Сквозь огненные стернии

      Она осталась одна. Впервые за весь этот бесконечный день — одна. Тишина давила на уши, но одновременно давала передышку. Можно было просто лежать и смотреть в потолок, не думая ни о чём.       Не получалось.       Мысли снова заметались: Совет, слова Айси, нападение на пограничный мир, пульсирующая нить под рёбрами. Валтор. Где он? Что делает? Думает о ней? Или уже...       Но резко воздух в комнате изменился.       Стал холоднее. Гуще. Чужой. Он спрессовался вокруг неё, как желе, липкий и тяжёлый, проникал в лёгкие, мешая дышать. Звёзды за окном, казалось, потускнели, будто их свет перестал сюда проникать, растворился в этой внезапной, давящей мгле.       Блум села на кровати, вглядываясь в темноту. Сердце забилось быстрее — глухими, тяжёлыми ударами, которые отдавались в горле.       — Кто здесь?       Тишина. А потом — смех. Тихий, переливчатый, женский. Он лился отовсюду — из стен, из потолка, из самой темноты. Он обволакивал, просачивался под кожу, заставляя волоски на руках вставать дыбом, а по спине пробегать ледяные мурашки.       Из теней перед кроватью начали проступать три силуэта. Бесплотные, сотканные из лунного света и мрака, они будто вытекали из самой ночи, материализуясь из пустоты. Ни лиц, ни тел — только очертания, только присутствие. Но Блум не то что увидела — она почувствовала их взгляды. Прожигающие, раздевающие, видящие насквозь. Такие взгляды бывают у хищников, рассматривающих добычу перед тем, как вонзить когти.       — Какая чуткая, — произнёс первый голос, мурлыкающий, ласковый — так кошка мурлычет перед тем, как выпустить когти.       — Какая загнанная, — добавил второй, звонкий и колкий, словно разбитое стекло, которым режут по живому.       — Какая сильная, — закончил третий, шелестящий, как сухие листья под ногами в пустом осеннем парке.       Блум сжала одеяло в кулаках так, что костяшки побелели, а ногти впились в ладони. Магия запульсировала в кончиках пальцев, готовая вырваться, но что-то удерживало её — может быть, страх, а может, леденящее понимание, что против этих тварей её пламя бессильно, как спичка перед ураганом.       — Прародительницы, — выдохнула она. Это не было вопросом.       — Умная девочка, — усмехнулась первая. В темноте блеснули зубы — или показалось?       — Мы пришли поговорить, — добавила вторая.       — По-хорошему, — прошелестела третья. — Пока не стало поздно.       — Убирайтесь.       — Ой, — первая притворно надула губы, и в этом жесте было столько фальшивой, кукольной детскости, что становилось физически тошно. — Какие мы грозные. А знаешь, дитя, мы ведь не враги тебе.       — Мы даже хотим помочь, — подхватила вторая.       — Спасти тебя, — закончила третья.       — От кого? — выдохнула Блум. Голос дрогнул, и она ненавидела себя за эту дрожь.       Прародительницы переглянулись — этим своим бесплотным движением, от которого воздух заколебался, пошёл рябью. И рассмеялись. Громко, оскорбительно, переливисто — так, что звёзды за окном, казалось, вздрогнули и погасли, а стены содрогнулись.       — От него, конечно, — сквозь смех выдохнула первая. — От твоего «любимого».       — Ты правда думаешь, что он любит тебя? — вторая склонила голову, и в этом жесте было столько яда, что воздух заледенел, застыл кристалликами льда. — Глупенькая. Ты для него — игрушка.       — Способ отомстить, — добавила третья.       — Замолчите, — Блум стиснула зубы до скрежета, до боли в челюсти. — Зачем вы это говорите мне?       — Потому что ты, Блум, должна присоединиться к нам, — голос первой стал вкрадчивым, почти ласковым, как шёлк, которым душат. — Валтор предал нас. Нам он больше не нужен.       — А мы откроем тебе все тайны, — подхватила вторая.       — Про твоего мальчика, — закончила третья.       — Какие тайны? — принцесса начала понимать. Холодок пробежал по спине, ледяными пальцами сжал позвоночник, но она заставила себя смотреть прямо на эти тени, не отводить взгляд.       — Ты слишком юна, милая, — первая покачала головой с притворной жалостью, от которой хотелось выть.       — Влюбилась в чудовище, которое превращает тебя в свою марионетку, — добавила вторая.       — Чтобы править твоей силой, — закончила третья.       — Вы ничего не знаете о нас!       — Не знаем? — первая театрально всплеснула руками, и этот жест рассёк темноту, оставив на миг светящийся след, как от падающей звезды. — А давай проверим? Давай посмотрим, что твой «герой» говорит на самом деле, когда думает, что ты не слышишь?       Перед Блум вспыхнуло изображение — яркое, болезненное, режущее глаза. Оно висело в воздухе, как экран, как окно в чужую, подслушанную жизнь. Валтор, сидящий в своей комнате. Его лицо — холодное, сосредоточенное, без тени тех эмоций, которые она видела, когда он смотрел на неё. Он смотрит на что-то — Блум не сразу поняла, что это шар, в котором видны Винкс, рассматривающие Водные звёзды.       Голос Айси за кадром, вкрадчивый, ядовитый:       "— Вы прям неразлучны, — раздался за его спиной голос. — Кажется, вас связывает какая-то судьбоносная аура."       Валтор не оборачивается. Говорит ровно, почти скучающе, будто речь идёт о пустяке:       "— Ты так думаешь? А мне кажется, что вы с Блум связаны куда сильнее. И пора узнать, почему она до сих пор в живых."       Кадр застыл, врезаясь в сознание раскалённым железом, выжигая всё внутри.       — Слышишь, дитя? — прошептала первая, и её шёпот обжёг ухо, проник прямо в мозг. — Он говорит о тебе. О том, что ты — угроза. Что ты должна была умереть.       — Это не то, — выдохнула Блум, но голос сорвался, превратился в хрип. — Это вырвано из контекста...       — Из контекста? — вторая рассмеялась — звонко, колко, оскорбительно, как пощёчина. — А это? Тоже вырвано?       Изображение сменилось. Блум узнала эту сцену сразу — до боли, до крика, до спазма в горле. Валтор прижал её к обгоревшему дереву на той поляне, где они встречались. Её лицо — злое, загнанное, мокрое от слёз. Его — холодное, ровное, как камень. Голос — безжалостный, режущий:       "— Хватит, — тихо сказал он. — Ты мне надоедаешь."       Её собственный голос, хриплый, отчаянный, полный той самой боли, которую она сейчас чувствовала снова:       "— Ты чудовище."       И его ответ — с этой проклятой, кривой усмешкой, от которой у неё всегда подкашивались колени:       "— Но ты всё равно здесь, милая."       Кадр замер. Блум показалось, что сердце остановилось, провалилось куда-то в ледяную, бесконечную пустоту, где нет ни звука, ни света.       — Ты и сама знала, какой он, — прошелестела третья. — Но тебя тянуло к нему. Как мотылька на огонь.       — Ты же видела, как он манипулирует, — добавила вторая.       — Например, когда ты хотела его бросить, а он сразу признался тебе в любви, — усмехнулась первая. — А ты ещё и поверила! — все три рассмеялись — жутким, многоголосым смехом, от которого стены, казалось, пошли рябью, а воздух задрожал.       — Бедное дитя... — сквозь смех выдохнула первая. — Пыталась вырваться из лап зверя.       — А всё для того, чтобы как можно сильнее завладеть тобой, — подхватила вторая. — И притянуть на свою сторону.       Новая вспышка. Зеркальный лабиринт. Валтор вжимает её в стеклянную стену. Её голос — хрип, почти крик, в котором смешались боль и тот проклятый, сладкий ужас, который она тогда чувствовала:       "— Ты… — выдохнула она. — Ты специально."       "— Конечно специально. — Его усмешка, его холодные глаза, в которых не было ничего, кроме голода охотника. — Я ждал, когда тебя выпишут. Скучно атаковать Алфею без главного приза."       — Он делал тебе больно даже после того, как поставил руну, — тихо сказала первая, и в её голосе появились новые нотки — почти сочувственные, от которых становилось ещё страшнее.       — Потому что руна не для этого, — добавила вторая.       — Ведь ты отклонилась от его плана, — пояснила третья. — Он не рассчитал твой ход. Тогда и появилась печать.       — И печать позволила управлять тобой. Но ты всё ещё сопротивлялась, и это его очень злило.       — Он хотел полной власти. Хотел, чтобы ты принадлежала ему без остатка.       — И после того, как твои глупые подружки украли его шар... он решил, что пора действовать жёстче.       — Помнишь ту ночь, Блум? — голос первой стал тихим, вкрадчивым, как змеиное шипение. — Ту самую, после которой ты перестала себе принадлежать?       — Он пришёл к тебе не как защитник. Он пришёл как хозяин. Чтобы поставить клеймо. Чтобы ты никогда не забыла, чья ты.       — Он взял тебя силой, Блум. А ты всё ещё ищешь в этом любовь?       Перед глазами Блум пронеслись обрывки той ночи — не картинки, а ощущения: боль, холод металла на запястьях, его тяжесть, его голос, его власть, от которой некуда было деться. И тот странный, стыдный отклик тела, который она так и не смогла себе простить.       Она зажмурилась, пытаясь затолкать воспоминания обратно, в самую глубокую яму, но они рвались наружу, раздирая изнутри.       — Чтобы крепче привязать тебя к себе, — продолжала вторая, смакуя каждое слово. — Чтобы ты знала: ты его. Вещь. Собственность.       — Чтобы вернее мстить, — закончила третья.       — Что? — прошептала Блум. Губы не слушались, язык стал ватным. В горле пересохло так, что слова застревали, царапая гортань.       — Ах, ты не знала? — первая изобразила удивление — фальшивое, театральное, отвратительное, как гримаса на лице мертвеца. — Он ведь знает о твоей родине. О Домино.       — Он последний, кто видел Марион и Оритела живыми, — добавила вторая, — мамочку и папочку.       — Ты умная девочка, ты понимаешь, к чему мы ведём.       Тишина. Такая густая, что Блум слышала, как кровь стучит в висках — глухо, тяжело, как похоронный барабан.       — Он увидел тебя тогда, на Солярии, в первый раз, — голос первой стал тихим, почти задумчивым, словно она вспоминала что-то приятное. — Через столько сотен лет. И сразу узнал.       — Главная причина, по которой умерла его семья. Его планета. Все, кого он знал. Бедный мальчик.       — О милая. — Вторая покачала головой с притворной жалостью, от которой хотелось разорвать их на части голыми руками. — Ты не замечала, что после встреч с ним твоя магия сбоит? Это не случайность, дитя. Он высасывает твою силу, даже не касаясь.       — А ты думала, это любовь, — добавила третья. — Но он лишь хочет привязать тебя покрепче, — добавила третья.       — Чтобы сломать.       — Измучить.       — И уничтожить.       — И сейчас ты на стадии поломки. Ты уже почти готова. Ещё немного — и ты станешь послушной куклой, которая будет делать всё, что он скажет.       — А когда ты станешь совсем бесполезной... он выбросит тебя. Как игрушку, которая надоела.       Тишина. Долгая, бесконечная, звенящая.       — Думай, девочка. Он знает, что ты знаешь. Боится. И хочет первым тебя убить.       Слово упало в темноту, как камень в воду, расходясь кругами, которые расширялись, захватывая всё её сознание.       