Период повышенной раздражительности

Атмосфера в корпоративном небоскрёбе «Небесный Двор» была тоньше, чем первый лед на осенней луже, и также опасна для неосторожного шага. Виной всему был один-единственный фактор, известный всем обитателям с десятого по пятидесятый этаж: у начальника отдела стратегического планирования и контроля качества начиналась течка. Точнее, её преддверие. Период, который он сам язвительно называл «предменструальным синдромом вселенной», когда каждый атом мироздания начинал двигаться неправильно, раздражая его до самой глубины души. Его знаменитое самообладание трещало по швам, обнажая колючую, гиперчувствительную и безжалостно саркастичную натуру. Весь офис ходил на цыпочках. Фигурально, разумеется. Но энергетически — абсолютно буквально. Фэн Синь, начальник отдела логистики и безопасности (и, по злой иронии судьбы, законный муж Му Цина вот уже пять лет), получил свою первую порцию гнева еще на пороге общего кухонного пространства. - Ты что, сегодня в шкафу одевался? В темноте? Или у тебя зрение атрофировалось вместе с последними остатками такта? — шипел Му Цин, брезгливо оглядывая криво застегнутую рубашку Фэн Синя и его, как всегда, немного взъерошенные волосы. Его собственный запах, обычно сдержанный, с горьковатыми нотами полыни и холодного чая, сейчас витал вокруг него едким, острым облаком, выдавая внутреннюю бурю. - Му Цин, я просто за кофе… — начал Фэн Синь, альфа, чья натура требовала либо ответной агрессии, либо немедленного умиротворения объекта своего вечного раздражения и обожания. Он принял сублингвальный блокатор еще три часа назад, но, кажется, он действовал только на него самого. Запах собственного омеги бил ему в голову, сбивая с толку. - «Просто за кофе», — передразнил его Му Цин, язвительно поджимая губы. — Иди уже, топчись. Твоя походка — как у медведя, который наступил на грабли и теперь мстит всему полу. У меня в кабинете хрустальная печатка дрожит, когда ты по коридору маршируешь. Фэн Синь сглотнул ответную реплику, которая могла бы содержать нецензурные сравнения с дикобразом в критические дни, развернулся и ушел, громко топая просто назло. Через секунду из кабинета Му Цина донеслось раздраженное: «СОВСЕМ ОХРЕНЕЛ?!» Се Лянь, возглавлявший отдел социальных проектов и благотворительности, наблюдал за этой сценой из своего кабинета, расположенного напротив. Его доброе, вечно немного усталое лицо исказила гримаса сочувствия. Он был омегой, и понимал Му Цина лучше других — этот болезненный диссонанс между желанием, чтобы всё было идеально, и физиологической неспособностью организма выносить малейшую фальшь. Вздохнув, он налил в дорогую фарфоровую кружку (подарок мужа) чаю «Те Гуань Инь» и направился к эпицентру бури. Дверь в кабинет Му Цина была приоткрыта. Се Лянь постучал костяшками пальцев по косяку. - Входи, если не боишься заразиться моим вселенским негативом, — прозвучал изнутри язвительный голос. - Ничего, я сегодня прививку сделал, — мягко пошутил Се Лянь, входя и закрывая за собой дверь. Кабинет Му Цина был образцом стерильного порядка. Ни пылинки, все бумаги разложены по стопкам под идеальными углами, даже три кактуса на подоконнике стояли, словно солдаты на параде. Сам хозяин кабинета сидел в кресле, откинувшись на спинку. Он был безупречно одет в строгий серый костюм, но его пальцы нервно барабанили по стеклянной поверхности стола, а взгляд, обычно колючий и оценивающий, сейчас метался, не находя покоя. - Чай? — предложил Се Лянь, ставя вторую, запасную кружку, которую он предусмотрительно захватил, на стол. - Спасибо, — Му Цин кивнул, и в его голосе на секунду прорвалось что-то, кроме раздражения — усталость. — Они все с ума посходили, Лянь. Совсем. Пэй Мин принёс отчет по квартальному аудиту с запахом дешевого парфюма и следами помады на титульном листе. Лин Вэнь завалила меня новыми директивами от Цзюня, которые нужно было вчера. А Фэн