Старообрядцы особого назначения

Дождь лил третью неделю. Серое небо нависало над болотистой равниной, превратившейся в одно сплошное месиво грязи. Костры дымили, отказываясь гореть. Солдаты королевской армии, блокировавшей Ла-Рошель, проклинали всё на свете — гугенотов, кардинала, короля, погоду и собственную долю. В этом аду нашлось место и для четверых, чьи имена уже начали обрастать легендами, а приключения — вратьём за кружкой кислого вина. Палатка, которую они делили на четверых, стояла на отшибе, ближе к болоту, потому что больше никто не хотел жить по соседству с этими отморозками. В палатке было тесно, воняло потом, конской сбруей, дешёвым табаком и ещё чем-то, что Атос называл «ароматом мужской дружбы», а остальные — просто «портосовыми портянками». — Да когда же ты, чёртова туша, просушишь свои онучи?! — заорал Д'Артаньян, подпрыгивая на месте и хватаясь за нос. — Я сейчас выкину их в болото к чёртовой матери! Портос, развалившийся на тюфяке, который жалобно скрипел под его центнером живого веса, даже не открыл глаз. — Тронь только, гасконская ты заноза. Я тебя самого в то болото окуну. Вместе с твоими претензиями. — Окуни, окуни, — огрызнулся Д'Артаньян, пытаясь продышаться через рукав камзола. — Только сначала встань, жирный боров. А то ведь не поднимешься, лопнешь от натуги. Портос лениво приоткрыл один глаз. — Атос, скажи этому щенку, что я ещё ни разу не лопался. А те, кто пытался меня оскорбить, до сих пор лежат где-нибудь под Нантом с дырами в пузе. Атос, сидевший в углу с неизменной бутылкой, поднял на него мутный взгляд. — Отвалите оба. Д'Артаньян, если ты такой чувствительный, иди проспись на свежем воздухе. Портос, если ты не хочешь, чтобы твои портянки сожрала какая-нибудь болотная тварь, засунь их себе в задницу. — Арамис! — взвыл Д'Артаньян, взывая к самому разумному из них. — Скажи им! Арамис, который в этот момент пытался читать какую-то замусоленную книжечку (по слухам, то ли молитвенник, то ли сборник непристойных стихов), медленно поднял голову. — Господь учит нас терпению, друзья мои, — произнёс он с самым благочестивым видом. — Но если ты, Портос, не уберёшь свои вонючие тряпки, я лично прослежу, чтобы они оказались в костре. А ты, Д'Артаньян, перестань орать как баба на базаре. — Я как баба?! — Д'Артаньян аж подпрыгнул. — Да я... — Ты, — перебил Атос, не повышая голоса. — Все вы задрали. Сидим тут уже три месяца, жрём дохлятину, пьём эту кислятину, воюем неизвестно за что. А ты, Портос, мог бы и сам просушить свои портянки, вместо того чтобы травить нас. Портос наконец открыл оба глаза и с трудом сел на тюфяке. — Между прочим, эти портянки — подарок моей дорогой герцогини, — заявил он с достоинством. — Она их лично вышивала. — Она вышивала там свои инициалы или карту Франции? — хмыкнул Д'Артаньян. — Потому что воняет так, будто вся армия гугенотов наложила в кучу и накрыла твоими носками. Арамис фыркнул, пытаясь сдержать смех. Атос просто заржал, чего с ним давно не случалось. — Заткнитесь, ублюдки, — беззлобно огрызнулся Портос. — Лучше скажите, где мы сегодня раздобудем пожрать нормального. А то эта солдатская баланда меня уже достала. — А ты сходи к кардиналу, попроси добавки, — предложил Д'Артаньян. — Он, говорят, любит таких упитанных мальчиков. — Иди ты, гасконская вошь, — беззлобно отмахнулся Портос. — Лучше сам сходи, поинтересуйся, когда нам заплатят жалованье. А то я скоро начну грызть ремни. — Ремни ты уже сгрыз на прошлой неделе, — напомнил Атос. — Остались только мои сапоги. Но я тебе их не дам. В этот момент полог палатки отдёрнулся, и внутрь влетел молоденький паж, весь забрызганный грязью. — Господа мушкетёры! — выпалил он, запыхавшись. — Господин де Тревиль требует вас к себе! Немедленно! — Чего ему надо? — лениво поинтересовался Арамис, не отрываясь от книжки. — Опять кто-то из нас подрался с гвардейцами? — Нет, господин! Кажется, дело важное! Сам кардинал собирает совет! Атос медленно