Белыми нитками шито

      На Санчезе нет ни чужого запаха, ни следов, тщательно спрятанных под одеждой с высоким горлом — в квартире и в простой майке, и без неё ходить не постесняется, — домой он всегда возвращается вовремя, если не успевает — предупреждает.       Санчез — идеальный партнёр по всем параметрам: и добрый, и щедрый, и понимающий, и ответственный, приятной наружности и получающий немалый доход.       И Новикони спокойно закрывает в его объятиях глаза по ночам, часто готовит для них завтраки и ужины, подкидывает идеи для совместного досуга и всеми силами работает над их отношениями, выводя на диалог в критических ситуациях.       Верхушка айсберга, иллюзия для окружающих. Как и для самого Санчеза, ставшего её зачинателем и заложником.       У него на одежде нет странных волос, не подходящих по цвету, он не улыбается невпопад, глядя в телефон, всегда откладывает его, когда приходит Новикони, обращая на неё безраздельное внимание, не имеет сомнительно подписанных номеров в списке контактов, ничего, собственно, не таит.       Только Санчез приподнимает уголок губ, не сводя глаз с Барсиголда — прекрасного товарища, с которым те знакомы вовсе не первый год: он и был первым, кому оказалась представлена Новикони, — на любой их встрече, по-особенному как-то смотрит, Эбони раз подтрунивала над этим втихаря, зовёт друга на каждое мероприятие для «близких», неизменно садясь рядом, плечом к плечу, без излишнего подтекста по нему хлопая, держа Новикони, расположившуюся с противоположной стороны, за руку, на его сообщения отвечает по первому звуку уведомления, хмурится лишь для вида, когда тот его неуложенные волосы ерошит. Подарку, сделанному Барси, — наручным часам, от цены которых в своё время челюсть только у мёртвого не отвисла, — радуется безмерно, — всем уши прожужжал об этом, — чуть ли не на руки поднимает, пока тот его останавливает медвежьими объятиями, восклицая: «Отпусти, дурачьё, раздавлю!»       Новикони знает, что такое дружба, оттого виду не подаёт. И всё-таки нельзя сказать, что она замечала у Санчеза особую любовь к украшениям.       Тот приезжает к другу по первому же зову, бросая все дела.       Тогда Барси расстаётся с девушкой, и Новикони что-то тревожное, сосущее под ложечкой, мелкими назойливыми букашками по телу бегущее, подсказывает, что до конца их с Санчезом отношений уже начался отсчёт.       Будь он хоть на каплю умнее.       У Санчеза красноватые глаза, костяшки на одной из рук повреждённые и пакет из алкомаркета в руках. Новикони бы спросила, что случилось, уже заботливо обрабатывая травмированную кожу, да необходимости в этом не оказывается:       — Он сказал, что чувствует ко мне что-то вовсе не дружеское, — на пол оседает безвольно, перед собой неосмысленно глядя. Часы на руке тикают. У тех, что обычно на Барси, лишь камни другие. — В смысле…       Новикони с ним рядом садится, в успокаивающие объятия, словно в кокон, от опасного мира защищающий, кутает, на ухо шепчет:       — Ты в порядке? Вы подрались из-за этого? — отстраняясь, кивает на тыльную сторону одной из ладоней.       А у Санчеза, видно, только от одной мысли об этом всё внутри переворачивается. Очевидно:       — Что?.. А, ты об этом… — на руку свою глядит так, словно впервые видит, костяшки трёт, лицо в болезненной гримасе искажая. — Нет… — и дальше признаётся тише, не иначе как стыдясь: — Разбил, когда ударил о стену. Всё хорошо, не волнуйся, — резко приходит в себя, меняя мимику на строго противоположную. Слабо улыбается. Новикони, поднимаясь вслед за ним, руки на груди складывает и голову вбок склоняет настороженно. — Прости, вообще, что я так, со входа прямо, всё, как на духу выдал. Мне не стоило тебе о таком рассказывать, — затылок чешет неловко, после из пакета бутылку вина выуживает: — Будешь?       Она из его рук алкоголь выхватывает, на обувницу ставя, ближе подходит, пальцами чужие плечи сжимая:       — Не суетись, — заставляя пакет на пол поставить, ладони оглаживает, — всё в порядке, Санчез. Я доверяю тебе, — копирует улыбку, саму же тошнит неконтролируемо.       — Что ты чувствуешь к нему? — Санчез, напившись, петь начинает до невозможного комично, и она, чтобы от смеха в нечестном бою не погибнуть, отходит к стене, на которую столь удачно Барси, без дамы своего сердца пришедший, оперся.       — М? — взгляд от к барной стойке идущего друга отрывает, озираясь; ненарочно пойман с поличным. — В чём суть вопроса?       — Твои чувства к Санчезу. Ты так смотришь на него, — общая привычка. — Вы лишь друзья? — Новикони эта правда дороже сомнений в отсутствии ревности у себя: докопаться уже хочется непомерно — вдруг тревога не была ложной?       Барси брови к носу сводит, и уловить его чувства тяжело: что-то среднее между удивлением, раздражением и обидой. Что, если обвинения не имели никакого подкрепления?       — Снимите его кто-нибудь оттуда уже! А то и барную стойку проломит! — полупьяно хохочет Гельмо, обхватив за туловище Рунека, упрямо лезущего туда же, чтобы одиночное выступление с одним из треков Моргенштерна превратить в дуэтное исполнение.       А Новикони даже голову повернуть не успевает, как Барси, сквозь толпу молниеносно продравшись, оказывается весьма кстати рядом, ловя падающего Санчеза прямо на руки. Санчеза, товарища за шею обхватившего и умопомрачительные в своей экспрессивности комплименты выдающего.       Новикони на Гельмо, это зрелище с ухмылкой созерцающего, взор задерживает.       Располагаются в гостиной: она — в пижаме и с фужером, вином наполненным, ногу на ногу закинувшая, голову на чужое плечо положившая, едва не засыпающая: ждала, пока Санчез вернётся, он — с бокалом в руках, где словно вина плещется: с такой горечью выпивает залпом, кашляет, голову от неё отворачивая и рукой рот прикрывающего.       — Извини, — неловкое, несвойственное ему. Напряжение не спадает. Новикони будто плавно подводят к тому, что произошло нечто скверное.       — Если ты хочешь рассказать о чём-то, — макушкой о шею трётся, волосами щекоча, — ты всегда можешь это сделать, помнишь? — не врёт ни секунды, всегда одно и то же говорила, медленно, постепенно к душе его подбираясь. Только ради того, чтобы лучше понять.       Она тратила годы на то, что у Барси получалось за считанные секунды.       — Отвратительно нервозный, — Санчез очень удачно ретировался в уборную, оставив их говорить тет-а-тет, и хитрый план, на удивление, срабатывает. Но не так, наверное, как задумывалось.       Новикони молчит, без слов давая понять, что ждёт объяснений. Неизвестно, что именно заставило Барси развязать язык, только слова его в память врезаются намертво:       — Он много говорил о тебе, и теперь я понимаю, что не просто так. Однако даже уверенность во мне и в тебе, очевидно, не внушает веры в то, что мы поладим, — хмыкает, а после внимательно на неё смотрит, — но ведь никто из нас не станет расстраивать его? — прищуривается. Так же он смотрел на Новикони в первые секунды знакомства, пока Санчез их представлять друг другу не начал. Затем улыбается лучезарно: — Ты чего такая напряжённая? — цыкает: — Не парься сильно, тебя уже мы все заочно полюбили, так он нахваливал всюду. И вашу историю знакомства…       — А это уже лишнее, — вернувшийся Санчез рот ему закрывает. — Что вы, наболтались уже? — Барси, мимолётный взгляд на неё бросая, нечто в духе: «конечно, всегда приятно поговорить с умным человеком. Тебе там больше никуда не нужно?» выдаёт, пробивая на поток иронии в ответ и смех. Только у Новикони он выходит вымученным.       Быть может, моментами Барси её ненавидел.       — Прости. Просто это выбило меня из колеи.       Третий раз за последние полчаса.       У Санчеза сердце надвое, и Новикони чутко изменения в нём ощущает, думает, что успела изучить за годы общения, перетёкшего в отношения. Он извиняется страшно, в ночь срываясь лишь ради того, чтобы Барси поддержать, их свидание прерывая, ей обещает ещё десяток таких же, если не лучше. Она в глазах напротив искреннее сожаление видит. Видит, что Санчез любит её.       Наверное, так же, как любит и Барси, может, чуточку меньше.       Она знает точно: никто ей не изменял, Санчез иррационально себя виновным чувствует лишь оттого, что и разум, и сердце, пойдя против него, на слова Барси точно отозвались.       В своих метаниях, в лабиринтах ложных чувств Санчез выглядит жалко — давно потерявшийся путник, что, видя спасительный свет в конце одного из бесчисленных коридоров, вопреки всему идёт в обратную сторону.       Новикони позволит ему не мучиться — решит за двоих, метко, с первого раза, остро наточенными ножницами перережет истончающуюся нить связи между ними.       Ведь Новикони, кроме того, — любящая девушка, совершенно верная, она Санчеза, несомненно, просит и поймёт.       В чужих руках в квартире в противоположной части города сделать это как никогда легко. Контакт, подписанный как «Любимый», безвозвратно удаляется. От неизвестного номера приходит короткое: «Спасибо».