Синь… — он закатил глаза. — Фэн Синь просто существует. И этого уже достаточно. - Может, тебе стоит… взять пару дней? — осторожно предложил Се Лянь, присаживаясь в гостевое кресло. — Здоровье важнее. Дедлайны подождут. Му Цин фыркнул, но взял кружку. Его пальцы слегка дрожали. - Если я уйду, здесь всё превратится в хаос за несколько часов. Уже представляю как Пэй Мин сократит половину практиканток просто потому, что не сможет контролировать свой вонючий тестостероновый фон. Фэн Синь начнет ломать мебель в порыве «заботы» о всеобщем благополучии. Ши Цинсюань завалит все каналы чата гифками с котиками. И ты будешь пытаться всех мирить, пока сам не сляжешь от переутомления. Нет уж. Лучше я буду страдать здесь и следить, чтобы страдали все со мной заодно. Се Лянь не мог с этим не согласиться. В этом была своя, искривлённая, но железная логика. Его жертвенность всегда была облечена в броню сарказма. - Как там Хуа Чэн? — сменил тему Му Цин, делая глоток чая. — Твой е… э… тот самый. Се Лянь просиял. Это была его любимая тема, и Му Цин знал это, используя её как редкую форму перемирия. - Слава всем богам, у него сейчас большой проект в «Призрачном городе», — сказал Се Лянь, имея в виду конкурирующую, но тесно сотрудничающую с «Небесным Двором» IT-корпорацию, которую возглавлял его муж. — Он целыми днями на серверах. А то бы он уже тут был, предлагая «решить вопрос» с твоим состоянием радикальными методами. - Чтоб его, — беззлобно буркнул Му Цин. — Его «радикальные методы» обычно заканчиваются тем, что ты потом три дня на работу не выходишь. Непозволительная роскошь. В этот момент в кабинет, не стучась, влетел вихрь цвета, блеска и безудержного оптимизма. - Мучитель! Солнышко! Я принес тебе пирожных из той кондитерской, что ты любишь! С матчей и тёмным шоколадом! — Ши Цинсюань, начальник отдела по связям с общественностью (омега, что было очевидно по его плавным движениям и сладковато-цветочному, но сейчас тщательно заблокированному, запаху), поставил на стол изящную коробочку. Он был одет в нечто струящееся и немного женственное, что ему невероятно шло. Му Цин посмотрел на него, потом на пирожные, потом снова на него. На его лице шла внутренняя борьба. Весь его раздражительный нрав требовал вылить на Ши Цинсюаня ушат сарказма за «Мучителя» и «Солнышко». Но что-то останавливало. Возможно, абсолютная, лишённая даже тени подхалимства, искренность. - Спасибо, — наконец выдавил Му Цин, отводя взгляд. — Положи там. И прекрати называть меня «Солнышко». Я сегодня скорее угарный газ. - Но очень эффектный угарный газ! — радостно парировал Ши Цинсюань, ни капли не смутившись. — Ты похож на раздраженного мейн-куна, который охраняет свою территорию. Это мило! Се Лянь закашлял, прикрывая смех. Му Цин лишь бессильно щурился. - Убирайся, Цинсюань. И займись, наконец, своим отчетом по медиа-активности. А то я пришлю к тебе твоего брата. Угроза подействовала. Ши Цинсюань поморщился: - Не надо брата! Он и так всё время звонит и спрашивает, не обижают ли меня! — и выпорхнул из кабинета так же стремительно, как и появился. - Почему ты его никогда по-настоящему не ругаешь? — спросил Се Лянь с лёгким удивлением. Му Цин потянулся к коробке с пирожным, отломил крошечный кусочек. - Потому что он, в отличие от некоторых, — он кивнул в сторону, где предположительно находился кабинет Фэн Синя, — не делает вид, что всё понимает. Он просто… есть. Без подвоха. Это редкость. Надоедливая, раздражающая, но редкая. Тем временем в кабинете генерального директора Цзюнь У царила молитвенная тишина. Сам директор, альфа, чей запах ассоциировался у сотрудников с дорогим деревом, ладаном и непоколебимой властью, сидел за своим массивным столом. Его лицо было спокойной, величественной маской. Но внутри он взывал ко всем богам управления и логистики, которых только мог вспомнить. Пусть возьмёт выходные. Хоть один. Хоть полдня. Ради всего святого, я