Танго в Тонкую Ночь

Утро следующего дня встретило Элиаса неохотным, бледным солнцем, пробивающимся сквозь щели ставен. Ветер за окном стих, словно набравшись сил перед новой атакой, и в трактире стояла та особенная утренняя тишина, когда даже половицы скрипят осторожно, будто боясь разбудить постояльцев. Завтракал он в одиночестве. Магда, кинув на него быстрый взгляд, поставила на стол миску овсянки с медом, кувшин парного молока и ломоть вчерашнего хлеба. Ханса видно не было — видимо, ушёл в лес с первыми петухами. — На за́мок сегодня? — спросила женщина без особого интереса, протирая кружки. — Да, хочу закончить наброски внешних стен, — ответил Элиас, макнув хлеб в молоко. — Погода вроде позволяет. Магда хмыкнула, бросив взгляд в окно, за которым небо оставалось подозрительно чистым. — Позволяет... Ну-ну. Ты это, парень... К ночи-то возвращайся. Туман с гор придёт — не шутка. В нём и заблудиться недолго, даже в двух шагах от дома. — Обязательно, — кивнул Элиас, чувствуя, как внутри шевельнулось то самое предчувствие. День выдался на удивление плодотворным. Элиас обошёл замок по периметру, делая пометки в альбоме, зарисовывая трещины в кладке, характерные для северной архитектуры бойницы и остатки когда-то величественных барельефов над главными воротами. Солнце то выглядывало, то пряталось за облаками, играя с тенями, и старый Блэкстоун в этом переменчивом свете казался то просто заброшенной крепостью, то грозным стражем, прилёгшим отдохнуть, но готовым в любой момент открыть каменные глаза. Обедал он на большом валуне у подножия скалы, доедая прихваченный из трактира кусок пирога с ливером. И тут его внимание привлекла фигура, бредущая по тропе со стороны деревни. Это была женщина. Немолодая, в тёмном платье и выцветшем платке, с корзиной в руках. Она шла медленно, останавливаясь и будто прислушиваясь к чему-то, невидимому для Элиаса. Когда она поравнялась с ним, картограф поднялся и вежливо коснулся шляпы. — Добрый день, госпожа. Женщина вздрогнула, словно очнулась от глубокого сна, и подняла на него глаза. Они оказались удивительно светлыми, почти прозрачными, и смотрели с той особенной печалью, какая бывает у людей, потерявших что-то очень дорогое. — Добрый, — ответила она тихо, но голос оказался чистым, без старческой дрожи. — Вы к замку? — спросил Элиас, кивнув на её корзину, где виднелись сухие цветы и несколько свечей. — Здесь же вроде кладбища нет? — Кладбища нет, — согласилась женщина. — А я к нему. К сыну. Она сделала несколько шагов и остановилась, будто решаясь. — Мой мальчик... он в замке остался. В ту ночь. На балу том, проклятом. Элиас почувствовал, как по спине пробежал холодок. Он слышал легенду о внезапной смерти всех гостей, но воспринимал это как трагедию, случившуюся разом. О том, что среди погибших могли быть и совсем молодые... — Ваш сын служил там? — осторожно спросил он. — Конюхом был, — кивнула женщина, присаживаясь на соседний камень, будто ноги отказались держать. — Парень добрый, лошадей любил. Граф его приметил, когда тот жеребца норовистого успокоил. В замок взял, обещал обучить. — Она помолчала. — А через полгода этот бал. И всё. Она полезла в корзину и достала небольшой холщовый мешочек, перевязанный бечёвкой. — Вот, несу. В день его рождения. Цветы сухие, свечку поставить, хлебушка покрошить. Говорят, души в такие дни возвращаются, чтобы проститься. — Вы заходите внутрь? — удивился Элиас. — Нет, что ты, милый, — женщина покачала головой. — Я до ворот, там, у часовни старой, покрошу. Магда говорит, туда ходить — себя не беречь. Да и страшно мне. Вдруг он там... неупокоенный, злой? Вдруг не узнает? Она поднялась, поправила платок и посмотрела на Элиаса внимательно, почти изучающе. — А ты чего тут сидишь? Рисуешь? Архитектор, поди? — Картограф, — улыбнулся Элиас. — Работа у меня такая — старые