Старообрядцы особого назначения

Последний звонок прозвенел как сигнал к атаке. Класс взорвался привычным гулом — задвигались стулья, захлопали крышки парт, кто-то уже орал в телефон, кто-то собирал вещи с видом человека, который только что освободился из плена. Климент не спешил. Он сидел, задумчиво жуя второе печенье (первое он сожрал на математике, второе — сейчас, чисто для поддержания имиджа «милого европейского мальчика, который ценит домашнюю выпечку»), и краем глаза следил за первой партой. Уй Уй собирался с хирургической точностью. Ни одного лишнего движения. Ручка — в пенал. Пенал — в рюкзак. Тетрадь — туда же. Книга — закрыта, убрана. Никакой суеты, никаких разговоров с соседями, никаких прощаний. Просто идеальный, беззвучный алгоритм сбора. «Сука, — подумал Климент с уважением. — Да он нас всех переиграет, если мы замешкаемся». Он поймал взгляд Тадеуша. Тот сидел с каменным лицом, делая вид, что переписывает что-то с доски в тетрадь (хотя учитель математики уже свалил, а доска была чистая). Его левая бровь дрогнула на миллиметр. Вопрос: «Готов?» Климент чуть заметно кивнул, дожевывая печенье. Ответ: «Готов, сука, куда он денется». Уй Уй встал. Это было похоже на старт. Мальчик двинулся к выходу из класса бесшумной, скользящей походкой, лавируя между толпящимися учениками с грацией угря, плывущего против течения. Ни одного касания, ни одного «извините», ни одного взгляда в сторону. Просто — исчез в дверном проеме. Климент вскочил, на ходу закидывая рюкзак на плечо. «Я за ним, — бросил он Тадеушу на смеси польского и русского, которую в этом классе точно никто не понимал. — Страхуешь с дистанции». Тадеуш кивнул, неторопливо встал, поправил идеально отглаженные брюки и двинулся к выходу другим маршрутом — через заднюю дверь, которая вела к запасной лестнице. У него были длинные ноги и спокойствие удава. Он не бежал. Он просто шел, но каким-то образом оказывался там, где нужно, ровно в тот момент, когда это было необходимо. Климент выскочил из школьных ворот через минуту после Уй Уя. Толпа на выходе была знатная — человек двести разом ломанулись кто в метро, кто к автобусам, кто к родительским машинам. В этой каше засечь одного невысокого мальчика было сложно, но... «Вон он», — Климент увидел светлую макушку, мелькнувшую за углом. Уй Уй не бежал. Он шел быстрым, но не паническим шагом, и сразу нырнул в подземный переход, ведущий к станции метро «Мэгуро». Климент рванул за ним, лавируя между людьми с ловкостью, которую не ожидаешь от субтильного «фембойчика» с кудряшками. Его кеды почти не издавали звука, дыхание было ровным, глаза сканировали пространство, как два зеленых радара. «Тадек, — прошептал он в микрофон, вшитый в воротник футболки. — Уходит в метро. Ветка на Сибуя. Страхуй с поверхности, я ныряю». В наушнике щелкнуло. Голос Тадеуша, ровный, как линия горизонта: «Принял. У меня визуальный контакт с тобой. Не теряй». Климент нырнул в переход. Дальше началась игра в кошки-мышки, которая длилась сорок минут и заставила сердце биться быстрее, чем любой допинг. Уй Уй был профессионалом. Климент понял это на второй минуте, когда мальчик внезапно остановился у газетного киоска, взял в руки журнал и замер, якобы читая. На самом деле его глаза бегали по отражению в зеркальной витрине. Он проверял хвост. Климент успел нырнуть за спину здоровенного мужика с портфелем и сделать вид, что завязывает шнурок. Сердце колотилось где-то в горле. «Твою мать, мелкий, да ты зверь». «Тадек, — прошептал он. — Он пасётся. Профи. Повторяю, профи». «Вижу, — отозвался Тадеуш. Он, судя по звуку, был где-то наверху, на параллельной улице, и отслеживал перемещения по GPS и собственным