метод Оттепели

Самолёт приземлился в Осаке ранним утром, когда солнце только начинало подниматься над горизонтом, окрашивая край неба в бледно-розовые тона. Чжань прошёл паспортный контроль, получил багаж и вышел в город с одним-единственным чувством: облегчением. Не от того, что сбежал от чего-то, а от того, что наконец-то оказался там, где его никто не знает, не ждёт, не требует быть кем-то. Он не стал задерживаться в Осаке. Пересел на местный поезд и поехал в Киото. За окном вагона проплывали аккуратные рисовые поля, маленькие домики с черепичными крышами, холмы, покрытые густым лесом. Всё было чужим, незнакомым, и от этого — невероятно успокаивающим. Здесь не существовало Вэй Усяня. Не существовало съёмочной площадки, графиков, дублей, бесконечных «мотор» и «стоп». Здесь был только он — просто человек, который приехал побыть с собой. Он выбрал небольшой традиционный рёкан в районе Арасияма, вдали от туристических троп. Добираться пришлось на двух автобусах, потом ещё минут двадцать пешком по узкой улочке, застроенной старыми деревянными домами. Когда он наконец дошёл, вспотевший и уставший от дороги с тяжёлым чемоданом по гравийной дорожке, его встретила пожилая японка в кимоно, которая говорила только по-японски и немного по-английски — ровно настолько, чтобы объяснить правила и показать его комнату. Комната оказалась маленькой, но невероятно уютной. Татами на полу, футон в углу, низенький столик у окна, выходящего в крошечный внутренний садик с прудом и карпами. Ни телевизора, ни мини-бара, ни кондиционера с пультом, уставленным кнопками. Только тишина, запах рисовой соломы и мягкий свет, просачивающийся сквозь бумажные раздвижные двери — сёдзи. Чжань опустился на татами, прислонившись спиной к стене, и закрыл глаза. Впервые за долгие месяцы вокруг не было ни одного знакомого звука. Ни гула осветительных приборов, ни криков ассистентов, ни шёпота гримёров, ни этого вечного, фонового напряжения, которое сопровождает каждый съёмочный день. Только тишина. Абсолютная, невероятная, почти оглушающая тишина. Он просидел так, наверное, с полчаса, просто слушая. Слушая, как где-то далеко капает вода, как ветер шелестит листьями бамбука за окном, как плещется карп в пруду. Эти звуки были такими тихими, такими неагрессивными, что они не нарушали тишину, а скорее подчёркивали её, делали более глубокой, более настоящей. Первые несколько дней он просто отсыпался. Проваливался в сон без сновидений, просыпался, когда солнце уже стояло высоко, заказывал простой завтрак — мисо-суп, рис, рыбу на гриле, маринованные овощи — и снова засыпал. Тело, измотанное месяцами съёмок, бессонными ночами и эмоциональными качелями, наконец получило разрешение просто существовать, не тратя энергию. На третий день он впервые вышел за пределы рёкана. Просто пошёл по улице, без карты, без цели, куда глаза глядят. Арасияма оказалась удивительно красивой — бамбуковые рощи, через которые ветер гулял с таким звуком, будто перебирал тысячи струн; старые храмы, спрятанные в зелени холмов; мост через реку Ои, с которого открывался вид на поросшие лесом горы. Он шёл медленно, позволяя себе останавливаться у каждой мелочи, которая привлекала внимание. Камень, поросший мхом. Ветка сакуры, склонившаяся над водой. Старушка, кормящая котов у входа в маленький магазинчик. Он смотрел на всё это и не думал. Просто впитывал, позволяя впечатлениям течь сквозь себя, не задерживаясь. В какой-то момент он понял, что проголодался, и зашёл в первый попавшийся продуктовый магазин на углу. Купил онигири с лососем, банку холодного чая и съел всё это, сидя на скамейке у небольшого синтоистского святилища, наблюдая, как мимо проходят люди — местные, туристы, школьники