, влажные следы на щеках, которые тот не успел стереть. Он увидел неловко прижатую к груди, уже распухающую правую руку, неестественный изгиб пальцев и тот самый, свежий скол на безупречной стене за спиной Ибо, который говорил о тихом, но яростном взрыве больше, чем любые слова. «Ибо?» — произнёс Вэнь Хань, и в его голосе не было ни упрёка, ни паники. Был лишь вопрос и настороженная готовность ко всему. Ибо не ответил. Он просто отступил, пропуская его внутрь, и снова поплёлся в гостиную, чтобы бессильно опуститься на край дивана. Он не смотрел на старшего, уставившись в пол. Стыд жёг его изнутри сильнее боли в руке. Быть застигнутым врасплох в таком состоянии, в этой позе полного поражения, было унизительно. Вэнь Хань молча закрыл дверь, поставил пакет на консоль у входа и прошёл в гостиную. Он не сел рядом. Он обошёл диван и остановился перед Ибо, скрестив руки на груди. Его взгляд скользнул от лица к повреждённой руке, к стене, снова к лицу. «Рассказывай, — сказал он просто, без предисловий. Его тон не был мягким. Он был требовательным. — Что случилось?» Ибо сглотнул ком в горле. Голос не слушался, звучал сипло и сдавленно. «Ничего. Всё нормально». «Не ври мне, — отрезал Вэнь Хань. Он указывал подбородком на стену. — Ты стену бил. Ты плакал. Говори. Это из-за того кастинга, которым ты бредил?» Услышав о кастинге, Ибо вздрогнул, как от удара. Он кивнул, не в силах выговорить ещё раз эту историю поражения. «Отказали?» — спросил Вэнь Хань, уже почти уверенный в ответе. «Да», — выдавил Ибо, и это слово вышло горьким и тяжёлым. Вэнь Хань вздохнул, но это не был вздох разочарования. Скорее, усталого понимания. «Я слышал слухи, что кастинг на главные роли там жёсткий. Много народу прогоняют. Не ты первый, не ты последний. Почему так разнесло? Ты же не новичок в отказах». Ибо поднял наконец глаза. В них плескалась та самая, невыносимая для него смесь боли и ярости. «Это не просто отказ, Хань-ге! — его голос сорвался, став громче, пронзительнее. — Они… они даже не попробовали по-настоящему увидеть! Говорят: «молодой», «не тот типаж», «недостаточно опыта». Они смотрят на меня и видят… видимо, какую-то картинку! Танцор. Ребёнок. Ведущий. Они не видят…» Он замолчал, задыхаясь. «Чего они не видят, Ибо?» — спросил Вэнь Хань тихо, но настойчиво. «Что ты хотел им показать?» Ибо замер. Это был самый страшный вопрос. Признаться в этом? Всей правде? В том, что для него эта роль была не просто работой, а мостом к конкретному человеку? Его губы задрожали, он снова отвел взгляд. «Они не видят, что я могу сыграть эту тишину. Что во мне есть эта… эта стена. Что я могу быть Лань Ванцзи». Вэнь Хань смотрел на него долго и пристально. Молчание затягивалось. Потом он медленно произнёс: «Всё ещё из-за того парня? Сяо Чжаня?» Ибо снова вздрогнул, как пойманный с поличным. Он не ответил, но его молчание, его покрасневшие уши и неспособность встретиться взглядом были красноречивее любого «да». Вэнь Хань покачал головой, но не с осуждением, а с каким-то горьким удивлением. «Ибо… мальчик мой. Ты серьёзно? Все эти годы? Из-за одной встречи на шоу?» «Это была не просто встреча!» — вырвалось у Ибо с новой силой, и в его глазах блеснули непрошеные слёзы. «Ты же сам говорил! Ты говорил, что это возможность! Что нужно протянуть ниточку! Я протянул! Я смотрел, я изучал, я… я хотел…» Он не смог договорить. «Хотел быть рядом» — звучало бы безумно. «И ты решил, что роль в одном сериале — это и есть твоя «ниточка»? — спросил Вэнь Хань, и в его голосе впервые прозвучала лёгкая, но оттого более болезненная, снисходительность. — Что если получишь роль — всё решится само собой?» Ибо молчал, и его молчание было признанием наивности. Вэнь Хань подошёл ближе и, наконец, сел в кресло напротив, не сводя с Ибо строгого взгляда. «Слушай меня, и слушай хорошо. Я понимаю, что ты чувствуешь. Первая серьёзная… заинтересованность. Она ослепляет. Заставляет совершать глупости. Как бить стены, например, — он