подпишу приказ о дополнительной премии, отпуске на Бали, что угодно… На пороге, словно тень, возникла Лин Вэнь, его секретарь и, по сути, главный управляющий всем предприятием. Бета, чей запах — сталь и чернила — идеально гармонировал с её неумолимо рациональной натурой. В руках у неё был планшет, нагруженный таким количеством вкладок, что он мог бы обслуживать малый дата-центр. - Сэр, — её голос был лишён каких-либо эмоций. — Финансовый отдел в панике. Му Цин вернул им бюджетный отчёт седьмой раз с пометками, которые наш лингвистический анализ классифицирует как «психологическое насилие с элементами поэтического креатива». Три практикантки из отдела Пэй Мина плачут в уборной. Фэн Синь только что разнёс кофейный автомат в спортзале, утверждая, что тот «смотрел на него неправильно». Что прикажете делать? Цзюнь У медленно выдохнул. Он смотрел на Лин Вэнь, ища в её усталом, бесстрастном взгляде хоть каплю сочувствия. Не нашёл. - Ничего, Лин Вэнь, — сказал он с невозмутимостью, достойной статуи. — Это естественный отбор. Выживут сильнейшие. Просто… убедитесь, что запас успокоительного в аптечке пополнен. И вызовите сервис для кофемашины. - Уже сделано, — кивнула Лин Вэнь, делая пометку. Ей было абсолютно всё равно. У неё были реальные проблемы: квартальный отчёт в налоговую, сломанный сервер, планирование корпоратива и вечное ощущение, что она одна тянет на себе всю бухгалтерию и документооборот этой цирковой труппы. Истерики омег и альф занимали в её списке приоритетов место где-то после выбора новой марки бумаги для принтера. Пэй Мин, бог (ну, начальник) северного отдела продаж, получил свой выговор чуть позже, когда рискнул заглянуть в кабинет Му Цина с вопросом о согласовании сметы. Он был альфой в самом классическом понимании: харизматичный, обаятельный, пахнущий дорогим парфюмом, дорогим виски и беззаботной уверенностью. И он совершил роковую ошибку — чуть расслабил контроль над своим ароматом, пытаясь невербально сгладить острые углы. Му Цин, который в этот момент проверял контракт, буквально заткнул нос платком. - Пэй Мин. Немедленно закрой свой… этот фонтан тестостероновой глупости. Иди вон туда, в свой бордель к девицам с отдела маркетинга, если не можешь контролировать себя. Меня от твоего «послания доминантного самца» тошнит. И смета — полное говно. Переделывай. С нуля. И чтобы от неё не пахло твоими амбициями и вчерашним «Моэтом». Пэй Мин, привыкший к победам на любом фронте, отступил, как ошпаренный, сражённый не силой, а беспощадной точностью удара. Он просто поднял руки в знак капитуляции и ретировался, мысленно решая, действительно ли стоит заглянуть в маркетинг — просто чтобы восстановить самооценку. Единственным альфой, кто умел находить с Му Цином общий язык в такие дни, был Ши Уду, начальник юридического отдела. Суровый, властный, с запахом морозного воздуха и старого пергамента, он понимал омег не из-за сантиментов, а из-за брата. Он знал, что в такие моменты нужны не комплименты и не давление, а конкретные действия и уважение к личному пространству. Он не пошёл в кабинет Му Цина. Он отправил ему короткое сообщение: «18:00. Мой кабинет. Есть коньяк. И тишина. Дедлайн по патентам горит, сгорим вместе, если ты свалишь раньше». Через минуту пришел ответ: «…Ладно». В шесть вечера Му Цин, похожий на сжатую пружину, вошёл в кабинет Ши Уду. Там не было лишних слов. Ши Уду молча указал на кресло, поставил перед ним матовую чёрную кружку (издалека её можно было принять за чайную) и налил туда два пальца выдержанного «Хеннеси». Рядом положил папку с самыми неотложными документами. Му Цин молча выпил, закрыл глаза, почувствовав, как огненная волна на секунду выжигает внутреннюю дрожь. Потом взял папку и начал читать, делая пометки карандашом. Ши Уду работал за своим столом. Тишина между ними была не напряжённой, а почти комфортной — тишина двух профессионалов, которые понимают цену своей