Сквозь огненные стернии

      Блум не помнила, как он ушёл.       Вообще. Ни звука шагов, ни хлопка телепортации, ни слова на прощание. Только тишина — та, что навалилась после того, как воздух перестал вибрировать его присутствием.       Она лежала неподвижно, глядя в потолок, и ждала. Чего — она не знала. Что он вернётся? Что это был сон? Что утро наступит и сотрёт всё, что произошло несколько часов назад?       Солнце за окном стояло уже низко. Вечер. Она лежала в своей постели, на свежих простынях, которые пару часов назад были смяты в его руках, и пыталась вспомнить, как дышат нормальные люди.       Она села.       Простыня сползла, обнажив плечи, и она дёрнулась, натягивая её до подбородка. И движение отозвалось болью в запястьях — тупой, ноющей. Она опустила глаза и обратила внимание на те самые красные полосы. Тонкие, как браслеты. Следы от металла, которого больше нет.       Она не помнила, когда он снял оковы.       Не помнила, когда он ушёл.       Не помнила, когда уснула.       Помнила только его руки. Его губы. Его голос, низкий и хриплый, обжигающий ухо:       «Я ещё не закончил».       Блум зажмурилась. Не думать. Не вспоминать. Не чувствовать.       Она спустила ноги с кровати и едва не упала — колени подогнулись, мышцы ныли, между бёдер саднило. Пришлось ухватиться за спинку, переждать, пока перестанет кружиться голова.       «Ты моя».       — Замолчи, — прошептала она в пустоту.       Голос в голове, конечно, не замолчал.       Она убирала комнату долго, почти одержимо.       Сменила простыни — скомкала старые, засунула в корзину, подальше, чтобы не видеть, не думать, не вдыхать запах, который въелся в ткань. Подняла с пола сорочку, замерла на секунду, глядя на тонкий шёлк, и бросила следом. Заправила кровать. Расправила каждую складку. Поправила подушку.       Поставила книгу на полку. Ту самую, что он дал в библиотеке. Ту, что она, идиотка, держала на столе, как будто это был не трофей врага, а... А что?       Пальцы замерли на корешке.       «Вся эта ситуация… заставила меня по-новому посмотреть на первые главы».       Он сказал это тогда — в библиотеке, протягивая ей книгу. Не насмехался. Не угрожал. Просто... смотрел. Будто ждал, что она поймёт что-то, чего он сам не мог выразить словами. И тут же она отдёрнула руку.       В какой-то момент в коридоре послышались шаги. Голоса — Флора, Муза, смех Стеллы. Прошли мимо. Дверь не открыли.       Блум выдохнула.       Никто не знает. Ей не нужно ничего объяснять. Не нужно врать. Не нужно признаваться. Можно просто стоять здесь, в тишине, и делать вид, что ничего не было.       Она повернулась к зеркалу.       Из стекла на неё смотрела девушка с рыжими волосами, распущенными, спутанными, падающими на плечи живым огнём. Глаза — огромные, тёмные, с припухшими от слёз веками. Губы — прикушенные, чуть припухшие.       «Ты моя».       Она смотрела на своё отражение и думала: кто эта девушка?       Та, что кричала подругам: «Он маньяк, сталкер, эгоист!»       Та, что шептала его имя во сне.       Та, что не оттолкнула его сегодня.       Та, что ответила.       — Я не знаю тебя, — прошептала Блум своему отражению. — Я не знаю, кто ты.       Отражение молчало.       Принцесса провела пальцами по зеркальной глади — там, где месяц назад ей мерещилась его тень. Тогда она испугалась. Тогда она ещё верила, что это просто наваждение, просто страх, просто ошибка, которую можно исправить, если достаточно сильно ненавидеть.       Внутри — пустота. Не облегчение, не стыд, не раскаяние. Просто — тишина. И в этой тишине, на самом дне, что-то тёплое, живое, пульсирующее.       Она не жалела.       Не о поцелуях. Не о книге. Не о сегодняшнем дне.       Она жалела только о том, что не понимала себя раньше.       Отражение смотрело на неё спокойно. Без стыда. Без ужаса.       — Это неправильно, — сказала она вслух. — Всё это. Ты — фея. Он — демон. Ты должна его ненавидеть. Ты должна бороться. Ты не должна...       Она замолчала.       