в форме. Никто не обращал на него внимания. Он был просто ещё одним парнем, который зачем-то приехал в их город и теперь сидит, жуёт онигири и смотрит на воробьёв, купающихся в пыли. Это было странно. После месяцев, когда каждый его шаг фиксировался, каждое слово записывалось, каждый жест имел значение — вдруг стать никем. Просто человеком. Сяо Чжанем, который никем не известен в этой стране, никому не нужен, никем не ожидаем. Он улыбнулся сам себе. Свобода. Вечерами он возвращался в рёкан, принимал горячую ванну — офуро, как это здесь называлось, — и сидел на веранде, глядя на маленький сад. Зажигались фонарики, подсвечивая камни и воду, карпы медленно плавали в пруду, и тишина становилась ещё гуще, ещё насыщеннее. Он не брал в руки телефон. Не лез в социальные сети. Не проверял новости. Он специально оставил все «костыли» в Пекине — привычку заполнять тишину бессмысленным скроллингом, потребность в лёгких, ни к чему не обязывающих знакомствах, зависимость от внешних впечатлений. Здесь он был наедине с собой. И это было не страшно. Это было пусто. Но пустота, как он начал понимать, бывает разной. Бывает пустота — выжженная земля, бесплодная и мёртвая. А бывает пустота — как чистый лист бумаги, готовый принять новые чернила. Как поле после дождя, на котором вот-вот прорастут семена. Как тишина перед первым звуком. Его пустота была второй. На четвёртый день он впервые заплакал. Без причины, без повода. Просто сидел на веранде, смотрел, как закат окрашивает воду в пруду в оранжево-розовые тона, и вдруг слёзы потекли сами. Он не всхлипывал, не рыдал. Просто сидел и плакал, позволяя влаге течь по щекам, капать на сложенные на коленях руки. Это не была боль. Это было освобождение. Выходило всё, что накопилось за месяцы: усталость, страх, нежность, прощание. Выходило и утекало в воду пруда, растворялось в закатном свете. Когда слёзы закончились, он вытер лицо рукавом простой хлопковой футболки и улыбнулся. Впервые за долгое время — улыбкой, в которой не было ничего, кроме спокойствия. На пятый день он начал ходить в храмы. Не как турист, не как паломник — просто заходил, садился где-нибудь в углу и смотрел. Смотрел на каменные фонари, поросшие мхом. На статуи Будды, равнодушные к мирской суете. На монахов, подметающих дорожки с той же сосредоточенностью, с какой другие молятся. В храме Рёан-дзи он просидел больше часа, глядя на знаменитый сад камней. Пятнадцать чёрных камней, разбросанных по белому гравию так, что с любой точки обзора один из них всегда скрыт от глаз. Говорят, только достигнув просветления, можно увидеть все пятнадцать сразу. Чжань смотрел на камни и думал о Вэй Усяне. О том, какие части этого персонажа были его собственными, а какие — маской, которую он носил так долго, что она приросла к коже. О том, что, как эти камни, он не мог увидеть себя целиком — всегда оставалась часть, скрытая от его собственного взгляда. И может быть, для того, чтобы увидеть всё, нужно перестать пытаться. Просто быть. Мысли о Вэй Усяне плавно перетекли в мысли об Ибо. Но это было не больно. Странно, но не больно. Он думал о нём, как о человеке, который существует где-то там, в своём мире, на своей трассе, и это знание — просто факт его бытия — согревало. Не требовало действия, не вызывало тоски. Просто было. Вечером того же дня, вернувшись в рёкан, он впервые за всё время включил телефон. Не для того, чтобы написать. Просто чтобы убедиться, что мир ещё существует. Уведомления посыпались градом — сообщения в рабочих чатах, новости, реклама. Он пролистал их равнодушно и вдруг увидел короткое видео, которое отправил себе сам несколько недель назад, перед отъездом. Он нажал play. На экране появилось лицо