кивнул на повреждённую руку. — Но то, что ты делаешь сейчас — это не путь воина. Это путь капризного ребёнка, который не получил игрушку». Слова жгли, но Ибо слушал, затаив дыхание. Ему нужна была эта жёсткость. Слащавые утешения убили бы его. «Ты думаешь, они отказали тебе, потому что ты недостаточно хорош? — продолжал Вэнь Хань. — Возможно. Но, возможно, они просто видят то, что ты сам от себя скрываешь: что ты ищешь в этой роли не Лань Ванцзи, а свой билет к Сяо Чжаню. И это чувствуется. Это делает твою игру нечистой, вымученной. Ты играл не персонажа, а своё желание. И профессионалы это считывают». Ибо почувствовал, как под этим взглядом и этими словами с него спадает последний слой самооправдания. Это было больно. Но это была правда. «И что теперь? — спросил Вэнь Хань, его голос стал ещё твёрже. — Ты сядешь тут, будешь ныть, реветь и жалеть себя? Будешь смотреть, как он снимается с кем-то другим, и дальше ломать кулаки о стены? Или…» Он сделал паузу, давая словам проникнуть в самое нутро. «Или ты перестанешь быть мальчишкой, который ноет, когда не получает желаемого, и станешь мужчиной, который добивается своего? Если они не видят в тебе Лань Ванцзи — значит, ты стал им недостаточно убедительным. Значит, работа проделана плохо. Не кастинг-директора виноваты, а ты». Ибо поднял голову. В его глазах, помимо боли, вспыхнула искра — не надежды, а вызова. «Что… что мне делать?» — прошептал он. «Делать? — Вэнь Хань почти усмехнулся, но это была не насмешка, а суровая одобрительность. — То, что ты умеешь лучше всего. Бороться. Работать. Перестать играть «желание быть рядом». Найти внутри себя настоящего Лань Ванцзи. Не для них. Для себя. Погрузись в роль так, чтобы она стала твоей второй кожей. Чтобы в следующий раз, когда перед тобой окажется кастинг-директор или режиссёр, они увидели не Ван Ибо, пытающегося что-то изобразить, а живого Лань Ванцзи, который смотрит на них с экрана их же собственного воображения. Стань настолько хорош, настолько неотразим в этой роли, чтобы они не смогли отказать. Чтобы они ослепли от твоего мастерства и пожалели о своём первом решении». Он встал, подошёл к Ибо и положил руку на его неповреждённое плечо. Жест был тяжёлым, отеческим. «Выбор за тобой, Ибо. Остаться тут, плакать и смотреть, как твоя «ниточка» так и останется цифровой фантазией. Или встать, вытереть слёзы, залечить руку и пойти в бой. Не за роль. За право быть услышанным. За право доказать, что ты — больше, чем они видят. Что ты можешь быть тем, кем захочешь. В том числе — быть рядом с тем, кто тебе дорог. Но для этого нужно заслужить это место. Не хныканьем. Трудом. Стальным характером. Ты способен на это?» Ибо смотрел на него, и в его глазах происходила метаморфоза. Детская обида и растерянность медленно отступали, вытесняемые знакомым, острым, как лезвие, чувством — решимостью. Да, было больно. Да, было стыдно. Но Вэнь Хань дал ему не утешение, а оружие. И дорогу. Он медленно выпрямился. Спина, сгорбленная от поражения, распрямилась. Он кивнул, коротко и резко. «Способен». Вэнь Хань похлопал его по плечу. «Вот и хорошо. А теперь иди промой лицо холодной водой. Потом поедим лапши, которую я принёс. А завтра… завтра начнётся настоящая работа. Не над «желанием». Над ролью. Над собой. Договорились?» Ибо снова кивнул, уже твёрже. Он поднялся с дивана и направился в ванную, походка уже не была походкой разбитого человека. Это была походка бойца, получившего новый, более сложный приказ. Боль в руке напоминала о слабости. Слова Вэнь Ханя — о силе, которую нужно в себе отыскать. Он посмотрел в зеркало на своё опухшее, жалкое отражение и не увидел там проигравшего. Он увидел того, кому предстоит тяжёлая битва. И впервые за этот вечер уголки его губ дрогнули не в попытке сдержать рыдания, а в намёке на знакомую, холодную, сосредоточенную улыбку человека, который только что определил своего врага и начал готовиться к войне. Войне за право быть Лань Ванцзи.