Потому что «должна» и «чувствую» — это разные вселенные. И она застряла где-то между ними, в пустоте, где нет правил, нет ориентиров, нет карты.       Но есть он.       Его голос. Его руки. Его взгляд, который сегодня был совсем другим — не собственническим, не оценивающим, не холодным.       Она вспомнила, как он накрыл её ладони своими. Как пламя, вырвавшееся из неё в миг оргазма, послушно улеглось под его пальцами. И как коснулся её виска перед тем, как исчезнуть.       Легко. Почти невесомо.       Зачем ты это сделал?       Она не знала.       Она знала только, что он ушёл. Не потому что получил своё. Не потому что ему стало скучно. Он ушёл — и оставил её одну.       И это было страшнее, чем любая его одержимость.       Фея села на край кровати, обхватила плечи руками. В комнате было тепло, но ей вдруг стало холодно — той глубокой, внутренней стужей, которую не мог прогреть даже огонь Дракона.       Он не должен был уходить.       Не так. Не молча. Не оставляя после себя только эти следы на запястьях. Она должна была проснуться — и снова вцепиться ему в грудь. Кричать, бить, выцарапывать ответы.       Зачем ты это сделал? Что я для тебя? Ты хоть понимаешь, что теперь со мной будет?       Но она уснула. А он ушёл.       И теперь все вопросы остались внутри, невысказанные, неотправленные, гниющие под рёбрами.       Что ты чувствуешь ко мне?       Она не знала, хочет ли слышать ответ.       Потому что если он скажет «ничего» — это раздавит её. А если скажет «всё» — она не сможет с этим жить.       Первые три дня Валтор пытался убедить себя, что ничего не изменилось.       Артефакты ждали своего часа на алтарях. Снова. Трикс докладывали о перемещениях войск. Карта Магикса, расстеленная на каменном столе, пестрела флажками будущих захватов — Красный Фонтан, Облачная башня, Алфея.       Всё было на своих местах.       Кроме него.       Валтор сидел в тронном кресле, уставившись в пустоту, и не слышал ни слова из доклада Айси. Её голос струился где-то на периферии сознания — ровный, холодный, деловой.       — …северный сектор готов, южный требует усиления. Если мы начнём через неделю…       — Через неделю, — повторил он. — Хорошо.       Она замолчала. Смотрела на него долгим, тяжёлым взглядом, в котором копилось то самое выражение, которое он ненавидел больше всего.       Не страх. Не покорность.       Жалость.       — Валтор, — тихо сказала она. — Ты вообще слушаешь?       — Я сказал — хорошо, — отрезал он. — Выполняй.       Айси стиснула зубы. Развернулась и вышла, чеканя шаг.       Тишина сомкнулась за её спиной, густая и липкая, как смола.       Валтор смотрел на карту. Флажки на Магиксу — пять штук, по одному на каждую из Винкс — вдруг показались ему нелепыми, детскими. Он протянул руку и одним движением смел их все на пол. И маленькие цветные значки разлетелись по каменным плитам.       Он даже не посмотрел, куда они упали.       Пусто.       Всё вокруг было пусто. Зал, карта, артефакты — всё потеряло смысл. Он пытался уцепиться за привычное, за то, что годами составляло смысл его существования, но мысли то и дело сворачивали не туда, утыкались в воспоминания, от которых не получалось избавиться.       Её лицо, когда она смотрела на него перед тем, как уснуть. Её дыхание, ровное и тёплое. Её пальцы, расслабленно лежащие на его груди.       Он сжал подлокотник трона так, что камень пошёл трещинами.       На пятый день он попытался заняться тем, что всегда помогало — магией. В лаборатории пылились забытые эксперименты. Зелья, кристаллы, древние фолианты, в которых он искал ответы веками. Он открыл один наугад — «Эфирные субстанции и их взаимодействие с первостихиями» — и уставился в знакомые строки. Сотни лет назад он написал половину этого трактата собственноручно.       Буквы расплывались.       Он видел не текст. Он видел её лицо в обрамлении разметавшихся по подушке волос. Слышал не шорох страниц — её дыхание, ровное и спокойное, когда она наконец провалилась в сон.       