А потом тени начали таять. Медленно, неспешно, будто наслаждаясь произведённым эффектом. Они растворялись в воздухе, впитывались обратно в ночь, и с каждым исчезающим силуэтом комната наполнялась обычной темнотой — просто темнотой, без голосов, без взглядов, без этого липкого, удушающего ужаса.       Исчезла последняя тень.       Тишина.       Блум сидела на кровати, вцепившись в одеяло побелевшими пальцами так, что, казалось, кости сейчас хрустнут. В голове крутились кадры: Валтор, говорящий «пора узнать, почему она до сих пор в живых». Валтор, цедящий «ты мне надоедаешь». Валтор, называющий её «главным призом». Валтор, нависающий над ней в той комнате, его руки, его губы, его голос, шепчущий «ты моя» — не как обещание, а как приговор.       Всё ложь? Каждое слово? Каждый взгляд? Каждое прикосновение, от которого у неё перехватывало дыхание?       Он знал. Знал с самого начала. Знал, кто я. Знал, что сделали мои родители. И всё это время... всё это время он просто ждал.       Нет, они врут... Они врут... Он не мог...       Кому мне верить?       Она попыталась вдохнуть — и не смогла. Воздух кончился. Лёгкие сжались, отказываясь работать, будто кто-то сдавил их изнутри ледяными тисками.       Всё это время он ждал. Выжидал. Рассчитывал каждый шаг. А я... я, как дура, верила.       Нет, не могло быть так!       Что мне делать?       Первый всхлип вырвался сам — страшный, надрывный, не похожий на человеческий звук. За ним второй. И третий.       Блум рухнула лицом вперёд, в матрас, сжимая в кулаках одеяло так, что ткань жалобно затрещала, готовая разорваться. Плечи затряслись. Рыдания вырывались наружу — громкие, безобразные, отчаянные, какие-то животные, полные такой боли, что, казалось, стены не выдержат и рухнут. Она не могла их сдержать, не пыталась. Всё, что копилось неделями — страх, недоверие, боль, надежда, снова боль — выплёскивалось в этой истерике, солёными дорожками заливая подушку, пропитывая её насквозь.       Тело сотрясали спазмы. Она задыхалась, хватала ртом воздух, но вместо него в лёгкие попадали только всхлипы. Перед глазами плыли разноцветные круги, в ушах звенело. Ей казалось, что она сейчас умрёт — прямо здесь, задохнувшись собственным горем. И это казалось почти облегчением.       Она не слышала, как открылась дверь.       — Блум?! — голос Флоры ворвался в темноту, как луч света — испуганный, срывающийся, полный ужаса. — Блум, что случилось?!       Блум не могла ответить. Только мычала что-то невнятное, нечленораздельное, задыхаясь, захлёбываясь слезами и слюной, вцепившись в подушку так, будто она была единственным, что удерживало её от падения в бездну.       Флора метнулась к кровати, упала на колени рядом, обхватила её за плечи, прижала к себе. Её руки дрожали, но объятия были крепкими, надёжными, живыми — единственным тёплым и настоящим в этом кошмаре.       — Тише-тише-тише, — шептала она, гладя Блум по спине, по растрёпанным, мокрым от слёз волосам. — Я здесь. Я с тобой.       Блум вцепилась в неё, как утопающий в соломинку, и рыдала в плечо, не в силах вымолвить ни слова. Только всхлипы, только дрожь, только это бесконечное, выматывающее горе, которое, казалось, никогда не кончится.       Флора ждала. Не спрашивала. Просто была рядом, баюкая, укачивая, как ребёнка, тихо напевая что-то успокаивающее — мелодию без слов, просто вибрацию, просто тепло.       Когда Блум чуть затихла, перешла на судорожные, рваные вздохи, Флора осторожно отстранилась, заглянула в лицо. В темноте блестели мокрые дорожки на щеках, опухшие, красные глаза, искусанные в кровь губы. Она была похожа на человека, который только что побывал в аду и чудом вернулся.       — Я сейчас, — тихо сказала Флора, и в её голосе звенела сталь, прикрытая мягкостью. — Я быстро. Только не уходи никуда, слышишь? Обещай мне.       Блум кивнула — какое-то подобие кивка, больше похожее на судорогу.       Флора выскочила в коридор, и через минуту вернулась уже не одна. За ней, сонные, встревоженные, вбежали Стелла и Лейла. Стелла — в шёлковой пижаме, с растрёпанными, спутанными волосами, с круглыми от ужаса глазами. Лейла — в длинной футболке, босиком, с диким, мгновенно проснувшимся взглядом охотника, готового рвать врага.       — Блум, боже, что случилось? — выдохнула Стелла, падая на кровать рядом с Блум и сжимая её ледяную руку в своих тёплых ладонях.       Незадолго до этого в логове Валтора царила тишина. Не та, что приносит покой, — та, что давит на виски, просачивается в лёгкие, заполняет пустоту там, где раньше было что-то живое. Воздух застыл, спрессовался, стал почти осязаемым — тяжёлым, как свинцовое одеяло.       Валтор сидел на кровати. Неподвижный, как изваяние. Руки безвольно лежали на коленях, взгляд упирался в пустоту, но видел он не каменные стены своей комнаты. Он видел её. Её лицо. Её глаза, полные той самой боли, которую он поклялся себе никогда больше не видеть.       Мысли превратились в вихрь — острый, рваный, раздирающий изнутри. Они налетали, сталкивались, разбивались вдребезги, чтобы тут же собраться снова. Слова Прародительниц. Кадры, которые они показывали. Её поцелуй со Скаем. Её холодный взгляд на балу. Её голос: «Я хочу, чтобы тебя не было».       И вдруг — эхо. Фраза, брошенная одной из ведьм, Айси, всплыла из глубин памяти, врезалась в сознание, как нож:       «Она сломала тебя...»       Зазвучала снова. И снова. И снова. Заевшая пластинка, от которой не убежать.       Сломала.       Сломала.       Сломала.       Он сжал челюсть так, что зубы скрипнули. Нет. Он не сломлен. Он — Валтор. Тысячи лет. Бесчисленные битвы. Он выстоял перед Прародительницами, перед целыми мирами, перед самой смертью. Неужели какая-то девчонка...       