поднялся, чуть пошатнувшись, но удержав равновесие. — Ну, пошли, разбудите этого кабана, — он кивнул на Портоса. — Д'Артаньян, заткнись хотя бы на время. Арамис, убери свою порнографию. — Это богословский трактат, — обиженно возразил Арамис. — Ага, «Богословие плотской любви», — хмыкнул Д'Артаньян. — Я видел картинки. Арамис метнул в него книжкой, но промахнулся. Через полчаса, кое-как отмывшись от грязи и надев более-менее чистые камзолы (Портос всё-таки сунул портянки под тюфяк, но вонь осталась), они предстали пред светлые очи капитана де Тревиля. Капитан выглядел так, будто не спал неделю. Мешки под глазами, седина на висках стала заметнее, а взгляд обещал всем и каждому нелёгкую смерть. — Явились, — процедил он сквозь зубы. — Красавцы. Трое пьяниц и один щенок, который только и умеет, что лезть в драку. — Мы старались, капитан, — жизнерадостно ответил Д'Артаньян. — Для вас, только для вас. — Заткнись, — устало сказал де Тревиль. — Кардинал требует, чтобы сегодня ночью кто-то проник в город и... ну, допустим, навести там шороху. Отвлечь внимание, чтобы наши смогли подвести подкоп под стену. Вы — единственные, кому я могу это поручить, потому что остальные нормальные люди уже давно в гробу или в плену. — В город? — переспросил Портос, оживляясь. — Говорят, у гугенотов там неплохие погреба. — Если ты, Портос, проникнешь в погреб, а не сделаешь дело, я лично привяжу тебя к пушке и выстрелю в сторону Англии, — пообещал де Тревиль. — А что мы будем делать в городе? — уточнил Атос, который, несмотря на выпитое, сохранял ясность ума. — Да что хотите! — взорвался капитан. — Подожгите что-нибудь, убейте кого-нибудь, изнасилуйте курицу — мне плевать! Главное, чтобы шум и паника! А мы в это время полезем на стену. — Курицу? — переспросил Арамис, поднимая бровь. — Капитан, вы предлагаете нам вступить в половую связь с домашней птицей? — Ах ты ж... — де Тревиль схватился за голову. — Идите уже. Просто идите и сделайте хоть что-то полезное. И если не вернётесь — туда вам и дорога. Четвёрка вывалилась из палатки капитана и направилась к своим лошадям (вернее, к тому, что от них осталось — клячам, которых даже в упряжку не взяли бы). — Ну что, мужики, — сказал Д'Артаньян, потирая руки. — Сходим, развеемся? — У меня спина болит от этого дурацкого сидения, — пожаловался Портос. — Хоть подерусь с кем-нибудь. — Дерись с гугенотами, — предложил Атос. — Их там много. — А если они убегут? — засомневался Портос. — Значит, догонишь. Ты же у нас самый быстрый, — съязвил Арамис. — Я? Быстрый? Я, может, не быстрый, но удар у меня тяжёлый. Один раз махну — и пол-отряда нет. — Пол-отряда мух, — вставил Д'Артаньян. — Навозных. Портос замахнулся на него, но промахнулся. Ночь опустилась на болота, как чёрная простыня. Мушкетёры, переодетые в тёмное (у кого что нашлось), пробирались к стенам Ла-Рошели. Место для проникновения выбрали самое идиотское — там, где стена подходила прямо к воде, и по легенде, стража была редкой. На самом деле стража была редкой, потому что там было мелко, и часовые просто спали в караулке, не желая мокнуть под дождём. — Лезу первым, — заявил Д'Артаньян, ведомый юношеским максимализмом. — Лези, лези, — разрешил Атос. — Если сорвёшься — хоть поменьше крику будет. Д'Артаньян полез. Стена была мокрая, скользкая, камни выпирали как раз в тех местах, где им не положено. Он проклинал всё на свете, но лез. За ним, кряхтя и матерясь, полез Портос, чья трёхсотфунтовая туша заставляла камни сыпаться вниз градом. — Тише ты, слон! — шипел снизу Арамис. — Нас же услышат! — Иди ты в задницу, — ответил Портос, не повышая голоса, но очень выразительно. Атос замыкал шествие, изредка поглядывая вниз и прикидывая, не проще ли сразу упасть и разбиться насмерть, чем терпеть этих придурков. Наверху их ждал сюрприз. Как только Д'Артаньян перевалился через парапет, он нос к носу столкнулся с гугенотским часовым, который, судя по всему, только что проснулся и теперь