Ибо — крупным планом, без грима, уставшее после съёмок. Он смотрел прямо в камеру и дышал. Просто дышал. Ровно, глубоко, успокаивающе. Чжань тогда попросил его записать это — «на всякий случай», сказал он, «чтобы было с чем медитировать». И вот теперь он смотрел на это видео, слушал это дыхание, и внутри разливалось то самое, знакомое тепло. Он не заплакал. Не улыбнулся даже. Просто сидел и смотрел, чувствуя, как пустота внутри наполняется чем-то важным. Чем-то, что он увёз с собой. Чем-то, что не зависело от расстояния. Он выключил телефон, положил его на столик и вышел на веранду. Ночь была тёплой, звёздной. Карпы в пруду спали, застыв в неподвижности у самого дна. Тишина обнимала его со всех сторон, но теперь это были объятия не пустоты, а покоя. «Я здесь, — прошептал он в темноту, обращаясь неизвестно к кому. — Я ищу себя. И, кажется, понемногу нахожу». Где-то далеко, на гоночной трассе в Гуандуне, человек в чёрном комбинезоне в этот момент затягивал последний болт на своём мотоцикле. Они не знали, что думают друг о друге в одну и ту же секунду. Но это было и не важно. Важно было то, что они дышали одним воздухом, под одним небом, и их пустота постепенно превращалась в нечто большее. В нечто, чему ещё предстояло найти имя. Киото встретил его прохладным утром и запахом свежего маття, плывущим из маленьких кафе вдоль узких улочек. Чжань быстро освоился — через пару дней он уже знал, где продают самые вкуские онигири с лососем, в какой лавке можно купить дешёвый зелёный чай навынос, и в каком храме меньше всего туристов. Он ходил без цели. Просто шёл, куда глаза глядят, и позволял городу вести себя. Забирался на холмы, спускался в долины, сидел у реки, смотрел на мост Тогецу-кё, по которому сновали туристы с зонтиками от солнца. Всё это было красиво, спокойно и совершенно не требовало от него никаких усилий. В храм Рёан-дзи он попал почти случайно — увидел указатель и решил зайти, потому что название было знакомым по какому-то фильму. Сад камней оказался меньше, чем он представлял, и намного тише. Прямоугольник белого гравия, пятнадцать чёрных камней, поросших мхом, и деревянная веранда, на которой сидели люди и молча смотрели. Чжань устроился в углу, поджав ноги, и тоже уставился на камни. Сначала он думал о том, что гравий, наверное, очень трудно подметать такими идеальными полосками. Потом о том, что монах, который это делает, наверное, ненавидит свою работу, но виду не подаёт. Потом мысли переключились на то, что он хочет есть, и хорошо бы после храма найти ту лавку с моти, которую ему нахваливал администратор в рёкане. И тут — совершенно неожиданно — его осенило. «Вэй Усянь, — подумал он, глядя на один из камней, который почему-то показался ему похожим на его собственного персонажа. — Это же просто я. Только без фильтров». Он чуть не рассмеялся вслух. Мысль была до смешного простой и очевидной. Все эти месяцы он носился с Вэй Усянем как с отдельной личностью, анализировал его мотивы, искал в нём глубину, а на самом деле просто выпустил наружу ту свою часть, которую обычно держал под контролем. Ту, которая любит дурачиться, громко смеяться, приставать к людям с глупыми шутками и не бояться выглядеть нелепо. «Я просто дал себе разрешение быть собой, — подумал он, и от этой мысли стало тепло и легко. — А потом испугался, что это не я, а кто-то другой. Ну и дурак». Он улыбнулся и перевёл взгляд на другой камень. Этот, поменьше, напомнил ему Ибо. Такой же тёмный, замкнутый, но если присмотреться — красивый. Интересно, что бы Ибо сказал, если бы сидел сейчас рядом? Наверное, молчал бы, смотрел на камни с тем своим непроницаемым лицом, а потом вдруг выдал бы что-то типа: «Скучно. Пойдём есть». Чжань