расчетам. — Он идет к станции «Эбису». Потом, вероятно, пересядет на линию Яманотэ. Я зайду с севера». Уй Уй двигался по Токио, как опытный конспиратор. Он использовал людные переходы, делал неожиданные петли, дважды заходил в магазины и выходил через черный ход. Один раз он вообще зашел в туалет семейного ресторана и не выходил оттуда пять минут. Климент уже начал паниковать, что упустил его, но мальчик вынырнул из дверей для персонала с противоположной стороны здания и нырнул в переулок. «Сука, — выдохнул Климент, перепрыгивая через какой-то забор. — Да он нас сделает». «Не ной, — отрезал Тадеуш. — Он проверяет, есть ли хвост. Это нормально для тех, кому есть что скрывать. Ты его держишь?» «Держу, блядь, держу, — пропыхтел Климент, перебегая дорогу на красный под визг тормозов. — Но если он еще раз вот так нырнет, я...» И тут Уй Уй сделал резкий разворот и пошел прямо в сторону Климента. Климент замер. Время будто остановилось. Он стоял посреди тротуара с дурацким видом человека, который только что вышел из магазина и теперь не знает, куда идти. В руках у него был пакет (откуда он взялся? а, сувенирная лавка, он машинально схватил какую-то фигню с прилавка, проходя мимо). В пакете лежал резиновый утенок в костюме самурая. Климент сжимал этого утенка так, будто от этого зависела его жизнь. Уй Уй прошел в метре от него. Их глаза встретились на долю секунды. У Климента внутри все оборвалось. Сейчас. Сейчас мелкий поймет. Сейчас он... Уй Уй скользнул взглядом по его лицу так же равнодушно, как по витрине, и прошел мимо. Климент выдохнул. Утенок в его руках жалобно пискнул. «Тадек, — прошептал он, чувствуя, как дрожат колени. — Я стар. Я слишком стар для этого дерьма». «Тебе сорок, — напомнил Тадеуш. — Не ной. Он сейчас свернет в парк. Ты где?» Климент огляделся. Парк. Сука. Они вышли к Синдзюку-Гёэн. Тот самый парк, где все начиналось. «Я у входа, — ответил он. — Он заходит. Я за ним». «Осторожнее, — голос Тадеуса стал жестче. — Там открытое пространство. Если он тебя заметит — прятаться негде». Климент вошел в парк. Уй Уй двигался по аллеям с той же странной, бесшумной грацией. Он не смотрел по сторонам, не любовался природой, не останавливался у фонтанов. Он шел к цели. Через десять минут Климент понял, куда именно. Впереди, за деревьями, показался забор. Не обычный парковый забор, а высокая, глухая ограда из темного металла, увитая плющом. За ней угадывались крыши каких-то старых зданий. Ни табличек, ни указателей, ни ворот. Только маленькая, неприметная калитка, выкрашенная в тот же темно-зеленый цвет, что и листва. Уй Уй подошел к калитке и остановился. Климент замер за стволом старого клена, стараясь дышать через раз. Сердце колотилось где-то в ушах. Он вытащил телефон, сделал несколько снимков, передал координаты Тадеушу. «Тадек, — прошептал он. — Он привел меня к какой-то конторе. Забор, калитка. Судя по всему, режимный объект. Я не знаю, что это». В наушнике повисла пауза. Потом голос Тадеуша, напряженный: «Я вижу по карте. Это... это территория Токийского магического колледжа. Того самого, где учатся наши объекты». У Климента челюсть отвисла. «Чего?» Но договорить он не успел. Калитка открылась. Из нее вышла женщина. Климент видел ее впервые в жизни, но мозг, натренированный годами наблюдений, мгновенно зафиксировал детали. Длинные светлые волосы, заплетенные в две косички. Элегантное темное платье. Спокойное, красивое лицо с прикрытыми глазами. И аура. Не магическая, нет — Климент не чувствовал магии. Но аура силы, уверенности, опасности. Такая бывает у хищников, которые давно не сомневаются в своем превосходстве. Мэй Мэй. Уй Уй подошел к ней и слегка поклонился. Женщина