Солнце в центре игры

Он больше не мог. Сильная боль сжимала в тугие тиски и отравляла его разум. Страх потеряться в себе самом разобрал его на маленькие кусочки. Он был сломлен. Был подавлен глубоко внутри своего собственного эго. Он был сокрушён самим собой, своим чувством, которое больше не отождествляло его, как «солнце». Солнце больше не грело. Остыло, слыло, оставило одного. Холодный, словно вовсе не свой, а чужого человека разум цеплялся хотя бы за что-то. За что-нибудь маленькое, едва значительное, чтобы суметь прожить новый день. И пусть даже не самим собой, но прожить его каким-то далёким человеком. Очень прохладным и пустым, но прожить. Не нестись вперёд, но и не оставаться позади. Плыть. Он чувствовал, как всё, что было когда-то неотъемлемой частью, важной и нужной, растаптывало его в непозволительное нечто. Чувствовал, как совсем не от холода немеют руки; как предательски часто бегают мурашки по хребту; как сухие губы в попытке найти равновесие трутся друг о друга, искусанные ровными зубами; как неприятно холодеют пальцы на ногах, что их не может согреть ни обогреватель, ни тёплые носки, связанные будто тончайшими солнечными нитями теплоты. Он спотыкался о большие бугры противоречий и бессилия, мысли и бесконечные потоки чужих голосов в собственной голове. Он летел с обрыва с нескончаемым сухим криком в районе горла, так и не сумев накричаться. Он слеп. Оборачивал себя по ногам сильной верёвкой густых, непроглядных сомнений и падал, падал, падал… Больно ударялся челюстью о сухую землю и улыбался страшной улыбкой, в которой скрывались ужас, боль и всепоглощающая пустота. Он чесался от жуткого топота мурашек из раза в раз. Привык к лихорадке и что его тошнит даже от обычной воды. Он хотел бы снова сорваться на весь мир порывом теплоты и любви, заискриться звучными колокольчиками яркого, заливистого смеха. Хотел бы снова стать Солнцем в центре игры — тёплым и спокойным, но необузданным и манящим. Он хотел снова быть противоречием ярких нитей собственного «Я», но оставался противоречием талой Бездны внутри. У него не было сил. Он тлел. Плавился. Утопал. Исчезал. Таял. Ему было страшно, жутко, не по себе. Он не хотел оставаться наедине с самим собой, но боялся быть никем рядом с кем-то родным и своим. Боялся стать чужим. Множил в себе тягость пустоты, не осознавая до конца, что его страх есть заложник его самого, а он сам — заложник собственного страха. Он ходил по кругу, цепляясь об остриё им же наточенного и направленного точечно на себя ножа. Ему было жутко. Было странно и страшно признаться самому себе, что что-то глубоко внутри него остыло настолько, что заворожённо и естественно остудило его до последней капли. Больше всего на свете он боялся потерять даже не контроль над собой и собственной жизнью — его не интересовало, что будет дальше. Он только лишь боялся, что не станет нужен человеку, которого трепетно и нежно любил больше всего на свете: того, чьи глаза были ориентиром на заснеженном пути; чьи руки были заревом, домом. Его домом. Он больше всего боялся из-за потери себя самого потерять его. Бокуто очень боялся потерять Акааши, перестать быть ему нужным, задеревенеть окончательно и перестать быть ему Солнцем, ласковым и желанным. Он боялся боялся боялся боялся боялся боялся боялся боялся боялся боялся боялся боялся боялся боялся боялся боялся боялся боялся боялся боялся боялся боялся боялся боялся не мог боялся боялся боялся боялся боялся боялся боялся боялся боялся боялся боялся боялся боялся боялся боялся боялся боялся боялся боялся потерять его. Он не перестал его всё так же сильно и невыносимо любить, но застывшая внутри зима не давала ему быть самим собой. Он сломался и пытался это скрыть. Не был больше так близок, но старался держаться неподалёку. Стал тише и его уязвимость перед собственной тишиной стала нестерпимым проклятием. Котаро боялся прикоснуться к Кейджи. Он боялся сломать что-то незримо хрупкое просто потому, что он больше «не тот Бокуто». Он стал другим. Ему казалось, что все изменения, терзавшие его разум, вовсе не заметные, совсем не явные. Но Кейджи, прежде чем увидеть их, почувствовал. Он всем своим нутром почувствовал, что с Бокуто что-то не так, когда тот стал тише обычного. Когда он перестал реагировать живо на всё происходящее вокруг, когда его «Акааааааааааааааааааааааааши!» не разносилось по дому весёлым эхом. Когда прикосновение большой, немного шершавой ладони, тёплой, требовательной и родной, перестало быть желанием и стало страхом. Он сделал вид, что не понял, попытался дать ему время. Кейджи тихо наблюдал, находясь начеку каждое мгновение их новой жизни. Он боялся оставлять Бокуто одного, боялся ранить его теперь такую закрытую душу словом и молчанием. Он наблюдал со стороны, но никогда не оставался в стороне. Так будничная рутина стала тем, через что Акааши проявлял ещё больше заботы. Он не прикасался к хрупкой душе Котаро явно, он старался заботиться со стороны: чаще варил его любимый суп; покупал больше живых цветов, ярких и красивых; незаметно расставил коллекцию глупых резиновых уток, которых так любил Бокуто, по всей ванной комнате; сменил цвет штор в гостиной; чаще включал его любимые песни. Кейджи делал всё, тайно наблюдая за любой сменой настроения. Стоило только мигнуть глазам Котаро, Кейджи сразу же, тихо и спокойно, но с сильным волнением внутри, изучал и старался понять, куда именно уносят мысли Бокуто, о чём он думает и что… что сломалось внутри него, к какой части души приложить себя самого и, как подорожник, остановить боль. Кейджи не хотел давить, зная, что иногда у Бокуто бывали периоды острой хандры. Но то, что происходило с его мужчиной сейчас, казалось чем-то непозволительно опасным, совершенно невозможным. Ненужным. И Кейджи, отмерив время, тихо ждал, не давил, не жал Бокуто к углу. Он надеялся, что точка опоры не съедала слишком сильно, и Бокуто скажет ему, попросит о помощи. Но пока Кейджи чувствовал, что он был закрыт и не позволял ему много, отстраняясь всё сильнее. Отстранение Бокуто было самым страшным признаком внутренней борьбы и… невозможности эту борьбу выиграть.