фыркнул, поймав себя на этой мысли. Представил Ибо, сидящего на веранде в своей вечной чёрной худи, с недовольным лицом разглядывающего гравий. Точно бы сказал что-то такое. Или просто встал бы и ушёл, не дожидаясь, пока Чжань насмотрится. «Скучаю, — подумал он просто, без надрыва. — Но хорошо, что мы сделали так. Пусть каждый идёт своим путём. Встретимся — хорошо, нет — значит, нет». Эта мысль не причинила боли. Наоборот, в ней было что-то успокаивающее. Как в этом саду — всё просто, ясно и правильно. Камни лежат, гравий подметён, люди приходят и уходят, а сад остаётся. Он достал телефон, открыл диктофон и, понизив голос, записал: «День пятый, кажется. Сижу в Рёан-дзи, смотрю на камни. Понял одну важную вещь: Вэй Усянь — это я на максималках. Просто моя внутренняя версия без тормозов. Надо будет иногда выпускать его погулять, но без фанатизма. А то опять начну думать, что я сошёл с ума и не знаю, где кончаюсь я и начинается персонаж. А всё просто: я — это я. Вэй Усянь — это тоже я, просто весёлый. Всё, запись окончена, пойду есть моти». Он выключил диктофон и засмеялся — тихо, чтобы не мешать другим посетителям. Потом встал, поклонился саду (просто так, из вежливости, как кланялся хозяевам рёкана) и пошёл к выходу. По дороге он остановился у маленького сувенирного киоска и купил открытку с видом на сад камней. Просто так, на память. Посмотрел на неё, подумал секунду и сунул в рюкзак. Может, когда-нибудь покажет Ибо. Или не покажет. Неважно. В кафе у подножия холма он съел две порции моти с разными начинками, запивая их холодным чаем, и чувствовал себя совершенно, абсолютно счастливым. Солнце светило, люди улыбались, впереди был целый день, и ничего не нужно было решать, планировать или анализировать. «Хорошо быть собой, — подумал он, жуя рисовое тесто. — Особенно когда понимаешь, что ты — это просто ты. И никаких там философских глубин». Он допил чай, расплатился и вышел на улицу, щурясь от солнца. Впереди его ждали ещё десятки храмов, сотни улочек и тысяча маленьких радостей. И где-то далеко, на трассе в Гуандуне, человек в чёрном шлеме сейчас, наверное, делал очередной круг, и ветер свистел в ушах, и мысли были только о скорости и дороге. И это было правильно. Для каждого — своё. Прошло две недели. Может, чуть больше. Чжань перестал следить за временем, но тело почему-то вело свой собственный календарь. Оно считало дни без него. Поначалу тишина была лекарством. Она обволакивала, успокаивала, давала пространство. Чжань наслаждался ею, как гурман наслаждается редким деликатесом — медленно, смакуя каждый момент. Он ходил по храмам, ел в маленьких кафешках, читал книги, которые давно откладывал, и чувствовал, как внутри потихоньку выстраивается новый порядок. А потом тишина перестала быть лечебной. Это случилось незаметно. Как-то утром он проснулся и понял, что комната слишком тихая. Не успокаивающе тихая, а мёртвая. Никто не дышал рядом. Никто не ворочался на соседней подушке. Никто не бормотал спросонья что-то невнятное, когда Чжань пытался выскользнуть в ванную. Он сел на футоне, обхватил колени руками и посидел так несколько минут, привыкая к этому новому ощущению. Оно было липким, неприятным, как мокрая одежда, которую никак не снять. «Скучаю», — подумал он просто. Без драмы, без надрыва. Просто констатировал факт. В тот день он поехал в центр Киото, на оживлённую улицу Сидзё-дори. Хотел развеяться, смешаться с толпой, почувствовать себя частью чего-то большого и шумного. Люди текли мимо — японцы, туристы, школьники, офисные работники. Кто-то спешил, кто-то глазел по сторонам, кто-то залипал в телефоне. Чжань шёл медленно, разглядывая витрины, и вдруг поймал себя на том, что сканирует толпу. Не