улыбнулась — теплой, почти материнской улыбкой — и что-то сказала. Уй Уй ответил. Они обменялись парой фраз, слишком тихих, чтобы Климент мог расслышать. И тут женщина подняла голову. Ее веки, до сих пор прикрытые, медленно открылись. Глаза — темные, глубокие, немигающие — уставились прямо в ту сторону, где прятался Климент. Климент похолодел. Она смотрела ровно на него. Он был уверен. В ту же секунду с ветки над его головой сорвалась ворона. Обычная городская ворона. Она каркнула — пронзительно, резко — и уставилась на Климента черным глазом-бусиной. Климент понял всё. Вороны. Она управляет воронами. Одна из них сидела на дереве над ним и смотрела, как он прячется. И теперь эта ворона сдала его с потрохами. «Тадек, — прошептал он, и в его голосе впервые за долгое время прозвучала настоящая паника. — Уходим. Быстро. Она меня видит. Она... она знает». В наушнике раздался короткий выдох Тадеуша, а потом властный, режущий приказ: «Беги. Я прикрываю. Встречаемся в торговом центре, точка «Б», запасной вариант. НЕ МЕДЛИ». Климент побежал. Он рванул так, как не бегал, наверное, никогда в жизни. Его кеды месили траву, ветки хлестали по лицу, легкие горели огнем, но он не останавливался. За спиной он слышал карканье — десятки ворон, поднимающихся в воздух. Они кружили над парком, и их черные тени мелькали между деревьев, как живые щупальца слежки. Он перепрыгнул через скамейку, чуть не сбил какую-то старушку с собакой, вылетел из парка через боковую калитку и врезался в поток людей на тротуаре. Прохожие шарахались, кто-то кричал вслед, но ему было плевать. Он бежал, пока не свернул в какой-то переулок, потом в другой, потом нырнул в подворотню, перелез через забор, пробежал через чей-то двор, выскочил на другую улицу и наконец, наконец, остановился, согнувшись пополам и хватая ртом воздух. Ворон не было. Тишина. Только гул машин и собственное сердце, готовое выпрыгнуть из груди. Климент прислонился к стене какого-то здания и сполз по ней вниз, садясь прямо на тротуар. Мимо прошла группа школьниц, удивленно покосились на растрепанного, красного, задыхающегося кудрявого парня, но ничего не сказали. Через минуту в наушнике раздался голос Тадеуша: «Я на месте. Она не пошла за тобой. Похоже, решила не поднимать шум. Ты как?» Климент попытался ответить, но из горла вырвался только хрип. Он откашлялся, вытер пот со лба и просипел: «Жить буду. Кажется. Твою мать, Тадек... твою мать... Это была его сестра. Его сестра, блядь! Она управляет воронами! ВОРОНАМИ! Она чуть не сожрала меня!» Пауза. Потом Тадеуш, и в его голосе Клименту послышались нотки... усмешки? «Ты про ворон? Или про то, что мелкий Уй Уй, за которым мы следили полгода, — брат женщины, которая, судя по всему, работает в магическом колледже? И, возможно, сама является магом?» Климент замер. Потом медленно, очень медленно, на его лице расплылась улыбка. Улыбка безумная, токсичная, полная адреналина и дикого, нездорового веселья. «Охренеть, — выдохнул он. — Мы только что... мы только что нашли связь. Мелкий Уй Уй, тихоня, отличник, любимец учителей — брат тетки с воронами из магической школы. Тадек... Тадек, это победа». «Это было близко к провалу, — поправил Тадеуш, но в его голосе тоже прорезалось что-то похожее на смех. — Идиот. Ты чуть не дал себя сожрать воронам». «Но не дал! — возразил Климент, вставая и отряхивая джинсы. Он был весь в пыли, листья запутались в волосах, на щеке красовалась царапина от ветки. — Я жив, здоров, и у нас есть информация. Это, блядь, лучший день в этом месяце!» Он вышел из переулка на оживленную улицу. Солнце уже клонилось к закату, неоновые вывески зажигались одна за другой, город жил своей вечерней