«Моё солнце, что с тобой происходит?

Бокуто-сан… Бокуто… Котаро… господи, пожалуйста, оглуши меня собой!

Пожалуйста, надуй губы вновь! Стань, словно дитя, которому не дали сладость!

Дай мне себя обнять… не уходи…

Бо… ку… то… прошу…

Мне тоже страшно, но я буду сильным ради тебя, Бокуто-сан!

Буду!..»

Казалось, это длилось очень долго. Всю осень и вот уже… начало зимы. Осенью было легче, обыденно и понятно. «Осенняя хандра», — отшучивался Котаро. Он понимал, что Кейджи не верил, но понимание не пришло сразу. Ему казалось, что его поведение было естественным и не странным, но собственная подноготная выдавала его с потрохами. Бокуто не умел врать и не обладал искусством притворства. Он был открытым, искренним и жизнерадостным. Был. Именно он вытягивал Кейджи на все совместные посиделки с друзьями, вечно выдумывал какие-то дурацкие игры, придумывал шумные кричалки и, весело хохоча, пританцовывал в такт собственному голосу. «— Эге-геееееееееееееееееееееееееей! — кричал во всё горло Бокуто, уже затаскивая Куроо на стол, пританцовывая. Его щёки горели алым, а в глазах был сумасшедший огонь. — Он опять залез на стол, — заключил буднично Кенма, пожав плечами и отложив консоль. — Угу, и Куроо за собой уволок, — смотрел на ребят Акааши и улыбался. — Вот же… Господи, Бокуто-сан… Котаро… Вы. Ты. Ты падаешь!» Это вовсе не значило, что Кейджи видел его только таким и таким понимал. Он знал его тихим, смиренным, расстроенным, печальным. Знал его всего, знал все его стороны, но только эта, внезапно возникшая сторона представилась ему незнакомкой. А Бокуто боялся того, что эта незнакомка так надолго осталась. Засела внутри и хрустела, пожёвывая его самого. Он ёжился в неприятном чувстве, а земля уже давно ушла из-под ног и осталась свободная материя чего-то вовсе неустойчивого. Неземного. Не его. Он боялся крепко обнимать Кейджи; боялся целовать его бесцеремонно и внезапно, когда ему вздумается; боялся покусывать его за плечо в порыве лёгкой игривости; боялся слюнявить его щёку по утрам, шепча (ему так лишь казалось, он и шептать-то не умел, всегда искренне и весело говорил), что съел бы Кейджи на завтрак, но тогда лишил бы себя обеда и ужина. Он боялся проявлять себя любым способом, суетливо отходя подальше, словно прокажённый. Бокуто боялся передать Акааши незримый вирус, не имея представления есть ли препарат, который вылечил бы его, поставил на ноги, как антибиотики. Он становился всё дальше, всё темнее, он отлучался разумом и не являлся перед Акааши. Перед его возлюбленным был лишь облик. Тихий, угрюмый, съевший себя изнутри без остатка остов «его Бокуто», но не сам он. Осунувшийся, похудевший, с потухшим взглядом, он стал выглядеть нездорово не потому, что страдал физически. Аппетит в последние дни покинул Котаро совсем, и он то отказывался от еды вовсе, то ел очень мало, стыдливо опуская взгляд в тарелку. Кейджи смотрел, наблюдал, но у него уже не было сил выдержать всё это. Тревога изрешетила его разум и вырвалась наружу, как только взгляд зацепился за синяки под глазами Бокуто и за трясущиеся руки, которые он так старательно пытался прятать. Ничего не выходило. И Бокуто боялся, а Акааши боялся ещё сильнее. — Достаточно, Котаро. Бокуто безмолвно поднял свой взгляд и обессиленно посмотрел на Кейджи. Он сидел, как и всегда, с серьёзным видом, но только сейчас Котаро сумел распознать, сколько страха, боли и разочарования в его взгляде. И ужас был в том, что он знал точно: Кейджи разочаровался не в нём, он разочаровался в себе.