специально. Просто глаза сами искали. Чёрные волосы. Не японское каре, а именно такие — немного длиннее, чем надо, вечно падающие на лоб. Прямую осанку — ту особую, слегка напряжённую спину человека, который привык контролировать каждое движение. Худую фигуру в чёрном — потому что Ибо всегда носил чёрное, даже летом, даже когда жарко. Чжань поймал себя на этом и усмехнулся. Идиот. Ибо за тысячу километров отсюда, готовится к своей гонке в Гуандуне. А он стоит посреди Киото и высматривает его в толпе японцев. Но глаза продолжали искать. Сами по себе. Он зашёл в конбини — маленький круглосуточный магазинчик — купить воды. Взял бутылку, потом автоматически потянулся за онигири. С лососем, как любил Ибо. Сунул в корзинку. Потом замер, посмотрел на второй онигири в корзинке — с тунцом, для себя. И понял. Он купил два онигири. Автоматически. Как привык делать всегда — потому что их было двое. Стоя посреди магазина, с двумя онигири в руках, он почувствовал, как что-то сжимается внутри. Не боль — скорее странное, щемящее ощущение под ложечкой. Холодок под лопаткой, который не проходит, сколько ни растирай. Он положил второй онигири обратно на полку. Купил один. Вышел на улицу, сел на скамейку и съел его, глядя на прохожих. На вкус было никак. Просто еда. Тоска, как выяснилось, приходила не грустью. Она приходила вот такими мелочами. Привычкой поворачивать голову, чтобы сказать что-то смешное — и натыкаться на пустоту. Жестом, который тянется нащупать чью-то руку в темноте — и не находит. Мгновенной мыслью «надо ему показать это фото» — и осознанием, что некому показывать. Они договаривались не писать. Не искать контакта. Дать друг другу пространство. И Чжань держался. Телефон лежал в рюкзаке без дела, включённый только на час вечером, чтобы проверить рабочие чаты и убедиться, что мир не рухнул. Но вечером, в тишине рёкана, эти мелочи начинали грызть сильнее. Он ловил себя на том, что прислушивается к звукам из соседней комнаты — там жила пожилая пара из Осаки, они иногда разговаривали, и их голоса доносились приглушённо, создавая иллюзию присутствия кого-то рядом. Чжань ловил себя на том, что ему не хватает даже этого — просто чужого дыхания за стеной. «Это пройдёт, — говорил он себе. — Привыкнешь. Ты же взрослый человек». Но не проходило. Наоборот, становилось острее. На восемнадцатый день — он всё-таки начал считать — Чжань не выдержал. С утра было особенно паршиво. Он просыпался несколько раз за ночь, потому что рука, привыкшая обнимать кого-то, всё время падала в пустоту. Встал разбитый, сходил к храму, но даже там, глядя на мшистые камни, не мог сосредоточиться — в голове крутилось одно и то же. Он зашёл в интернет-кафе. Просто чтобы выпить кофе и посидеть в нормальном кресле, а не на татами. Там, за стойкой с компьютерами, вдруг понял, что может залезть в новости. Не для того, чтобы написать. Просто посмотреть. Просто убедиться, что там, в его мире, всё в порядке. Он открыл китайские спортивные сайты. Нашёл раздел мотогонок. И первым же заголовком его ударило: «Этап кубка Китая в Гуандуне: Ван Ибо готовится к решающему заезду — эксклюзивные фото с тренировок». Сердце пропустило удар. Потом забилось часто-часто, как у мальчишки. Он кликнул на статью. Там были фотографии — Ибо в чёрном комбинезоне, сосредоточенный, склонившийся над мотоциклом. Ибо с механиком, обсуждающий что-то жестами. Ибо в шлеме, уже на треке — размытая фигура на фоне гоночного полотна. Чжань смотрел на эти фото, и внутри разливалось странное, противоречивое чувство. Гордость — он выглядел таким собранным, таким сильным. Тоска — потому что он был так далеко. Страх — потому что гонки это опасно, он знал. И ещё что-то, чему он не