крепости описывать. — Картограф, значит... — Женщина, которую звали Агнессой, задумалась. — А ты... ты бы не мог?.. Я заплачу, у меня немного, но... — Что сделать? — насторожился Элиас. — Зайди внутрь, — выпалила она, и в её глазах мелькнула такая отчаянная надежда, что у картографа сжалось сердце. — Недалеко. Только в ту часть, где конюшни были. Говорят, они не в главном зале, они внизу, в цоколе. Может, душа его там... мается. Положи ему хлебца. Свечку поставь. Если не побрезгуешь. Элиас замялся. С одной стороны — работа. С другой — это была просьба живого человека, оплакивающего сына больше двадцати лет. А с третьей — внутри этого разговора всё время звучала музыка, которую Ханс обещал в Тонкие ночи, и страх Магды, и глаза Агнессы... — Сегодня уже поздно, — сказал он, глядя на небо, начинающее розоветь. — Но завтра... завтра я мог бы попробовать. Если найду вход в нижние помещения. Агнесса вдруг быстро перекрестила его, заставив Элиаса слегка отшатнуться. — Спаси тебя Господь, добрый человек. А вход... ты через левое крыло, там, где башня покосилась. Была там дверь для прислуги. Если не завалило — пройдёшь. Она сунула ему в руку мешочек с хлебом и свечой и быстро зашагала обратно, будто боясь, что он передумает. Элиас остался сидеть на камне, глядя то на зажатый в пальцах холст, то на мрачный силуэт замка, уже тронутый багрянцем заката. **— Конюх, — прошептал он одними губами. — Звали-то тебя как, парень?** Ответа, конечно, не было. Только ветер, поднявшийся с наступлением сумерек, донёс до него едва уловимый звук — то ли скрип несмазанной петли, то ли тихое лошадиное ржание откуда-то из-под земли. --- В трактир он вернулся затемно. Магда, увидев его задумчивое лицо, ничего не спрашивала, только кивнула на остывший ужин и ушла на кухню греметь посудой. Зато Ханс сидел на своём обычном месте и, едва Элиас сел за стол, перебрался поближе, постучав трубкой о край столешницы. — Агнессу встретил? — спросил он без предисловий. — Видел я вас от леса. О чём просила? — Просила сыну помянуть, — не стал скрывать Элиас. — В конюшнях. Если туда можно зайти. Ханс долго молчал, раскуривая погасшую трубку, и наконец произнёс: — Можно. Только ты, парень, вот что запомни. В Блэкстоуне всякое бывало. И до того бала, и после. Граф тот... Аларик... он не просто так бал устроил. Он вообще странный был. Любил одиночество, книги старые, карты звёздные. Говорят, в башне своей обсерваторию устроил, звёзды считал. — Старик затянулся. — А ещё говорят, что невесту он ту не очень-то и хотел. Сватали, богатство, земли... А сам он, может, и не рад был. Вот и вышло, что бал стал для всех последним. — Вы думаете, он сам это сделал? — тихо спросил Элиас. — Не знаю, — честно ответил Ханс. — Никто не знает. Я одно тебе скажу: если пойдёшь внутрь, слушай не ушами. Слушай нутром. Если холодно станет и тоскливо — уходи. Не жди, пока позовут. — Позовут? — А то. Место живое, — старик постучал себя по груди. — Особенно для таких, как ты. Кто не просто камни считает, а истории ищет. Оно таких чует. И заманивает. Элиас хотел возразить, сказать, что он человек рациональный, но вспомнил звук, похожий на ржание, и осекся. Ночью ему снились лошади. Много лошадей, спокойных, тихих, стоящих в стойлах и смотрящих на него умными, печальными глазами. А в глубине конюшни, в темноте, кто-то тихо насвистывал старинную мелодию, которую Элиас никогда раньше не слышал, но которая показалась ему смутно знакомой. Проснулся он с первым лучом солнца, решительный и собранный. Сегодня он сделает то, что обещал Агнессе. А заодно, может быть, найдёт те самые конюшни, чтобы потом внести их в план как отдельную хозяйственную постройку. И только собирая рюкзак, он вдруг поймал себя на мысли, что вчера, засыпая, не надеялся на тихую, спокойную прогулку по руинам. Он надеялся на чудо. Или на встречу.