Валтор резко захлопнул книгу.       — Идиотка, — прошептал он в пустоту.       На седьмой день он перестал притворяться.       Связь — та самая, тонкая, пульсирующая нить, протянувшаяся от его груди к её, — никуда не исчезла. Она вибрировала постоянно, на самой границе восприятия, как ноющая боль в давно сломанной кости.       Он мог бы её заблокировать. Знал как. Но не хотел.       И этот факт пугал его больше, чем любое заклинание, любая битва, любой враг, когда-либо стоявший на его пути.       Он чувствовал её. Всё время.       Её страх — когда ночью она просыпалась от кошмаров и долго лежала, глядя в потолок. Её боль — когда она пыталась вызвать пламя, а оно вырывалось из-под контроля, обжигая пальцы. Её тоску — когда она стояла у окна и смотрела в темноту, будто ждала кого-то.       Его.       Он сжимал подлокотники трона так, что камень трескался, и приказывал себе не думать.       — Ты снова за этим, — голос Айси прозвучал за спиной без предупреждения.       Он не обернулся.       — У тебя плохая привычка входить без стука.       — У тебя плохая привычка пялиться в пустоту, — парировала она. — Шар сломан уже две недели, но ты всё равно смотришь в ту сторону. Как будто ждёшь, что картинка появится сама.       Валтор молчал.       — Эта фея... тебя сломала, — тихо сказала Айси. — Ты это понимаешь?       — Выйди.       — Валтор…       — Выйди.       Она вышла.       Он остался сидеть в темноте, глядя на пустой постамент, где раньше стоял магический шар. И впервые за тысячу лет не знал, чего хочет... Кроме неё.       Три недели.       Блум научилась улыбаться по расписанию. Утром — Стелле, за завтраком — Музе и Лейле, на тренировках — Текне и инструкторам. Вечером — Флоре, которая смотрела на неё с той особенной, растительной тревогой и молчала.       Всё было как раньше.       Если не считать того, что она перестала чувствовать вкус еды. Перестала видеть сны. Перестала узнавать себя в зеркале.       Энчантикс не слушался.       Она пыталась тренироваться тайком — уходила на дальнюю поляну, вызывала пламя, пыталась удержать его в узде. Оно вырывалось. Синие зарницы прожигали воздух, оставляли на траве чёрные, обугленные пятна. А иногда — просто гасло. Без причины. Без предупреждения.       Она смотрела на свои пустые ладони и чувствовала, как внутри разливается липкая, тошнотворная пустота.       Он говорил: ты ждёшь меня.       И он был прав.       Она ненавидела его за эту правду. И себя — за то, что не могла её опровергнуть.       Ночи были самыми тяжёлыми.       Блум лежала в темноте, глядя в потолок, и прислушивалась к тишине. За цветастой ширмой ровно дышала Флора. Где-то далеко ухали ночные птицы. Магические фонари за окном гасли один за другим.       В груди пульсировал чужой ритм.       Она не знала, спит он или нет. Чувствует ли её так же, как она его. Думает ли о ней.       Наверное, нет. У него есть планы, завоевания, артефакты. Я для него — всего лишь источник силы. Неудавшийся эксперимент.       Тогда почему ты не можешь забыть его взгляд?       — Блум, — прошептали из-за ширмы.       Она вздрогнула.       — Ты говорила во сне, — тихо сказала Флора.       Тишина.       — Тебе приснился кошмар?       Блум долго молчала.       — Да, — ответила она наконец. — Кошмар.       Флора не переспросила. Только вздохнула — едва слышно, будто боялась разбудить чужую боль.       А Блум снова уставилась в потолок.       Месяц тишины разбился о её ладони.       Блум стояла посредине тренировочной поляны — той самой, где они когда-то отрабатывали боевые заклинания с подругами. Теперь здесь не было никого. Только выжженная земля, пепел и она.       Она пыталась каждый день.       Вызывала пламя — оно вспыхивало, слишком яркое, слишком горячее. Пыталась удержать — оно рвалось из рук, как дикий зверь, забывший хозяина. Пыталась погасить — не гасилось.       Но сегодня... было хуже.       Она закрыла глаза, выдохнула, потянулась внутрь себя — туда, где должна была пульсировать ровная, спокойная сила нового Энчантикса. И вместо этого наткнулась на пустоту.       