мог подобрать названия. Что-то тёплое и тянущее одновременно. Он прочитал статью до конца. В ней говорилось, что Ибо показывает хорошее время, что команда довольна его формой, что он настроен на победу. Никаких интервью, только сухие факты. Но Чжаню хватило. Он закрыл сайт. Посидел, глядя в монитор. Потом открыл снова. Нашёл расписание гонок. Гран-при Гуандуна. Квалификация — через два дня. Гонка — через три. Он посмотрел на время. Посчитал разницу с Японией. Понял, что сможет посмотреть прямую трансляцию. «Не напишу, — решил он твёрдо. — Но посмотрю. Просто чтобы знать, что он жив. Что он в порядке». Это не нарушало договорённости. Он же не писал. Он просто смотрел. Как смотрят за погодой, за курсом валют, за любым другим фактом реальности. Успокоив себя этим жалким самооправданием, Чжань расплатился и вышел из кафе. На улице уже смеркалось, зажигались фонари. Он шёл к своему рёкану, и внутри всё дрожало — от предвкушения, от страха, от этой дурацкой, нелогичной надежды увидеть его хотя бы на экране. Ночью он почти не спал. Лежал на футоне, смотрел в потолок, где танцевали тени от уличных фонарей, и считал часы до квалификации. «Ты там будь осторожен, — думал он, обращаясь к кому-то невидимому за тысячу километров. — Не гони сразу. Вкатывайся постепенно. Помни, что трасса мокрая после дождя». Глупо, конечно. Ибо сам всё знал. Лучше, чем он. Но мысли текли сами, их было не остановить. Где-то в Гуандуне, в этот самый момент, человек в чёрном комбинезоне в последний раз проверял настройки мотоцикла перед завтрашним днём. Он не знал, что кто-то в Киото сейчас думает о нём. Не знал, что его фотографии разглядывают с замиранием сердца. Но, может быть, где-то на периферии сознания, он чувствовал это — тепло, идущее из далёкой страны. Наверное, поэтому он улыбнулся, затягивая последний болт. Просто так. Без причины. День гонки выдался в Киото на удивление солнечным. Солнце заливало комнату Чжаня золотистым светом, пробиваясь сквозь бумажные сёдзи и рисуя на татами мягкие, размытые полосы. За окном щебетали птицы, где-то вдали лаяла собака, и жизнь казалась такой мирной, такой обычной, что это казалось почти насмешкой. Чжань проснулся рано — сам, без будильника. Несколько минут лежал, глядя в потолок и прислушиваясь к себе. Сердце билось ровно, но где-то в животе поселился странный холодок — не страх, а скорее предвкушение, смешанное с тревогой. Сегодня. Сегодня он увидит его. Он поднялся, сделал лёгкую зарядку, принял душ. Оделся в простую футболку и джинсы — как будто собирался на обычную прогулку, а не на то, что занимало все его мысли последние три дня. Завтракать не хотелось, но он заставил себя съесть йогурт и выпить чаю. Надо было чем-то занять время до трансляции. Она начиналась в два часа дня по местному времени. Чжань рассчитал всё точно — разница с Гуандуном два часа, значит, гонка стартует в двенадцать по пекинскому. У него было утро, чтобы дойти до интернет-кафе, занять место и не опоздать. В кафе он пришёл за полчаса. Взял кофе — американо, без сахара, как пил Ибо, — и устроился за дальним компьютером, откуда никто не мог заглянуть в экран. Надел наушники, проверил звук. Пальцы чуть дрожали, когда он вбивал в поиск название сайта с трансляцией. Нашёл. Ссылка была активна, но эфир ещё не начался — на экране крутилась заставка с логотипами спонсоров и обратным отсчётом. Чжань откинулся на спинку кресла, сделал глоток кофе — горького, обжигающего — и замер в ожидании. Сердце колотилось где-то в горле. Наконец отсчёт закончился. Экран моргнул, и появилась картинка — трасса, залитая солнцем, трибуны, заполненные людьми, пёстрые флаги и плакаты. Комментатор что-то говорил по-китайски, но Чжань не