таращился на него спросонья. — Мать твою, — выдохнул гасконец и, недолго думая, врезал часовому кулаком в челюсть. Часовой осел и захрипел. — Тихо, тихо, — зашипел Арамис, появляясь на стене. — Что там? — Да один тут, — отмахнулся Д'Артаньян. — Я его успокоил. Портос перелез через стену с таким грохотом, что, казалось, весь город проснулся. — Ты что, блин, не можешь потише? — зашипел на него Арамис. — Я? Я тихо, — обиделся Портос. — Это камни старые. — Камни старые! — передразнил Д'Артаньян. — Ты сам старый, жирный... — Заткнулись все, — приказал Атос, наконец появившийся на стене. — Куда идти-то? — А я знаю? — пожал плечами Д'Артаньян. — Сказали — подожги что-нибудь. — Давай подожжём этот чёртов город к ебеням, — предложил Портос. — Чтобы все сразу горело. — Отличный план, — одобрил Арамис. — Гениальный. Просто поджечь город. А мы пока будем стоять и смотреть? Нас же сразу заметят. — А мы не будем стоять, мы побежим, — возразил Портос. — Ты? Бежать? — хмыкнул Д'Артаньян. — Ты, если побежишь, земля задрожит, и стены рухнут раньше, чем мы подожжём. Портос обиженно замолчал и только сжимал кулаки. В этот момент снизу, с улицы, послышались шаги. Кто-то шёл с фонарём, судя по всему, патруль. — Ложись! — скомандовал Атос, и все четверо рухнули на сырой камень, прижимаясь к парапету. Патруль прошёл в двух шагах. Мушкетёры затаили дыхание. — Пронесло, — выдохнул Д'Артаньян, когда шаги стихли. — Ты бы ещё громче орал, — прошептал Арамис. — Они бы точно услышали. — Я орал? Я вообще молчал! — Вы оба заткнитесь, — устало сказал Атос. — Пошли. Вон туда, видите, какой-то сарай. Подожжём сарай — и валим. — А что в сарае? — заинтересовался Портос. — А какая разница? — удивился Д'Артаньян. — Сено там или говно — гореть будет одинаково. — Не скажи, — возразил Портос. — Говно горит хуже, чем сено. Я знаю. — Откуда ты знаешь? — подозрительно спросил Арамис. — Долгая история, — отмахнулся Портос. — Короче, если там говно, может, не поджигать? — А если там вино? — вдруг осенило Д'Артаньяна. — Вино? — Портос аж подпрыгнул. — Точно! Вдруг у них там погреб? А мы сейчас подожжём сарай, а погреб останется цел! Давайте лучше погреб найдём. — Мы на задании, — напомнил Арамис. — Нам надо шум создать. — А какой шум лучше, чем взрыв винных бочек? — возразил Портос. — Если там бочки с вином, от пожара они лопнут — такой грохот пойдёт, весь город сбежится. Атос задумался. Идея была не лишена здравого смысла. — Ладно, — сказал он. — Ищем погреб. Только быстро. Они двинулись вдоль стены, вглядываясь в темноту. Город казался вымершим. Только где-то вдалеке лаяли собаки да изредка перекликались часовые. — Слышите? — вдруг остановился Арамис. — Там музыка. Действительно, из подвала одного из домов доносились приглушённые звуки лютни и пьяное пение. — Гугеноты гуляют, — констатировал Д'Артаньян. — Хорошо им, сволочам. — А может, зайдём? — предложил Портос. — Познакомимся, выпьем за знакомство, а потом подожжём? — Ты охренел? — удивился Атос. — Мы на вражеской территории, а он предлагает в гости сходить. — А чего? — не сдавался Портос. — Если они пьяные, то и не заметят, что мы католики. Скажем, что мы из Швейцарии. — Ты по-французски говоришь с таким акцентом, что любой дурак поймёт, что ты не швейцарец, — заметил Д'Артаньян. — А ты вообще гасконец, твой акцент ещё хуже, — огрызнулся Портос. — Заткнулись! — рявкнул Атос. — Идём дальше. Они отошли от дома с музыкой и через пару минут наткнулись на то, что искали. Добротный такой подвал, с крепкой дверью и засовом. — Здесь, — сказал Арамис, принюхиваясь. — Вином пахнет. — А ну, посторонись, — Портос разбежался и с размаху врезался плечом в дверь. Дверь жалобно хрустнула, но устояла. — Слабак, — констатировал Д'Артаньян. — Сам ты слабак, — обиделся Портос. — Это дверь дубовая, зараза. — Давай вместе, — предложил Атос. — Раз, два, три! Они вчетвером навалились на дверь, и та с треском рухнула внутрь. В подвале было темно, хоть