Нет. Только не сейчас.       Она сжала кулаки, заставляя пламя вспыхнуть. Оно откликнулось — но не её огнём, а чужим, ледяным, рваным. Синие зарницы побежали по пальцам, обжигая кожу.       Контроль, Блум. Я должна контролировать.       Воспоминание ударило без предупреждения.       Его руки, накрывающие её ладони. Холод, вливающийся в вены, гасящий пожар изнутри. Его голос: «Идиотка. Только ты могла умереть, чтобы стать сильнее».       «Ты ждёшь меня?».       — НЕТ!       Она распахнула глаза — и мир взорвался.       Пламя вырвалось из неё не потоком — волной. Слепой, всепоглощающий жар ударил во все стороны, испепеляя траву, плавя воздух, разрывая тишину диким, животным рёвом. Она пыталась остановиться — не могла. Руки горели, грудь горела, лёгкие наполнились дымом. Ладони накрыли лицо, а коленки коснулись горячей земли.       Давай Блум. Пожалуйста. Давай!       И вдруг кто-то позади накрыл её плечо. Сильной, холодной, жёсткой ладонью.       — Уходи, — прохрипела принцесса. — Я сказала, справлюсь сама.       — С меня хватит, — твёрдо ответил Валтор.       Он обошёл её тело и сел напротив. Медленно, почти не касаясь, взял её руки в свои. Холод хлынул в ладони — не агрессивный, не подавляющий. Мягкий, ровный, успокаивающий. Он не душил её пламя — он обволакивал его, убаюкивал, гасил уголёк за угольком.       Блум смотрела на их сплетённые ладони и не могла дышать.       — Зачем? — прошептала она и резким рывком встала. — Зачем ты приходишь каждый раз?!       Он встал за ней, но изучающе молчал.       — Ты мог бы дать мне умереть, — в небесных глазах вдруг застыла вода.       — Мог, — согласился он. — Но я сам решу, что мне с тобой делать.       Последние язычки пламени погасли. Вокруг них осталось только кольцо чёрной, дымящейся земли.       — Уходи, — теперь это звучало не как приказ, а как молитва.       Он пристально смотрел ей в глаза и медленно, лениво покачал головой. Слишком близко. Слишком долго.       Она ударила первой.       Кулак врезался в его грудь — без магии, без силы, просто отчаяние, вырвавшееся наружу. Он даже не пошатнулся.       — Уходи!.. — выдохнула она. — Из-за тебя! Всё из-за тебя!       Второй удар — он перехватил её запястье.       Третий — прижал её к стволу обгоревшего дерева.       — Хватит, — тихо сказал он. — Ты мне надоедаешь.       Она замерла.       Его лицо было в сантиметре от её. Она видела трещинки в его ледяной броне — не магической, настоящей. Усталость. Боль. И что-то ещё, чему она боялась дать имя.       — Ты чудовище, — прошептала она.       — Но ты всё равно здесь, милая.       Она не помнила, кто двинулся первым. Кажется, они оба.       Поцелуй не был нежным. Не был мягким. Это была битва — яростная, отчаянная, честная. Его пальцы впились в её волосы, она вцепилась в его плащ, притягивая ближе — ещё ближе, чтобы стереть последние миллиметры между ненавистью и этим проклятым, невыносимым притяжением.       Он целовал её так, будто она была воздухом, а он тонул все эти тридцать дней тишины. Она отвечала так, будто он был огнём, а она замерзала. Дерево скрипнуло у её спины. Его ладонь скользнула под голубое платье, обжигая холодом разгорячённую кожу. Она выгнулась навстречу, зарываясь пальцами в его волосы.       — Ненавижу тебя, — выдохнула она ему в губы.       — Я знаю, — выдохнул он в ответ.       Земля под ними была горячей. Пепел ещё дымился. Где-то далеко кричали птицы, а здесь, в кольце выжженной травы, не осталось ничего, кроме них.       Он не дал ей опомниться.       В этот раз всё было иначе — не та осторожная, почти робкая нежность первой ночи. Он набросился на неё, будто с цепи сорвался, будто тридцать дней тишины выжгли в нём последние остатки терпения.       Его пальцы впились в её бёдра, собственнические, жадные, не оставляющие сомнений — моя. Он не гладил, не запоминал. Он брал. Метил. Утверждал право, которое она ни разу ему не давала, но которое он уже считал своим.       