работы и предпочитают действовать, а не ныть. Так прошёл час. Коньяк сделал своё дело, края реальности для Му Цина слегка сгладились. Он откинулся в кресле, закончив последний документ. - Спасибо, — тихо сказал он, что для него было равносильно глубокой признательности. - Не за что, — отозвался Ши Уду, не отрываясь от своего монитора. — У меня свой интерес. Трезвый и злой ты после срыва всех сроков куда опаснее. Уголок губ Му Цина дрогнул в подобии улыбки. Было почти семь. Офис пустел. И его тело начинало напоминать о себе всё настойчивее. Предвестники перерастали в нечто более требовательное. Тянущая слабость внизу живота, нарастающий внутренний жар, делающий одежду невыносимой. И дикое, неконтролируемое раздражение, фокусирующееся на одном-единственном человеке. Он собрал вещи и вышел. В коридоре, у лифтов, его ждал Фэн Синь. Он поменял рубашку, привел в порядок волосы и стоял, засунув руки в карманы, с таким виновато-озабоченным видом, что Му Цина снова захлестнула волна ярости. - Чего торчишь? Дежурный по несчастью? — буркнул он, нажимая кнопку вызова лифта. - Домой поедешь? — спросил Фэн Синь, игнорируя колкость. Его натура трепетала, учуяв знакомые, но такие мучительные изменения в запахе партнёра. Запах полыни стал гуще, горячее, в нём появились дымные, пряные ноты. - А куда же еще? В бордель? Хотя, учитывая твоих друзей, возможно, это недалеко от истины, — язвил Му Цин, заходя в лифт. Фэн Синь вошёл следом. Двери закрылись. В тесном металлическом пространстве запах Му Цина ударил в полную силу. Фэн Синь сглотнул, чувствуя, как по его жилам разливается ответный жар. Пять лет брака не делали этот момент менее интенсивным. - Му Цин… — начал он, голос стал низким, хрипловатым. - Молчи. Ни слова. Если скажешь что-нибудь вроде «я тут, родной» или «расслабься», я вырву тебе глотку прямо в этом лифте, а потом напишу в объяснительной, что это был акт самообороны от идиотизма. Фэн Синь послушно замолчал. Но его рука, большая, грубоватая, потянулась к руке Му Цина. Не чтобы схватить, а просто коснуться тыльной стороной ладони. Му Цин вздрогнул, но не отдернул руку. Этот простой, не требующий слов контакт был единственной нитью, которая не рвалась даже в самые яростные их ссоры. Поездка домой прошла в гнетущем молчании. Как только переступили порог их просторной, минималистичной квартиры, Му Цин с силой швырнул портфель в угол, сорвал пиджак и швырнул его на спинку дивана. - Всё! Всё бесит! Этот дурацкий дизайн спальни! Твой дезодорант! Мусор на кухне опять воняет! — он тяжело дышал, стоя посреди гостиной, сжимая кулаки. Его глаза блестели неестественным блеском, щёки горели румянцем. Фэн Синь знал эту стадию. Стадию, когда раздражение достигало пика и начинало переплавляться во что-то иное. Он медленно подошёл, остановившись в двух шагах, давая пространство. - Что я могу сделать? — спросил он очень тихо, отбросив весь свой обычный напор. Му Цин обернулся к нему. Его взгляд был диким, вызовающим. - Что можешь сделать? Испортил мне весь день! Всю неделю! Всю жизнь, в конце концов! Из-за тебя я… — голос его дрогнул, и в нём послышались неожиданные слёзы ярости и беспомощности. — Я ненавижу это! Ненавижу эту слабость! Ненавижу, что ты всё это видишь! Это был тот самый момент, когда защитная броня ломалась, обнажая уязвимую, пугливую и глубоко ранимую натуру, которую Му Цин так тщательно скрывал от всего мира. От всех, кроме него. Фэн Синь сократил расстояние между ними за один шаг. Он не обнял его, не попытался прижать. Он просто взял его лицо в свои ладони, грубые от работы, но невероятно нежные в этот миг. - Я вижу тебя, — сказал Фэн Синь, и его голос звучал хрипло, но без тени насмешки или раздражения. — Всегда видел. И красивого, и злого, и сильного, и такого, как сейчас. И я никуда не денусь. Я всегда буду рядом. Му Цин зажмурился, но слёзы, против его воли, выкатились из-под ресниц и упали на