И в этот самый миг — будто где-то в мире, невидимая, неслышимая, рухнула стена. Валтор не знал, что это было. Не мог знать. Но всем своим существом, каждой клеткой, каждой частицей магии, что текла в его жилах, — он почувствовал.       Боль пришла неожиданно. Не нарастая, не предупреждая — просто взорвалась внутри, разрывая грудь изнутри. Острая, рвущая, невыносимая. Он зашипел сквозь зубы, вцепившись пальцами в рубашку там, где бешено колотилось сердце. Нить — та самая, что связывала их, — запульсировала с такой адской силой, будто кто-то тянул её, пытаясь вырвать с корнем.       Блум...       Имя ударило в сознание, как молния. Это была её боль. Её отчаяние. Её крик, который она не могла произнести вслух, но который рвался через печать, через расстояние, через любые барьеры.       — Чёрт... — выдохнул он, скорчившись. Тело согнулось пополам, пальцы впились в грудь, словно пытаясь унять этот пожар изнутри.       Что с тобой, Блум? Что они с тобой сделали?       Он вскочил, заметался по комнате, как зверь в клетке. Шаг — к стене. Шаг — обратно. Ещё шаг. Воздуха не хватало, стены давили, мысли рвали голову на части, а боль — эта проклятая, чужеродная, но такая близкая боль — не отпускала. Жгла. Рвала. Требовала выхода.       Он не заметил, как ноги сами вынесли его в коридор. Не влево, к ванной. Не назад, в пустоту. Направо — туда, где за тяжёлой дубовой дверью хранились книги. Тысячи книг, фолиантов, свитков — всё, что он собирал веками. Единственное место, где он всегда находил покой.       Дверь распахнулась с глухим стуком.       Комната встретила его знакомым запахом старой бумаги, пыли и магии. Высокие стеллажи уходили в темноту, теряясь где-то под потолком. В центре, на массивном столе, заваленном разноцветными флаконами, склянками и алхимическими приборами, что-то мерцало — слабым, зеленоватым светом.       Валтор замер на пороге.       Там, на краю стола, среди всего этого хаоса, стоял маленький глиняный горшочек. Скромный, почти незаметный, если бы не это свечение — тихое, пульсирующее, будто живое. Будто тоже... чувствующее.       Растение. То самое.       Воспоминание ударило наотмашь, без предупреждения.       — На! Забери это...       Её голос, злой, отчаянный. Тонкие руки, с силой вталкивающие горшок ему в грудь. Он машинально подхватил тяжёлую глину, чувствуя сквозь холодный материал её дрожь.       — Я не могу смотреть на него. Уж больно он напоминает одного...       Пауза. Её глаза, бегающие от растения к его лицу и обратно. И тот шёпот, в котором смешались злость, усталость и что-то ещё, чему он тогда не придал значения:       — Тебя, Валтор. Просто тебя. Я устала играть в игры.       А потом — обман. Её подруги, выкравшие шар. Её спокойное лицо, когда она смотрела на него на кровати. Её «Чего-то не хватает, Валтор?».       Устала играть в игры?       Он смотрел на растение. На его бледные, поникшие листья — они словно тоже оплакивали что-то. На тонкий, согнувшийся стебель. На эту дурацкую, никчёмную жизнь в глиняном горшке, которая, кажется, умирала вместе с ней.       Она сказала, что устала. Что не хочет участвовать. Что он — чудовище, манипулятор, лжец.       Но она врала. Всё это время врала. Использовала его, вытягивала информацию, а потом позволила подружкам украсть его глаз, его связь с миром.       Играла.       Он сделал два шага вперёд, взял горшок в руки. Пальцы сомкнулись на холодной глине, ощущая шероховатую поверхность, трещинки, появившиеся за эти дни. Он крутил его, рассматривал, будто надеялся найти ответ, нацарапанный на одном из листьев. Боль в груди всё ещё пульсировала — ровно, настойчиво, не давая забыть.       Почему?       Челюсть сжалась. Пальцы стиснули горшок сильнее. Трещины поползли дальше, расходясь паутиной.       Зачем ты это сделала?       Резкий взмах — и горшок полетел в угол комнаты. Глухой удар. Дребезг. Стеллаж позади вздрогнул, и с полок посыпались книги — тяжёлые фолианты в кожаных переплётах, древние свитки, тома, которые он собирал веками. Они падали с глухим стуком, накрывая собой рассыпанную землю, осколки глины, безжизненный цветок, который уже никогда не оживёт.       Тишина.       Валтор стоял, тяжело дыша, и смотрел на этот погром. На книги, которые жалобно лежали поверх того, что ещё минуту назад было единственным живым напоминанием о ней. Боль в груди не утихала. Она пульсировала в такт с чем-то далёким, невидимым, но неразрывным.       Она там. Ей больно. Она ломается.       Он развернулся и пошёл к выходу.       К чёрту их правду.       Шаги гулко отдавались в пустой комнате.       К чёрту её слова.       Коридор. Дверь. Холодный камень под ногами.       Я узнаю сам. Если она предатель — я выжму из неё всё до последней капли. Выпотрошу, выверну наизнанку, заставлю смотреть в глаза, пока она не признается.       Он остановился на пороге, уже готовый исчезнуть в портале. В голове пронеслось: А если нет? Если всё это — ложь? Если они...       Он отбросил мысль, даже не дав ей сформироваться. Но боль в груди — её боль — никуда не делась. Она жгла, требуя ответа.       Сначала я должен увидеть её. Посмотреть в глаза.       И тогда он поймёт.       Тогда решит.       Тьма сомкнулась над ним, унося в ночь.       Он не знал, куда идёт — просто повиновался тому, что жгло грудь изнутри. Этой проклятой нити, которая вела к ней, даже когда разум кричал остановиться.       