Она задыхалась.       От его напора, от его жадности, от того, как быстро он находил все болевые точки — не чтобы сделать больно, чтобы заставить её забыть, как дышать без него.       Она впивалась ногтями в его плечи, оставляя багровые полосы на бледной коже, чтобы он чувствовал её так же остро, как она чувствовала его.       Это было не нежно. Это было честно.       А когда всё закончилось, он лёг на спину и замер. Дышал тяжело, рвано, будто только что пробежал сотню километров.       — Ты… — прошептала она. — Ненормальный.       — Да, — выдохнул он. — Только не смей придумывать, что тебе не нравится.       Когда всё кончилось, они лежали на пепле, глядя в серое, затянутое дымом небо. Принцесса думала о том, что месяц назад умерла бы от одной мысли, что окажется с ним вот так. Сейчас она просто лежала и слушала его дыхание.       — Ты не ешь, — сказал он в тишину.       Она закрыла глаза.       — Мне это надоело. Я серьёзно.       Где-то далеко, на краю поляны, загорелся первый вечерний фонарь. Скоро подруги начнут её искать. Скоро ей придётся вернуться в Алфею, надеть маску нормальности и делать вид, что этот день не случился.       Но сейчас — только сейчас — она позволяла себе просто дышать.       Рядом с ним.       — Если ты исчезнешь снова, — тихо сказала она, — я тебя убью.       На его лице мелькнула тень прежней усмешки. Он не ответил. Пепел медленно оседал на их сплетённые руки, и Блум вдруг поняла: она больше не чувствует пустоты.       Только холод.       И тепло.       Эта встреча стала отправной точкой.       Это превратилось в цикл. Их встречи не имели расписания. Иногда — раз в три дня. Иногда — дважды за ночь. Иногда она злилась на него за то, что он появился, когда она не звала. Иногда — за то, что заставлял ждать.       Он никогда не извинялся. Никогда не объяснял. Просто приходил — каждый раз, когда её пламя начинало сбоить, когда пустота в груди становилась невыносимой, когда она готова была кричать от отчаяния.       И каждый раз уходил.       Но перед уходом он всегда задерживался на секунду дольше, чем требовалось. Смотрел на неё так, будто запоминал. Касался её пальцев — мимолётно, почти невесомо.       Она пыталась убежать.       Не от него — от себя. От того, как её сердце начинало биться быстрее, когда вечерние тени удлинялись, а магические фонари за окном зажигались один за другим. От того, как она ловила себя на мысли, что считает часы до темноты.       Очередная бессонная ночь. Когда счёт овец перевалил за тысячу, а ровное дыхание Флоры за цветастой ширмой начало казаться насмешкой, Блум сдалась.       Она села на кровати, спустив босые ноги на пол. Холодное дерево обожгло ступни, возвращая в реальность — ту самую, где она уже не помнила, когда в последний раз спала больше трёх часов подряд. Устало провела ладонями по лицу, словно пытаясь стереть с него тени, которые и так никто не видел в темноте. Глубокий выдох — и она поднялась, бесшумно ступая к двери.       Тёмные коридоры Алфеи за последние недели стали ей почти родными. Она знала, где какая половица скрипнет, где магический светильник мигает, где тени сгущаются особенно густо. Маршрут давно превратился в ритуал: комната, коридор, балкон, ночное небо и его безмолвное обещание покоя.       Но сегодня, не дойдя до балкона, Блум замерла.       Что-то изменилось в воздухе. Невесомое, едва уловимое — но оно было. Присутствие. Чужое. Знакомое до дрожи.       Она резко обернулась на едва слышный шорох и едва не вскрикнула — но коридор был пуст. Только пляшущие тени от магических светильников и её собственное, слишком громкое сердцебиение.       Дрожь пробежала по коже, оставляя за собой мурашки. Блум быстро зашагала вперёд, к спасительной ручке балконной двери. Бледная ладонь уже потянулась к холодному металлу, когда чьи-то руки — крепкие, стальные, неумолимые — мёртвой хваткой обхватили её за талию и рванули назад.       Она не успела даже вскрикнуть.       