большие пальцы Фэн Синя. Это был крах. Крах всех барьеров. Он слабо, почти незаметно кивнул. И тогда Фэн Синь наклонился и прижался губами к его шее, прямо к железе, откуда исходил этот сводящий с ума, мучительный и прекрасный аромат. Не чтобы укусить, нет. Чтобы вдохнуть, погрузиться в него, заявить о своём присутствии без слов. Му Цин вздрогнул всем телом и издал звук, среднее между стоном и рычанием. Его руки впились в плечи Фэн Синя, не отталкивая, а цепляясь, как утопающий. - Ненавижу тебя… — прошептал он в его шею, но слова потеряли всякую ярость, превратившись в мольбу. - Знаю, — прошептал в ответ Фэн Синь, проводя ладонями по его спине, ощущая, как та напряжена, как дрожит под тонкой тканью рубашки. — Знаю, родной. Он начал с мелких, почти невесомых поцелуев вдоль линии челюсти, двигаясь к губам. Му Цин ответил на поцелуй с отчаянной жадностью, впиваясь в его губы, кусая их, словно пытаясь передать всю накопившуюся боль и злость. Поцелуй был битвой и капитуляцией одновременно, солёным от слёз и сладким от предвкушения. Фэн Синь, не разрывая поцелуя, начал расстегивать его рубашку. Пуговицы летели, тонкая ткань соскользнула с плеч. Его собственные руки дрожали от сдерживаемого желания. Он хотел быть нежным, знал, что нужно быть нежным, но сам запах Му Цина сводил его с ума, пробуждая в инстинктах что-то первобытное, притяжательное, жаждущее заклеймить, утвердить, утешить. Му Цин, в свою очередь, рвал на Фэн Сине рубашку, не в силах терпеть барьер между их кожей. Когда их обнажённые груди соприкоснулись, оба застонали в унисон. Кожа Му Цина горела, каждое прикосновение Фэн Синя, прохладное и шершавое, заставляло его вздрагивать и тянуться к нему ещё больше. Фэн Синь опустился на колени, целуя его живот, проводя языком по линии мышц, чувствуя, как они напрягаются под его губами. Его руки расстегнули ремень, ширинку, стянули брюки и бельё вниз. Му Цин прислонился к стене, запрокинув голову, его дыхание сбилось. Он смотрел в потолок, не в силах вынести интенсивность взгляда Фэн Синя на себе. Но Фэн Синь не спешил. Он ласкал его бёдра внутренней стороной запястий, где пульсировал его собственный, тёплый, древесный и дымный запах, смешивая его с ароматом Му Цина. Он целовал внутреннюю сторону его бедер, чувствуя, как они дрожат. Му Цин стонал, его пальцы вцепились в волосы Фэн Синя, то отталкивая, то притягивая ближе. - Фэн… Фэн Синь… перестань… или… — он не договорил, голос сорвался на высокую, беспомощную ноту, когда язык альфы коснулся его самого чувствительного места, уже влажного, пульсирующего от потребности. Фэн Синь не перестал. Он погрузился в это с преданностью паломника, утоляя не только физическую жажду Му Цина, но и ту, эмоциональную, жажду быть принятым, быть нужным в своём самом неконтролируемом состоянии. Его руки крепко держали Му Цина за бёдра, не давая ему упасть, ощущая, как всё тело омеги содрогается в серии мелких, нарастающих конвульсий. Му Цин кричал. Не от боли, а от освобождения, от сброса того чудовищного напряжения, что копилось в нём неделями. Его ноги подкосились, и Фэн Синь поймал его, не прекращая ласк, пока последние судороги не отпустили его, и он не обмяк, тяжело дыша. Но это был только первый этап. Пик был ещё впереди, и оба это знали. Фэн Синь поднялся, его лицо было влажным, глаза темными, почти чёрными от желания. Он подхватил Му Цина на руки — тот слабо протестовал, бормоча что-то о «неженке», но обвил его шею руками, прижимаясь к сильному телу. Он отнёс его в спальню, на их большую кровать, и последовал за ним, сбрасывая на ходу остатки одежды. Теперь их кожа соприкасалась по всей длине. Му Цин потянул его к себе, его тело, уже удовлетворенное частично, снова зажглось более глубокой, насущной потребностью. - Не тяни… — прошипел он, царапая ногтями его спину. — Мне нужно… нужно… Фэн Синь кивнул, целуя его шею, плечи, грудь. Он был готов, его собственное тело