Пространство сплющилось, выгнулось, и через мгновение Валтор уже стоял в темноте. Холодный кафель под ногами, запах мыла и трав — ванная комната Алфеи. Дверь напротив была приоткрыта — узкая полоска света из комнаты, где горел ночник.       Он замер, прислушиваясь. Тишина. Только ровное дыхание нескольких человек.       Валтор сделал шаг к двери, заглянул в щель.       Картина, открывшаяся ему, заставила сердце пропустить удар.       Он видел только ноги, укрытые одеялом. Две пары. На кровати у окна, где обычно спала Блум. Одна пара была накрыта одеялом, а вторая неполностью. Но это было не то, что он ожидал.       Толкнув дверь ладонью, он обнаружил следующую картину: Блум спала, уткнувшись лицом в грудь Стеллы, которая привалилась к ней сбоку, свесив одну ногу с кровати. Стелла, в шёлковой пижаме, с растрёпанными волосами, обнимала её во сне, будто защищала. На соседней кровати, тесно прижавшись друг к другу, спали Лейла и Флора — Флора почти свешивалась с края, рискуя упасть. Лейла подложила руку под голову, и её лицо даже во сне сохраняло напряжённое выражение.       Валтор смотрел на этот беспорядок, на этот тёплый, живой клубок тел, и внутри всё переворачивалось.       Они с ней.       Маг прошёл дальше и его взгляд скользнул по тумбочке возле кровати Блум. Стеклянный стакан с водой. Маленький стеклянный пузырёк с мутноватой жидкостью на дне. Рядом — ещё один, пустой, почти закатившийся под кровать. На этикетке он разглядел травяной узор — успокоительное. Сильное.       Ей было так плохо, что пришлось поить её этой дрянью.       Челюсть сжалась до скрежета. Он перевёл взгляд на её лицо — бледное, с тёмными кругами под глазами, опухшее от слёз. Даже во сне она не находила покоя — брови сдвинуты, дыхание неровное, прерывистое.       Что они с тобой сделали, Блум? Что ты сделала с собой?       Или это спекталь?       Руки сжались в кулаки. Ему хотелось разбудить её, схватить за плечи, заставить смотреть в глаза и требовать правды. Хотелось упасть на колени и умолять о прощении, если он в чём-то виноват. Хотелось убить тех, кто довёл её до этого.       Ничего из этого он не мог сделать.       Он стоял неподвижно и смотрел. Просто смотрел, как она спит, как вздрагивают её ресницы, как Стелла во сне гладит её по плечу.       Сколько времени прошло — минута? Час? Он не знал. Но когда рассвет начал сереть за окном, он заставил себя отступить.       Тьма снова сомкнулась вокруг него, унося прочь.       Она открыла глаза — рядом, прямо на полу, сидела Стелла, привалившись спиной к кровати, и её рука всё ещё лежала на плече Блум. Сама Стелла спала — растрёпанная, без грамма косметики, смешно поджав губы. Лейла и Флора устроились на соседней кровати, укрывшись одним пледом.       Рассматривая бардак, принцесса пыталась вспомнить, как уснула.       Блум провалилась в сон только в глубокую ночь — в тяжёлый, липкий, без сновидений, похожий на забытьё после долгой болезни. Флора влила в неё полтора флакона успокоительного настоя, и тело наконец сдалось, отключилось, провалилось в темноту, пока Стелла убаюкивала, лёжа пока ещё в кровати.       В комнате пахло травами и тревогой.       Блум смотрела в потолок и пыталась понять, что чувствует. Ничего. Пустота. Только где-то глубоко, под рёбрами, пульсировала нить — живая, тёплая, ненавистная.       Она осторожно высвободилась из-под руки Стеллы, села. В комнате было серо — утро только начиналось. За окном занимался рассвет, но свет казался чужим, неживым.       — Ты как? — тихо спросила Лейла, мгновенно проснувшись. Она всегда просыпалась мгновенно, как солдат в дозоре.       — Нормально, — ответила Блум, и это было почти правдой. Нормально для того, у кого внутри всё горит и леденеет одновременно.       Через час они уже сидели в библиотеке. За тем самым круглым столом, за которым за последние месяцы пересидели бесконечные часы. Стелла всё ещё была сонной, но держалась. Муза принесла кофе — настоящий, земной, заварной, от которого пахло домом. Флора разложила травы, но никто к ним не притрагивался.       — Итак, — начала Лейла, обводя всех взглядом. — Что мы имеем?       — Мы имеем полный раздрай, — буркнула Муза, отхлёбывая кофе. — Совет разбежался, Айси заявила, что она потомок этих трёх бабушек, а Валтор, судя по всему, просто исчез.       — Он не исчез, — тихо сказала Блум.       — Но это не значит, что он не задумал очередную пакость, — Стелла нахмурилась, но в её голосе не было уверенности. — После того, что мы услышали от Айси... я вообще перестала что-то понимать.       — Айси могла соврать, — заметила Текна, не отрываясь от ноутбука.       — Зачем? — Лейла покачала головой.       Текна подняла глаза и посмотрела на неё в упор.       — Затем, что она — потомок Прародительниц. Затем, что у них может быть свой план. Затем, что она ненавидит Блум и сделает всё, чтобы её уничтожить. Выбирай любую причину.       — Или затем, что она любит его, — тихо сказала Лейла.       Тишина. Все повернулись к ней.       — Что? — переспросила Муза.       — Вы не помните, что в пещере с Водными звёздами было? — Лейла смотрела прямо на Блум. — Когда ты... когда ты лежала без сознания. А Валтор стоял над тобой на коленях.       Блум вздрогнула. Она не помнила — она была в отключке, мёртвая, пока он не воскресил её. Но Лейла помнила. Лейла всё видела.       — Она сказала тогда, — медленно проговорила Лейла, и в её голосе появились новые нотки — почти сочувственные. — Айси. Она сказала ему, что он её любит. Таким... не злым, но, наверное, отчаянным тоном. А потом какую-то фразу вкинула. И ушла.       