вслушивался в слова. Он смотрел на пит-лейн, где механики суетились вокруг мотоциклов, и искал глазами одно единственное лицо. Камера скользнула по боксам, показала нескольких гонщиков в ярких комбинезонах, и вдруг — остановилась. Он был там. Стоял у своего мотоцикла, чуть склонив голову, слушая, что говорил ему механик. Чёрный комбинезон облегал его худую, но жилистую фигуру, шлем висел на руле, волосы были чуть влажными — видимо, только что снял подшлемник. Лицо сосредоточенное, спокойное, глаза прищурены от солнца. Он выглядел собранным, сильным, готовым. Чжань смотрел на экран и не мог отвести взгляд. В груди разлилось странное, тёплое чувство — смесь гордости, нежности и того самого щемящего холода под лопаткой, который не отпускал его уже несколько дней. «Ты там, — подумал он. — Ты живой. Ты настоящий. Ты есть». Камера переключилась на других гонщиков, потом показала общий план трассы. Чжань выдохнул, только сейчас заметив, что задерживал дыхание. Отпил кофе — он уже остыл, но горечь осталась. Трансляция продолжалась. Показывали интервью, настройки, разминочный круг. Чжань смотрел, но мысли путались. Он то сосредотачивался на происходящем, то проваливался куда-то в воспоминания — как они сидели на скамейке у озера, как Ибо смеялся над уродливыми гномами, как его рука лежала на груди Чжаня в темноте номера. Встряхнулся он, когда комментатор объявил стартовую процедуру. Гонщики выстроились на решётке, моторы взревели — даже через динамики этот звук пробирал до костей. Чжань подался вперёд, впившись глазами в экран. Красный свет. Жёлтый. Зелёный. Старт. Мотоциклы рванули с места, как спущенные с цепи звери. Первый поворот, второй — комментатор тараторил без остановки, перечисляя позиции, но Чжань следил только за одним номером, за одним чёрным комбинезоном, который мелькал в группе лидеров. Ибо был третьим на первом круге. На втором — вышел на второе место. На третьем — обошёл лидера и вырвался вперёд. Чжань смотрел, как он входит в повороты — идеально, почти без наклона, как влитой. Как его тело сливается с мотоциклом в одно целое, как он использует каждый сантиметр трассы, каждую миллисекунду торможения, чтобы выиграть скорость. Это было красиво. Это было страшно. — Давай, — прошептал Чжань, сам не замечая, как сжимает край стола побелевшими пальцами. — Давай, Ибо. Ты сможешь. Гонка шла уже пятый круг. Ибо уверенно лидировал, отрыв от второго составлял почти секунду — в мотогонках это пропасть. Камера часто брала его крупным планом, показывала, как он пригибается к баку на прямых, как переносит вес на торможениях. Лица не было видно за шлемом, но Чжань знал — там, под стеклом, глаза горят тем самым огнём, который он видел, когда Ибо говорил о трассе. Огнём абсолютной, чистой сосредоточенности. Гордость распирала грудь. И одновременно страх — липкий, холодный, не отпускающий. «Будь осторожен, — думал Чжань. — Пожалуйста, будь осторожен». Шестой круг. Седьмой. Ибо всё ещё лидировал, но второй начал подбираться — отрыв сократился до полсекунды. Комментатор возбуждённо говорил о борьбе, о том, что на следующем круге возможна атака. Чжань замер. Сердце колотилось где-то в ушах, заглушая голос диктора. Восьмой круг. Выход из медленного поворота, длинная прямая — здесь второй мог воспользоваться слипстримом. Ибо, казалось, чувствовал это — он чуть сместился, перекрывая траекторию. Второй метнулся вправо, пытаясь обойти по внешней. И тут это случилось. Камера показывала общий план — мотоциклы неслись по прямой, когда вдруг один из них, кажется, тот, что шёл третьим, резко вильнул. Зачем? Что-то пошло не так? Комментатор вскрикнул. Ибо, чтобы избежать столкновения, дёрнул руль. Мгновение — и его мотоцикл