жизнью. Где-то вдалеке виднелись огни торгового центра в Сибуе. «Слушай, — сказал Климент, вдыхая полной грудью и чувствуя, как адреналин сменяется диким, неконтролируемым возбуждением. — Мы идем в торговый центр. Сейчас. Мы жрем рамён, мы пьем пиво, мы покупаем тупые сувениры и забываем об этом дерьме на пару часов. А завтра... завтра мы будем думать, что делать с этой информацией. Но сегодня, Тадек, сегодня мы отдыхаем. Я ЗАСЛУЖИЛ, мать твою!» Тадеуш молчал пару секунд, потом вздохнул — но это был не вздох раздражения, а скорее вздох смирения перед неизбежным. «Хорошо, — сказал он. — Встречаемся у фуд-корта через полчаса. И приведи себя в порядок. У тебя листья в волосах и вид человека, которого только что трахнул куст. Нам не нужно, чтобы охрана торгового центра приняла тебя за бездомного». Климент рассмеялся — громко, на всю улицу, привлекая удивленные взгляды прохожих. Он вытащил из кармана резинового утенка в костюме самурая (который каким-то чудом уцелел во время его безумного спринта) и подмигнул ему. «Пошли, самурай, — сказал он утенку. — У нас сегодня великий день. Мы почти провалили операцию, нас чуть не сожрали птицы, зато теперь у нас есть секретная информация и полчаса свободного времени. Это, блядь, лучший день в моей долбаной жизни!» Он зашагал в сторону огней, насвистывая какую-то польскую народную песню, и даже не заметил, что на плече у него до сих пор висит травинка, а царапина на щеке медленно кровоточит. Адреналин делал свое дело.

***

Через полчаса в торговом центре «Сибуя 109» двое «подростков» сидели за столиком в углу фуд-корта и жадно поглощали рамён, как будто не ели неделю. Перед Климентом стояла вторая кружка пива, на коленях лежал пакет с только что купленным (и уже почти дочитанным) сборником Мисимы, а на столе, рядом с палочками, гордо восседал резиновый утенок-самурай. Тадеуш, как всегда, сидел с идеально прямой спиной, ел медленно и аккуратно, но в его глазах тоже плескалось что-то, подозрительно похожее на удовлетворение. Напротив Климента стояла его третья чашка кофе. «Слушай, — сказал Климент, прожевав лапшу и запив пивом. — А давай купим этому утенка друзей? У них там, в сувенирной лавке, целая коллекция. Самураи, ниндзя, гейши... Мы поставим их дома на полку. Как напоминание о сегодняшнем дне. О дне, когда мы чуть не обосрались, но всё равно победили». Тадеуш поднял на него взгляд поверх чашки. Его губы дрогнули в самой легкой, едва заметной улыбке. «Ты идиот, — сказал он ровно. — Но сегодня... сегодня ты гениальный идиот. Покупай своих уток. Только не ной потом, что они занимают место». Климент просиял и чокнулся пивной кружкой с резиновым самураем. «За нас, — провозгласил он. — За старообрядцев особого назначения. За то, что мы всё ещё живы. И за то, что завтра мы будем думать, как подойти к этому мелкому засранцу Уй Ую и его сестре с воронами. Но это — завтра. А сегодня...» Он залпом допил пиво, крякнул и уставился в окно, на огни вечернего Токио. «Сегодня мы просто два школьника, которые заеб... устали после тяжелого дня. Имеем право, блядь». Тадеуш ничего не ответил. Он просто сидел и смотрел на своего напарника, и в его глазах, холодных и голубых, как байкальский лёд, на этот раз не было ни осуждения, ни раздражения. Было только спокойное, молчаливое принятие. Потому что, как бы ни бесил его этот вечно токсичный, вечно язвительный поляк с кудряшками и любовью к Мисиме, он был его напарником. Его единственным настоящим другом за все эти долгие, бесконечные годы. И если завтра им предстояло лезть в осиное гнездо японской магии, то сегодня они имели полное право просто посидеть в торговом центре, пожрать рамён и купить резиновых уток.