В следующее мгновение её спина с глухим стуком встретилась с каменной стеной, но это была не та стена, не тот коридор. Воздух вокруг изменился — стал гуще, тяжелее, пропитанный запахом старой кожи, магических чернил и чего-то ещё, древесного, терпкого, чужого.       Тишину заполнили прерывистые вздохи.       Его губы коснулись её шеи — медленно, собственнически, спускаясь всё ниже, оставляя за собой дорожку из ледяных мурашек на горячей коже. Её тонкие пальцы сами собой впились в его светлые волосы, притягивая ближе, прежде чем разум успел вмешаться.       Но когда она наконец смогла разлепить веки и осмотреться, ужас ледяной волной окатил позвоночник.       — Стой, где мы? — шёпотом выдохнула она, пытаясь отстраниться, упереться ладонями в его грудь.       В темноте проступали очертания незнакомого места. Массивный стол из тёмного дерева, покрытый резьбой и свитками, занимал центр комнаты. Перед ним, словно на троне, возвышалось кресло с высокой спинкой, инкрустированное тускло мерцающими камнями. А сбоку, резко контрастируя с мрачной тяжёлой мебелью, белела кровать с идеально заправленным постельным бельём. Единственное светлое пятно в этой тёмной, давящей комнате.       — Это моя спальня, — оторвавшись от её кожи, прошептал Валтор прямо в губы. Голос его был низким, бархатным, но в нём звенела сталь, не терпящая возражений.       — Нет-нет, стой. Мне нужно в Алф… — голос сорвался, превратившись в испуганный писк, когда его ладонь — холодная, жёсткая — зажала ей рот.       Валтор сравнялся с ней взглядом — так близко, что его глаза, две бездонные ледяные пропасти, затмили собой весь мир. Он медленно наклонился к её уху, и его дыхание обжигающе прошлось по нежной коже, вызывая новую волну мурашек.       — Ты вернёшься в Алфею, милая, но позже, — прошептал он, и в этом шёпоте слышалась хищная, довольная улыбка.       Его пальцы, не спрашивая разрешения, скользнули вниз по её спине, обводя каждый позвонок, и, добравшись до цели, сильно сжали ягодицу. Сдавленный, приглушённый его ладонью взвизг вырвался из её горла. На его лице расцвела довольная, наглая, торжествующая ухмылка.       Той же рукой, не выпуская её, он резко, собственнически притянул фею за талию. Рванул на себя, лишая равновесия.       Она и охнуть не успела, как уже летела спиной вниз, на ту самую белую кровать. Пружины мягко прогнулись под её весом. А в следующее мгновение его руки уже приподняли её правую ногу, и его губы — горячие, жадные, невыносимо сладкие — принялись расцеловывать внутреннюю поверхность бедра, поднимаясь всё выше, оставляя за собой влажный, обжигающий след.       Её пальцы, повинуясь древнему, инстинктивному зову, сами потянулись к его светлой макушке, зарылись в волосы, притягивая ближе. Но запястья тут же перехватила его железная ладонь, припечатывая их к кровати по обе стороны от её головы.       — Не так быстро, — прошептал он, на мгновение отрываясь от своей сладкой пытки. Его глаза горели в темноте диким, первобытным огнём. — Я сам решу, когда тебе будет достаточно.       Она хотела возразить, хотела вырваться, сказать что-то колкое, что-то, что вернуло бы ей контроль. Но его губы снова нашли её, и все мысли, все слова, все возражения утонули в этом поцелуе — глубоком, властном, не оставляющем места для сомнений.       В этом поцелуе был весь Валтор. Его голод. Его одержимость. Его проклятая, невыносимая, всепоглощающая нежность, которую он умел показывать только так — беря, подчиняя, заставляя её задыхаться.       Блум выгнулась под ним, чувствуя, как его пальцы, наконец отпустившие её запястья, скользят по её телу, сминая тонкую ткань ночной сорочки, находя обжигающе-горячую кожу. Она кусала губы, чтобы не застонать в голос — слишком громко, слишком откровенно. Но он, казалось, слышал даже её мысли.       — Не смей сдерживаться, — приказал он, впиваясь поцелуем в ложбинку между ключиц. — Здесь только мы.       — Я… — выдохнула она, но договорить не смогла.       