Розовый куст

Макс хорошо ладил с детьми. Ему было легко радовать их и заставлять улыбаться, не беспокоясь о том, чтобы углубляться в чувства. Большинство детей не испытывали серьезных проблем, поэтому с такими простыми людьми было очень легко общаться, без злобы, сожалений, обиды или скрытых мотивов. Он любил их; они были маленьким напоминанием о том, что в мире есть нечто большее, чем война и такие люди, как Александр Белов. Или такие, как он сам. Эта контрастная мягкость была именно тем, чего не хватало в жизни Ольги: сильного мужчины, способного защитить, но который бы навел порядок и был рядом со своим сыном. Иван обожал его как своего лучшего друга, того, кому он мог доверять и с кем мог поговорить обо всем, о чем не мог поговорить с отцом, например, о ругательствах и мелких школьных драках. Ольга знала все, но не собиралась ничего менять; в конце концов, общение с Максом было для нее самым близким к ощущению счастливого мужа и сына. Ее любовь к Саше была подобна бесконечному стеблю колючего розового куста; Ни один мужчина в мире не смог бы вырвать это из нее, но горечь разлуки, ссоры, постоянное эмоциональное насилие выдавали ее моральные убеждения, когда она впадала в отчаяние. Ольга спустилась по лестнице босиком и легкими шагами, стараясь не разбудить легкого Ивана. Ее усталое лицо выдавало следы напряженного дня. «Он спал?» — спросил Макс, моя тарелку, из которой он ужинал. «Да, — сухо, но спокойно ответила она, — но он пытался договориться с наушниками, чтобы слушать музыку во сне». «И ты позволила ему? » «Мне пришлось», — она обреченно улыбнулась. Женщина прошла через свою пустую гостиную, которая, хотя и была просторной, давила на нее, как клетка. Она бросилась на диван и вздохнула так, что не смогла выразить всего того одиночества, которое чувствовала внутри. Макс взглянул на нее, неуверенный в том, как на нее повлияет его присутствие. Он хорошо умел понимать человеческие чувства, но научился лишь использовать их, а не угождать им. Он вытер руки, бросил тряпку на раковину, надел кепку и поспешил в гостиную, остановившись перед женой своего отвратительного босса. «Я иду домой, Ольга. Но сначала я подожду Шмидта снаружи. Спокойной ночи». Охранник попрощался без малейшего колебания, уверенный, что его краткого объяснения будет достаточно, чтобы успокоить женщину. Ольга, в свою очередь, истолковала это как искреннюю заботу, исказив холодный профессионализм Макса крупицами нежности. Но в глубине души Ольга знала, что слова Макса были пустыми. «Подожди!» — воскликнула она, схватив Макса за запястье. «Оставайся здесь, на улице слишком холодно». Нежный голос Ольги коварно ласкал уши Макса, но, несмотря на свою красоту, женщине не хватало дара вульгарного соблазнения, вызывая у Макса лишь искорку жалости. Мужчина кивнул. «Хорошо». Он сел рядом с ней и почувствовал дискомфорт, которого никогда прежде не испытывал рядом с Ольгой. Он знал её столько же, сколько Ивану было в возрасте; он был рядом с ней во время своих поездок за границу, визитов к бабушке, поездок Ванки в больницу. Ребенок был их общей связью, они оба питали привязанность к малышу, пусть и в разных пропорциях. Сначала они говорили о мальчике, иногда о Саше. Но большую часть времени — о жизни. Макс больше не видел её глазами мужчины, а как заботливую, даже подругу. Он положил руку на плечо женщины и сжал его, не зная, как её утешить. Как только она начала плакать, он позволил ей опереться на его плечо, обняв её, пока её хрупкое тело рыдало у него на руках. Ольга промочила пальто Макса насквозь слезами, и подводка для глаз размазалась по ее мокрым глазам. Она отстранилась, как только это поняла, и попыталась вытереть щеки, словно желая стереть из памяти Макса ту боль, которую она ему причинила. Карельский попытался использовать свои руки не только для того, чтобы нажать на курок, вытирая лицо женщины большим пальцем, который с легкой робостью ласкал влажную кожу. Ольга смотрела на него заплаканными глазами, инстинктивно наклоняясь, чтобы поцеловать его в губы. Это был быстрый поцелуй, потому что Макс отвернулся, как только почувствовал мягкие губы Ольги. Она отстранилась от руки Макса и широко раскрыла глаза, прикрыв рот руками. Макс молчал, лишь опустил взгляд и смочил губы. Руки Ольги дрожали, а лицо побледнело. «О боже, Макс… мне так жаль…» — извинилась она, чувствуя, как перехватывает дыхание, не давая ей продолжать говорить. Макс не злился и не обижался. Единственным нуждающимся и уязвимым человеком в этом доме была Ольга. Однако он винил себя за то, что не был достаточно осторожен, чтобы не запутать её, даже если она была довольна столь малым. «Всё в порядке, Ольга», — сказал он со вздохом. Он посмотрел на неё, встал и в последний раз сжал её плечо, прежде чем уйти. «Не волнуйся, он ничего не узнает». И он переступил порог, оставив Ольгу в неприятной снежной буре, и остановился перед домом под предлогом ожидания Шмидта. Она снова осталась одна.