Чёрт.

Нет. Нет. Нет. Нет. Нет. Нет. Нет. Нет. Нет. Нет. Нет. Нет. Нет. Нет. Нет. Нет.

— Акааши… — Ты так и будешь пытаться водить меня за нос? — Что? — Ты всё это время… чем ты занимался, Бокуто-сан? — Бокуто-сан… — эхом отозвался Бокуто, тихо улыбнувшись, и вспоминив, как Акааши впервые произнёс это и как сердце его пропустило удар. Он всего-то обратился к нему, а Котаро и мгновения хватило, чтобы понять, — он погиб. — Котаро. — Я не знаю, что тебе сказать, Кейджи. — А ты скажи. Скажи то, чего не знаешь. Скажи то, что спрятано. Перестань… — Он смотрел на Бокуто серьёзно, но сквозь серьёзность и непоколебимость было видно множество крупинок беспокойства. — Сказать, чего не знаю… Бокуто почесал затылок, отодвинул стул и, опустив локти на колени, взялся за голову. Ему нужно было подумать, нужно было собрать все мысли вместе. Нужно было сказать ему. И не хоть что-то, а всё. — Кейджи, мне страшно. — Мне тоже. Бокуто усмехнулся. Нервно, отрывисто и так… по-издевательски для него самого звучала эта издёвка. — Мне страшно, потому что меня окутала какая-то темнота. Страшно, что я не знаю, совершенно не понимаю, что с этим делать. Страшно, потому что мои мысли наполнены ужасными вещами. Всё это душит меня, и это кажется чем-то нетерпимым. Мне страшно, что ты тоже это чувствуешь. Если честно, меньше всего я боюсь, что эта грёбанная темнота поглотит меня. Нет!.. — Он поднял голову, сел прямо и посмотрел Кейджи в глаза, тяжело дыша и сдерживая слёзы. — Я боюсь, что она дотронется до тебя и ты… — он звучно шмыгнул носом и заплакал, — и ты уйдёшь, отвернёшься. Я боюсь, что ты не останешься, Акааши. Кейджи был в ужасе. Он смотрел на Котаро и леденел внутри. Его шумная любимая сова… Его самое тёплое, яркое и единственное во всём белом свете солнце… Его Бокуто рыдал… Шумно, взахлёб, много… И в этих слезах было всё: истерзанная темнотой душа, прохладный страх отстранения и огромная любовь. И глупость. — Бокуто… — Акааши вздохнул, встал и подошёл к Котаро, смотря на него снизу вверх. — Акааши, ничего не говори… я пойму, но… — Бокуто трясся от слёз. Пунцовое то ли от стыда, то ли от волнения лицо было поднято прямо на Акааши. Он смотрел на него и не мог подобрать слов, действительно не мог выразить весь свой страх. Страх потерять, оттолкнуть, перестать быть нужным. — Бокуто-сан… Бок… у… Котаро… — Акааши? — Пожалуйста, обними меня. Обними так, когда ты не боишься, хочешь этого, не можешь сдержаться и…. Ах ты ж… кхм… мхамм… Бокуто резким молниеносным движением в два счёта встал и со всей силы впечатал Акааши в свою грудь. Он крепко обвил его всего руками, уткнувшись носом в тёмные пряди мягких волос, которые пахли мятой, свежестью дождя и ласковым светом Луны. По щекам Бокуто всё ещё текли капли холодных слёз, но весь он был горячим и пульсирующим вихрем сильных чувств. Акааши обнял его в ответ тихо, невесомо, но крепко. Уткнулся всем собой в Бокуто и, прислушиваясь, ловил бешеный стук его сердца. Оно трепетало, шумело и набирало обороты. Он волновался, живой и сломленный, и искрился, целостный и запутавшийся, но его. Его Котаро. — Я не знаю, что мне делать… — Я что-нибудь придумаю, Бокуто-сан. Мы что-нибудь сделаем с этим. — Но, моя темнота. Мне так… я… мне не по себе, Акааши, я… Акааши