Потому что быть собой в его руках означало потерять контроль окончательно и бесповоротно. И в этот момент, в этой тёмной спальне, пропитанной его запахом и его властью, она была готова на это.       Его пальцы скользнули под тонкую ткань её ночной сорочки, и она, наконец, позволила себе застонать — тихо, отчаянно, жалобно.       — Валтор…       — Тсс, — прошептал он, целуя её в уголок губ. — Я здесь. Я всегда здесь.       И ночь сомкнулась над ними, стирая границы между сном и явью, между ненавистью и этим проклятым, сладким, невыносимым притяжением.       Это становилось привычкой. Опасной. Разъедающей.       Словно невидимая нить, протянутая между ними, пульсировала теперь постоянно — на грани восприятия, на грани сна и яви. Она просыпалась по ночам, чувствуя его дыхание на своей шее, хотя рядом была только тишина пустой комнаты. Он находил её взглядом в любой толпе, даже когда между ними были километры и магические барьеры. Их встречи не имели расписания. Иногда — раз в три дня. Иногда — дважды за ночь.       Иногда она злилась на него за то, что он появился, когда она не звала. Иногда — за то, что заставлял ждать.       Он никогда не извинялся. Никогда не объяснял. Просто приходил — каждый раз, когда её пламя начинало сбоить, когда пустота в груди становилась невыносимой, когда она готова была кричать от отчаяния. И каждый раз уходил на рассвете, оставляя после себя только смятые простыни и запах озона, въевшийся в подушку.       Она перестала спрашивать. Перестала искать смысл. Просто жила от встречи до встречи, считая часы, ненавидя себя за этот счёт и ничего не в силах с этим поделать.       Снова. Библиотека. Тёмный угол между стеллажами, куда никто не заходил. Он ждал её там, опершись плечом о корешок древнего фолианта.       — Ты следил за мной?       — Наблюдал.       — Это одно и то же.       Между ними повисла напряжённая тишина.       — Ты дрожишь, — заметил он, и в голосе его не было вопроса. Только констатация. Только эта проклятая, всевидящая внимательность.       — Здесь холодно, — почти с раздражением выдохнула фея.       — Врёшь.       Его пальцы коснулись её запястья — там, где бился пульс, бешеный, выдающий, предательский.       — Видишь? — усмехнулся он. — Твоё тело всегда говорит правду, даже когда твой язык пытается лгать.       — Отпусти.       — Зачем? — он склонил голову, изучая её лицо сантиметр за сантиметром. — Ты ведь не этого хочешь.       Она дёрнулась. Он не отпустил. Она ударила его свободной рукой в грудь — зло, отчаянно, без магии. Он даже не пошатнулся.       — Прекрати, — в глазах Блум показался тот самый огонёк. Раздражение, усталость и что-то не менее важное.       — Или что? — выдохнул он ей в губы.       — Я ненавижу тебя.       — Знаю.       Он поцеловал её.       Жёстко. Голодно. Так, как умел только он — стирая грань между наказанием и лаской, между яростью и этим проклятым, невыносимым притяжением. Она вцепилась в его плащ, притягивая ближе — не отстраняя, нет, а прижимая к себе так, будто он мог исчезнуть, будто этот миг был последним.       Где-то наверху хлопнула дверь. Чей-то смех, голоса — слишком близко. Она замерла, но он даже не вздрогнул.       — Не бойся, — прошептал он, отрываясь от её губ лишь на миллиметр. — Они не увидят.       — Ты не можешь…       — Я могу всё, — перебил он. — Вопрос в том, что можешь ты. Признать, что хочешь этого? Или продолжать притворяться? Играть в игру?       Она смотрела в его глаза — ледяные, бездонные, и видела в них то же, что чувствовала сама: голод, отчаяние, бессилие перед тем, что росло между ними, не спрашивая разрешения.       — Я не знаю, что происходит, — прошептала она.       — Я знаю, — ответил он. — И этого достаточно.       Его рука скользнула в её волосы, запрокидывая голову, и вторая волна поцелуя накрыла их, унося прочь от реальности, от голосов, от всего мира.       Время снова остановилось.       Но она знала — это ненадолго. За этим последует утро. А за утром — новый день, полный лжи и притворства.       Знала — и не могла остановиться.