Блум смотрела на неё, и внутри что-то щёлкало, складывалось в картину. Она не слышала этих слов — но она слышала другое. Тот разговор за дверью в логове Валтора, когда Айси говорила с такой болью: «Я была рядом с тобой всё это время...»       — Она действительно любит его, — выдохнула Флора. — Любит по-настоящему. И поэтому сказала правду на Совете. Не ради нас. Ради него.       — Потому что он выбрал Блум, — кивнула Лейла. — И Айси... она просто сдалась. Приняла. И сделала единственное, что могла — сказала правду, чтобы он не пострадал.       — Точно. А я ещё думала, почему она так смотрела на тебя в зале, — задумчиво протянула Стелла. — Не с ненавистью. С... горечью.       — Вот это поворот, — прошептала Муза. — Я всегда думала, что она просто стерва.       — Она и есть стерва, — Стелла пожала плечами. — Но стерва, которая любит. Это многое объясняет.       Блум молчала. В голове крутились обрывки — слова Айси за дверью, её взгляд на Совете, этот прощальный жест, когда она уходила из пещеры. Сколько же в ней было боли? Сколько лет она молчала, надеялась, ждала?       — Ладно, — Лейла тряхнула головой, прогоняя наваждение. — Допустим, мы поняли мотивацию Айси. Но это ничего не меняет. Валтор всё ещё неизвестно где, а Прародительницы всё ещё хотят нас убить.       — Или стравить нас друг с другом, — тихо добавила Блум.       — Что? — переспросила Стелла.       — Ничего. — Блум мотнула головой. — Просто мысли вслух.       Текна, всё это время не отрывавшаяся от ноутбука, вдруг резко подняла голову.       — Я кое-что нашла, — сказала она. — Точные координаты храма Теоса. Того самого, где хранится Сердце Бездны.       Все повернулись к ней.       — Где это? — спросила Лейла.       — В нейтральных землях. Между измерениями. Место, куда не ступала нога ни одного мага за последние тысячелетия. — Текна развернула голограмму по столу. — Обычной телепортацией туда не добраться — пространство там слоистое, можно затеряться навсегда.       — И как же мы попадём? — нахмурилась Муза.       Все взгляды обратились к Стелле. Та сначала не поняла, а потом до неё дошло.       — Мой скипетр? — она дотронулась до кольца на пальце. — Вы хотите, чтобы я открыла портал?       — Твой скипетр — единственный артефакт, способный пробивать межпространственные барьеры, — кивнула Текна. — Если ты чётко представишь координаты, мы сможем переместиться всей группой.       Стелла задумалась, поглаживая кольцо.       — Я никогда не пробовала на такое расстояние... Но если вы верите, что справлюсь — я справлюсь.       — Значит, решено, — подвела итог Лейла. — Выступаем завтра с утра. Стелла открывает портал, мы входим, забираем артефакт и возвращаемся. Всё просто.       — В теории, — хмыкнула Текна.       — В теории, — согласилась Лейла. — Но выбора у нас нет. Нужно подготовиться. Всем.       Блум молчала. Смотрела на голограмму, на эту точку в пустоте, которая должна была стать либо спасением, либо смертью.       — Спасибо вам, — тихо сказала она, обводя взглядом подруг. — За всё. За то, что вы есть. За то, что не бросили.       — Глупости, — фыркнула Стелла, но голос её дрогнул. — Мы Винкс. Мы всегда вместе. Мы победим этих бабушек на раз два.       — Победим, — эхом отозвалась Флора.       — Ладно, — Лейла хлопнула ладонью по столу. — Значит, так. Расходимся готовиться. Встречаемся здесь в семь, я думаю нормально. Текна, скинь всем координаты. Муза, проверь запасы зелий. Стелла, потренируйся со скипетром. Флора, собери аптечку. Блум... ты отдыхай. Тебе завтра... предстоит самое тяжёлое.       Блум кивнула. Она встала, чувствуя, как дрожат ноги.       — Я пойду проветрюсь, — сказала она. — Посижу в саду, подумаю.       — Хорошо, — Флора сжала её руку. — Только недолго. И будь на связи.       А всё это время Валтор стоял в самом дальнем углу, за высокими стеллажами с древними фолиантами. Сквозь узкую щель между корешками он видел её. Её подруг, что-то усердно обсуждающих что-то. Но встал слишком далеко, чтобы слышать, о чём идёт речь.       А потом видел, как они все выходили из кабинета, как одна из подруг брала её за руку, как Блум кивает ей и скрывается за массивными дверями. Блум ушла. Скрылась за поворотом. А он всё стоял, сжимая в руке корешок книги, и смотрел в пустоту. *Что ты задумала, Блум? И почему мне так страшно это узнать?*       Блум вышла из библиотеки со всеми, медленно побрела по коридору. Но как только скрылась за поворотом, остановилась, прислушиваясь. Шаги подруг удалялись в другую сторону.       Она подождала минуту, другую. Тишина.       Развернулась и быстрым шагом направилась обратно в библиотеку.       Вернувшись, Блум подошла к столу, за которым они только что сидели. Ноутбук Текны всё ещё был здесь — технофея оставила его, когда уходила, зная, что в библиотеке безопасно и скоро вернётся. Значит времени мало. Блум села, открыла крышку. Экран загорелся, высветив поисковую строку.       Она начала печатать: «Храм Теоса, способы перемещения».       Страница за страницей, ссылка за ссылкой — ничего. Всё упиралось в необходимость портала или групповой телепортации. Информация о том, как пробраться туда в одиночку, отсутствовала.       Блум сжала зубы.       Должен быть способ. Должен.       Она углубилась в архивы, листая древние тексты в поисках хоть какой-то зацепки. Вдруг на экране появилось изображение — какой-то синий кристалл, артефакт... Она увеличила картинку.       В этот момент воздух за спиной изменился.       Блум замерла. Сердце пропустило удар — нить под рёбрами дёрнулась, заныла и... замолкла. Резко, как обрубленная.       