требовало завершения. Он достал лубрикант из тумбочки, но Му Цин выхватил флакон у него из рук. - Сам, — буркнул он, всё ещё с вызовом в голосе, но его руки дрожали. Фэн Синь позволил ему, наблюдая, как он торопливо наносит прохладный гель, зажмуриваясь. Потом он потянул Фэн Синя за плечи, ногами обвил его талию. Их соединение было резким, почти болезненным от интенсивности. Му Цин вскрикнул, впиваясь ногтями ему в плечи. Фэн Синь замер, позволяя ему привыкнуть, покрывая его лицо, шею, губы поцелуями, шепча бессвязные слова утешения, восхищения, любви. - Двигайся… — наконец выдохнул Му Цин, и в его голосе уже не было злости, только чистая, нефильтрованная нужда. Фэн Синь послушался. Его движения сначала были медленными, глубокими, выверенными, направленными на то, чтобы задеть каждую чувствительную точку внутри Му Цина. Потом ритм ускорился, подчиняясь нарастающему давлению, взаимной жажде. Кровать скрипела в такт их движению. Воздух в спальне был густым от смеси их запахов — дымного дерева, полыни, пота и секса. Му Цин плакал. Тихими, прерывистыми рыданиями облегчения. Все обиды, вся раздражённость, весь стресс таяли под этим неумолимым, знакомым напором, растворялись в лавине физического ощущения. Он цеплялся за Фэн Синя, как за якорь в бушующем море своих гормонов и эмоций. - Фэн Синь… Фэн Синь… — повторял он его имя, как мантру, как проклятие и благословение в одном слове. Фэн Синь отвечал хриплым шёпотом, прижимаясь губами к его уху, шее, нащупывая пульс на том самом месте. Его контроль таял, инстинкт альфы требовал завершения, утверждения связи. Он чувствовал, как Му Цин снова приближается к краю, его тело сжималось вокруг него, горячее и влажное. - Му Цин… — его голос сорвался. — Можно? Я… - Да! — выкрикнул Му Цин, и это было похоже на приказ, на мольбу, на дарение самого себя. — Да, чёрт тебя дери, да! Фэн Синь вонзился в него в последнем, мощном толчке, одновременно прижимаясь зубами к железе на его шее. Не чтобы прокусить, а чтобы надавить, оставить метку, своё обещание, свой якорь. Му Цин взвыл, его тело выгнулось в дугу, и он кончил между ними, сотрясаемый оргазмом, который смыл последние остатки сознания, оставив только белое, беззвучное сияние. Фэн Синь продержался ещё несколько мгновений, чувствуя, как пульсация внутри Му Цина вытягивает из него его собственную кульминацию, долгую и сокрушительную. Он рухнул на него, стараясь перенести вес на руки, тяжело дыша, прижимаясь лбом к его плечу. Долгое время они лежали так, в тишине, нарушаемой только их учащённым дыханием. Потом Фэн Синь осторожно перевернулся на бок, не разъединяясь, и притянул Му Цина к себе, обвив его руками. Му Цин не сопротивлялся. Он лежал, прижавшись лицом к его груди, его тело было расслабленным, влажным, безвольным. Тихо. Совершенно тихо. Никакого раздражения. Никакого сарказма. Только усталость, покой и глубокое, бездонное удовлетворение. Фэн Синь провёл рукой по его мокрым от пота волосам. - Как ты? — прошептал он. - Жив, — буркнул Му Цин в его грудь, голос хриплый и сонный. Потом, после паузы, тише добавил: — Спасибо. Это было больше, чем любая признательность в любви. Фэн Синь понял. Он просто крепче обнял его и поцеловал в макушку. - Спи. Завтра… завтра разберёмся. - Если Пэй Мин опять придёт с помадой на документах, я его убью, — вяло пообещал Му Цин, уже почти отключаясь. - Убьёшь, — согласился Фэн Синь, улыбаясь в темноте. — А я тебе помогу. И когда сон наконец сморил их обоих, в переплетении конечностей и запахов, наступил мир. Временный, хрупкий, драгоценный. Завтра Му Цин снова проснётся колючим, саркастичным и невыносимым. Фэн Синь снова будет громко топать и ругаться. Они снова будут ссориться, доводя всю компанию «Небесный Двор» до белого каления. Но в эту ночь, в их постели, царило перемирие, выстраданное и заслуженное. И для них двоих, в их вечной, шумной, сложной войне, этого было достаточно.