немного отстранился, заставил Бокуто сделать то же самое. Потянувшись руками к его лицу, он взял Котаро за щёки, нежно огладив вдоль скул и, посмотрев в заплаканные, большие и вымученные глаза, сказал: — Мы справимся. Вместе. Слышишь? Только никогда, никогда больше не закрывайся от меня, глупая ты моя сова… Я знаю, что ты можешь разобраться со всем на свете сам, но иногда… иногда просто нельзя оставаться в одиночку. Я никуда не денусь, не откажусь от тебя, не отвернусь от тебя. Я… — Акааши… — Он снова начал плакать. Его губы затряслись сами собой. — И если ты боишься, что эта темнота дотронется до меня, то… пусть касается. Она ведь тоже часть тебя. Ты. Ты касаешься меня всего. Ты в моей голове, в моём сердце, внутри всего меня, понимаешь? Значит, и эта темнота тоже станет частью меня. Я сам стану этой темнотой. Всё, что угодно, только бы тебе стало легче. Только бы разобраться во всём, Бокуто. — Акаааааашииииии! Он снова расплакался, как маленький мальчишка. Звучно, громко, шмыгая носом, потирая глаза, полные слёз. Акааши спокойно кивнул и неспешно подтянулся к Бокуто поближе, нежно поцеловав его в лоб. — Я скучал по тебе, по твоему свету, по твоей темноте. По тебе всему, Бокуто-сан. — Не доводи меня до истерики снова. Я не остановлюсь и начну… я… я хочу тебя затискать. — Бокуто подтянул его к себе и, крепко заключив в объятья, приподнял над полом и закружил, продолжая плакать. Сквозь слёзы можно было заметить едва заметную улыбку. Но Акааши смог. В душе Бокуто в тот вечер стало немного светлее. Недуг, пожирающий его столько вечеров, столько месяцев не ушёл в одночасье. Иногда ему снова хотелось уйти, убежать, скрыться. Ему становилось стыдно и страшно. Но Акааши, вставая рядом, крепко удерживал его руку, как напоминание, что он есть его свет, тьма, якорь, свободный ветер, любовь. Его всё. И Бокуто становилось спокойнее. Смиренно, постепенно он приходил к чувству спокойствия и понимал, что периоды темноты — это пусть иногда и длинные дороги на большом пути, но временные. Трудности, тяжёлые и больно кусающие, могут возникать, как может казаться, из неоткуда. Сам Бокуто неясно чувствовал, почему именно к нему подселилась всеобъемлющая пустота и бесконечная темнота, но знал наверняка, что нет смысла гадать. Есть смысл бороться, не закрываясь от самых близких людей. Он знал, что возникший однажды страх мог бы победить всё, но не представлял, что сильнее страха могла быть любовь. И она оказалась сильнее. И он уж точно не подозревал, что темнота — это не всегда страшно. Темнота — это он сам; но теперь уже темнота — это Акааши. И тогда она показалось ему не жуткой и опасной, а манящей и желанной, спокойной, родной и тихой. Акааши научил его такому простому и, казалось бы, всегда понятному правилу: у всего есть две стороны. И через боль, страхи, темноту всегда есть путь к себе. К себе, как к солнцу, в центре большой, необъятной игры под названием «жизнь»; к себе, как к темноте, которая внезапным крепким вихрем поселилась внутри и добавила свои краски, дала свои витки, открыла глаза на мир, который казался изведанным и ясным. Но ясность та для Бокуто стала покровом тёмной вуали с лёгким отблеском лунного света, как отражение глаз Акааши. Как весь его взгляд. Как весь он сам.