Она резко обернулась, вглядываясь в тёмные проходы между стеллажами. Никого.       Он здесь. Я чувствовала... Или связь снова сбоит...       Она медленно повернулась обратно к ноутбуку, но краем глаза продолжала сканировать пространство. Сердце колотилось где-то в горле.       Или ты просто лжёшь, Валтор. Сам блокируешь нить, чтобы следить за мной.       Она вздохнула, заставила себя успокоиться. И снова посмотрела на кристалл.       Валтор тоже затаил дыхание, хотя знал, что с такого расстояния она не могла его ни увидеть, ни услышать.       Она почувствовала.       Зачем ты пришёл? Чтобы убедиться, что с ней всё в порядке? Чтобы поймать её на лжи?       Он сам не знал ответа. Знал только, что не мог не прийти.       И вдруг прямо над ухом принцессы раздалось:       — Привет, Блум.       Она вздрогнула, резко захлопнула ноутбук, вскочила со стула, разворачиваясь.       Валтор стоял в двух шагах, прислонившись плечом к стеллажу. Руки в карманах, волосы распущены, на лице — странное выражение, в котором смешались настороженность и привычная кривая усмешка.       Слова упали в тишину, как камни в воду. Эхом отдались в голове, застряли где-то между ушами и сознанием.       Привет?       Он никогда... никогда не говорил мне «привет».       Это было так странно, так не в его стиле, что Блум растерялась. Он всегда появлялся из тени, всегда говорил колкости, всегда брал, не спрашивая. А тут — просто «привет». Как обычный человек. Как... тот, кто не знает, с чего начать.       — Ты... — выдохнула она, чувствуя, как кровь отливает от лица. — Ты следил за мной.       — Наблюдал, — поправил он, делая шаг ближе. — Твои подруги разбежались, а ты вернулась. Интересно, зачем?       — Не твоё дело.       — Серьёзно? — Он склонил голову, изучая её лицо. — Что ты ищешь, Блум?       Она молчала, вцепившись в крышку ноутбука, лежащего на столе сзади.       Валтор шагнул ещё ближе. Теперь между ними было меньше метра. Его взгляд скользнул по её лицу, задержался на тёмных кругах под глазами, на искусанных губах.       — Ты плохо выглядишь, — сказал он. — Не спала?       — А ты пришёл полюбоваться?       — Может быть. — Его рука потянулась к её лицу, пальцы коснулись пряди волос, заправляя за ухо. — Ты красива, даже когда уставшая.       Блум дёрнулась, отстраняясь.       — Не трогай меня.       Он замер. Усмешка исчезла.       — Злишься — кивнул он. В голосе прорезалась знакомая колкость. — Смотришь на меня так, будто я враг.       — А ты не враг?       Тишина. Густая, тяжёлая.       Валтор шагнул вперёд, и принцесса отступила назад, упёршись в ребро стола. Он навис над ней, уперев руки по обе стороны от неё.       — Если бы я был врагом, — тихо сказал он, — ты бы уже давно была мертва.       — Или ты просто ждёшь подходящего момента, — выдохнула она, стараясь, чтобы голос не дрожал.       Он смотрел на неё долго. Очень долго. В его глазах метались тени — гнев, боль, и что-то ещё, чему она боялась дать имя.       — Ты слишком много думаешь, Блум. Зарылась в свои мысли, как в окоп, и не видишь, что война давно кончилась.       — Я не знаю, что и думать, — в её голосе дрогнула боль. — Я не знаю, кому верить.       — Мне, — сказал он. — Только мне.       — Тому, кто недоговаривает? — Она толкнула его в грудь, пытаясь отодвинуть, но он даже не сдвинулся.       Он замер. Руки, сжимавшие край стола, напряглись.       — Кто тебе это сказал?       — А это правда?       Тишина. Густая, как смола. Валтор не знал, что и ответить, лишь ладонь, толкнувшая назад, заставила на шаг отступить. Блум отошла от стола, отвернулась, смотря в окно.       — А что это изменит? — выдохнул он наконец. — Правда, но не вся.       — А какая вся? — она развернулась, в её глазах блеснули слёзы. — Ты скажешь мне? Или опять «не сейчас», «не здесь», «потом»?       Он молчал. Смотрел на неё, и в этом взгляде было столько всего, что у неё защемило сердце.       — Блум...       — Нет, — перебила она. — Ты ничего не скажешь. Ты никогда не скажешь. Потому что тебе нужно, чтобы я была слепой. Послушной. Твоей.       — Ты моя, — сказал он, и это прозвучало не как вопрос. Как факт.       — Я ничья, — выдохнула она. — И никогда не была твоей.       Он шагнул к ней — резко, стремительно. Схватил за плечи, прижал к стеллажу, заставив Блум ахнуть. Книги позади жалобно скрипнули.       — Не смей, — процедил он сквозь зубы.       — Отпусти.       — Нет. — Он наклонился ближе, почти касаясь губами её губ. — Скажи, что ты мне не рада. Скажи, и я уйду.       Она смотрела в его глаза — такие близкие, такие родные, такие невозможные. В них метались тени — гнев, боль, и что-то ещё. То, что заставляло её сердце биться чаще, даже когда разум кричал «беги».       — Ты... — начала она, но голос сорвался.       — Я — что? — прошептал он. — Вру? Манипулирую? Жду момента?       Она молчала. Просто смотрела на него, чувствуя, как дрожат колени.       — Что с тобой происходит? — спросил он тихо.       — Я не знаю, — выдохнула она. — Я не знаю, чему верить.       Он отпустил её так же резко, как схватил. Отступил на шаг. На его лице застыло странное выражение — смесь разочарования и усталости.       — Понятно, — сказал он. — Значит, они добились своего.       — Кто?       — Никто. — Он развернулся к выходу. — Будь осторожна, Блум. Враги могут быть ближе, чем кажутся.       — Это ты о себе?       Он остановился на пороге. Но не обернулся. В его глазах плескалась такая горечь. В её груди болью сжалось сердце.       