потерял сцепление. Переднее колесо пошло юзом, заднее занесло. Фигура в чёрном комбинезоне и сталь, слившиеся воедино, вылетели с трассы — в пыль, в гравий, в никуда. Кувырок. Ещё один. Обломки пластика, летящие в воздух. Мотоцикл, переворачивающийся отдельно от человека. Человек, катящийся по гравию, как тряпичная кукла. Камера дёрнулась, потеряла фокус. Гул толпы — сначала восторженный, потом испуганный. Крик комментатора: «Авария! Участвует Ван Ибо! Столкновение, жёсткое падение! Медики на трассу!» Чжань смотрел на экран, и мир вокруг перестал существовать. Он не слышал, как комментатор продолжает говорить. Не видел, как на трассу выехали машины безопасности. Не замечал, что кофе, стоявший на столе, опрокинулся и тёмная жидкость течёт по столешнице, капая на пол. Он видел только одно: чёрную фигуру, неподвижно лежащую в гравии, в облаке пыли, которое медленно оседало. Трансляция оборвалась. На экране появилась заставка — логотип канала и надпись: «Технический перерыв. Следите за обновлениями». Тишина. Абсолютная, оглушающая тишина, в которой билось только одно — его собственное сердце, готовое разорваться. Чжань сидел неподвижно. Пальцы всё ещё сжимали край стола, побелевшие до синевы. Он не мог пошевелиться. Не мог вдохнуть. Мысли остановились, застыли, как кадр на паузе. Потом вдруг, откуда-то издалека, донеслось осознание. Холодное, чёткое, беспощадное. Он упал. Ибо упал. Сильно. Он лежит там, в гравии, и не встаёт. Медики бегут к нему. А он, Чжань, сидит в интернет-кафе в Киото, за тысячи километров, и ничего не может сделать. Слёзы пришли не сразу. Сначала была пустота — вымороженная, ватная, в которой не осталось ничего. Потом — спазм в горле, такой сильный, что он согнулся пополам, схватившись за грудь. Потом — всхлип, вырвавшийся наружу помимо воли, хриплый, страшный. Он не плакал — он задыхался. Воздух не проходил в лёгкие, лёгкие отказывались работать. Перед глазами плыли цветные круги, и сквозь них — одно и то же изображение: чёрная фигура, кувыркающаяся в пыли, и тишина после падения. «Нет, — билось в голове. — Нет, нет, нет, нет, нет…» Он не знал, сколько просидел так. Может, минуту. Может, час. Время исчезло, как исчез звук, как исчез мир за стенами этой маленькой кабинки. Очнулся он от того, что кто-то постучал в дверь. Сотрудник кафе, обеспокоенный, заглядывал через стекло. — Дайдзёбу дэс ка? — спросил он. — Всё в порядке? Чжань поднял голову. Увидел своё отражение в мониторе — бледное, мокрое от слёз, с безумными глазами. — Хай, — выдавил он. — Дайдзёбу. Сотрудник не поверил, но ушёл. Чжань уткнулся лицом в ладони. Слёзы текли сквозь пальцы, капали на клавиатуру, на стол, на его джинсы. Всхлипы рвались наружу, и он не мог их остановить. Он нарушил договорённость. Он полез смотреть. Он не уберегся. Он не смог просто сидеть и ждать. И теперь — теперь он сидел здесь, в этой проклятой стране, в этой проклятой кафешке, и не знал, жив ли человек, ради которого он согласился на эту дурацкую свободу. «Я должен был быть там, — билась мысль. — Я должен был быть рядом. Я должен был держать его за руку. Я должен был…» Что «должен»? Что он мог сделать? Ничего. Абсолютно ничего. Трансляция не возобновлялась. На сайте гонок появилась короткая новость: «Серьёзная авария с участием гонщика Ван Ибо. Подробности позднее». Чжань смотрел на эти слова и не мог заставить себя встать. Не мог заставить себя уйти. Не мог ничего. Он сидел в этой кабинке, в этой чужой стране, и ждал. Ждал новостей. Ждал хоть какой-то информации. Ждал, что экран снова оживёт и покажет — он встаёт, он машет рукой, он в порядке. Но экран молчал. А в груди, там, где ещё недавно жила надежда, теперь зияла чёрная, ледяная пустота.