И маг вышел. Дверь мягко закрылась за ним.       Блум стояла, прижавшись спиной к стеллажу, и чувствовала, как дрожит каждая клетка. Губы всё ещё горели там, где он почти коснулся их.       Что это было?       Она поднесла руку к груди — туда, где бешено колотилось сердце. Нить молчала. Пустота.       Он знает. Он знает, что я знаю. И он не отрицает.       Значит, Прародительницы были правы.       Он всё это время... врал.       Она сползла по стеллажу на пол, обхватила колени руками.       — Ненавижу тебя, — прошептала она в пустоту.       Но где-то глубоко, под рёбрами, там, где раньше пульсировала нить, было пусто. И это пустота была страшнее любой боли.       Не прошло и пары минут, как за дверью послышался стук каблуков — быстрый, нервный, приближающийся. Блум даже не успела подумать, кто это, как дверь распахнулась.       — Блум!       Лейла влетела внутрь, запыхавшаяся, с телефоном в руке, с дикими глазами. Замерла, увидев подругу, сидящую на полу у стеллажа.       Блум подняла на неё глаза. Несколько секунд они просто смотрели друг на друга.       — Ты... — начала Лейла, переводя дыхание. — Ты в порядке?       Фея огня зажмурилась, её глаза медленно спустились к руке, державшей вибрирующий телефон.       — Откуда ты знала, что я здесь? — ответила Блум. Голос звучал глухо, чуждо.       Лейла замерла.       — Я... я сказала, что пойду в сад, — медленно проговорила Блум, поднимаясь на ноги. — А ты прибежала сюда. Сразу. Как будто знала, где я.       Тишина.       — Блум...       — Что ты сделала, Лейла?       Лейла сглотнула. Сжала телефон в руке так, что костяшки побелели.       — Я поставила на тебя метку, — выдохнула она.              Принцесса Домино нервно сглотнула, пытаясь принять услышанное.       — Метку, — повторила она эхом. — Вы поставили на меня маячок. Как на вещь.       — После того, как ты рассказала про вас с Валтором... мы с Текной... вернее я... мы испугались за тебя. Мы решили, что если с тобой что-то случится, мы должны знать, где ты.       Блум молчала. Смотрела на неё, и внутри закипало что-то — не гнев, нет. Усталость. Разочарование.       — Метку, — повторила она. — Вы поставили на меня маячок. Как на вещь.       — Нет! — Лейла шагнула вперёд. — Не как на вещь. Как на сестру, которую боимся потерять. Она не следит за тобой постоянно, только передаёт местоположение и сильные эмоции. Сегодня я подумала, что мой телефон взорвётся... я думала, тебя убивают.       — И поэтому ты побежала.       — Да. — Лейла подняла на неё глаза. В них блестели слёзы. — Я побежала, не думая. Потому что ты для меня важнее всего.       Блум смотрела на неё. На эту девушку, которая ненавидела Валтора сильнее всех, которая пострадала от его рук, которая имела все причины желать ей зла — а вместо этого бежала спасать. Сломя голову. Не думая о себе.       — Я знаю, Блум. Это было неправильно. Мы нарушили твоё доверие. Но я не жалею. Потому что если бы не метка, я бы сейчас сидела в своей комнате и не знала, что ты тут разваливаешься на части.       — Я не разваливаюсь.       — Врёшь.       Блум усмехнулась — горько, безрадостно. И обратно села на пол. Лейла всегда умела видеть насквозь.       — Он был здесь, — сказала Блум. — Валтор.       Лейла напряглась, но промолчала.       — Мы говорили. Но я ничего не понимаю.       — И что он сказал?       — Ничего. Сказал, что то, что он врёт мне — правда, но не вся. И ушёл.       Лейла молчала. Смотрела на неё, и в этом взгляде было столько всего — сочувствие, злость, понимание.       — Я никогда ему не доверяла, — тихо сказала она. — Но сейчас я тоже ничего не понимаю.       Тишина. Лейла осторожно подошла, села рядом на пол, прислонившись плечом к плечу Блум.       — Я злюсь на тебя за метку, — сказала Блум, не открывая глаз.       — Знаю.       — Но на твоём месте я бы сделала точно также.       — Правда?       — Стелла сказала однажды, — Блум открыла глаза, посмотрела в потолок. — Что вы все пытаетесь сделать как лучше. Даже если получается криво.       Лейла фыркнула — нервно, сдавленно.       — Это она умеет. Формулировать.       — Она права. — Блум повернула голову, посмотрела на подругу. — Ты была права насчёт него. С самого начала. А я... я не хотела верить.       — Ты любила его.       — Любила? — Блум горько усмехнулась. — Я не знаю, что это было. Любовь? Одержимость? Желание верить, что кто-то может любить меня настоящую? Он дал мне это чувство. А оказалось... оказалось, что это была ложь.       Лейла взяла её за руку. Сжала крепко, по-своему, по-андросски.       — Мы любим тебя, Блум. Мы и разберёмся, — сказала она. — С артефактом, с Прародительницами, со всем. Вместе. Ладно?       Блум кивнула. Смотрела на Лейлу — на её решительное лицо, на её сжатые губы, на её руки, готовые драться за неё до конца.       — И... Я встану с тобой на активацию кристалла.       — Что?       — Текна говорила, что наши силы противоположны. Я подхожу для этого. Я встану с тобой и мы победим их. Вместе.       Они идут со мной. Рискуют жизнью. А я... я не могу позволить им погибнуть.       Но если я скажу им правду, они не отпустят.       — Ладно, — тихо сказала Блум. — Вместе.       Она обняла Лейлу — крепко, до хруста, чувствуя, как та напряглась от неожиданности, а потом расслабилась и обняла в ответ.       — Спасибо тебе, — прошептала Блум. — За всё. Даже за метку.       — Дура, — буркнула Лейла в плечо, но голос её дрогнул. — Иди ты со своей благодарностью.       Они сидели так долго. А в голове Блум уже выстраивался план. Холодный, чёткий, неумолимый.