глаз выколи. Пахло плесенью, сыростью и... вином. Много вина. — Есть! — заорал Портос, нащупав бочку. — Здесь бочки! Много! — Тихо ты, идиот! — зашипел Арамис. — Сейчас весь город сбежится. Но было поздно. На шум уже бежали. Со всех сторон слышались крики, топот ног, лязг оружия. — Попали, — констатировал Атос. — Д'Артаньян, поджигай что-нибудь, и валим. Д'Артаньян чиркнул огнивом и поджёг клок пакли, который носил с собой для таких случаев. Пакля загорелась, и он швырнул её в бочки. — Бежим! — крикнул Арамис. Они вылетели из подвала и рванули к стене. Сзади уже разгоралось пламя, и вдруг раздался оглушительный взрыв — бочки с вином действительно лопнули. Огненный шар взметнулся в ночное небо, освещая весь город. — Красота! — заорал Портос на бегу. — Я же говорил! — Беги, жирный! — заорал в ответ Д'Артаньян, уворачиваясь от стрелы, пущенной кем-то с крыши. Они добежали до стены и начали карабкаться вниз. Портос, как самый тяжёлый, чуть не сорвался, но Атос вовремя подхватил его за шкирку. — Спасибо, — пропыхтел Портос. — Заткнись и лезь, — ответил Атос. Когда они, мокрые, грязные, но живые, свалились в болото у подножия стены, над Ла-Рошелью уже полыхало зарево пожара. Крики, звон колоколов, выстрелы — всё смешалось в общий гул. — Ну, задачу мы выполнили, — констатировал Арамис, отплёвываясь от тины. — Шум есть. Паника есть. — А вино? — жалобно спросил Портос. — Вино мы не попробовали. — Да пошёл ты со своим вином, — сказал Д'Артаньян, но вдруг замер. — Слушайте, а у меня во фляге ещё осталось немного. С утра налил. — Давай сюда! — хором заорали остальные. Они уселись прямо в грязь, передавая флягу по кругу. Вино было кислым, разбавленным, но сейчас казалось нектаром. — А знаете, — философски заметил Атос, делая большой глоток, — иногда я думаю: а на хрена нам всё это? Сидели бы сейчас в Париже, жрали паштеты, трахали горничных... — Не, — возразил Портос, принимая флягу. — Паштеты и горничные — это хорошо. Но когда вот так, под пулями, с друзьями... Это, блин, жизнь. — Ты пьян, — констатировал Арамис. — Я всегда пьян, — гордо ответил Портос. — Просто сейчас ещё и счастлив. Д'Артаньян заржал. — Арамис, а что там у тебя за книжечка? — спросил он, забирая флягу. — Дай почитать, пока мы тут сидим. — Это богословский трактат о природе греха, — с достоинством ответил Арамис. — А картинки там есть? — уточнил Портос. — Есть, — вздохнул Арамис. — Но вы всё равно ничего не поймёте. — А мы и не хотим понимать, — отмахнулся Д'Артаньян. — Мы хотим смотреть. — Иди ты, — беззлобно огрызнулся Арамис, но книжечку спрятал подальше. На востоке заалел рассвет. Лагерь королевской армии просыпался. Со стороны стен доносились крики — королевские войска, воспользовавшись суматохой, пошли на приступ. — Ну что, мужики, — сказал Атос, поднимаясь. — Пошли обратно, а то нас уже, наверное, похоронили. — А пусть хоронят, — лениво ответил Портос. — Мне и здесь хорошо. — Вставай, туша, — Д'Артаньян пнул его ногой. — А то гугеноты сейчас вылезут и пристрелят нас, как куропаток. — Я не куропатка, — обиделся Портос, но встал. Они побрели к лагерю, грязные, мокрые, но довольные. Навстречу им уже бежал тот самый паж. — Господа! — заорал он ещё издали. — Господин де Тревиль вас требует! Говорят, вы герои! Подкоп удался! Стена рухнула! — Герои? — переспросил Д'Артаньян, почесывая затылок. — А что, звучит неплохо. — Герои, — кивнул Арамис. — А героям полагается награда. И выпивка. — И бабы, — добавил Портос. — И сон, — вздохнул Атос. — Много-много сна. Они вошли в лагерь, провожаемые восхищёнными взглядами солдат. Кто-то даже крикнул «ура». — Идите вы все в жопу, — ласково сказал Атос, проходя мимо. — Мы спать. — А выпивка? — напомнил Портос. — Потом. И они скрылись в своей палатке, которая по-прежнему воняла портосовыми портянками, но теперь казалась им самым родным местом на земле. За стеной гремел бой, а они валились на тюфяки, чтобы через час проснуться и снова ругаться, драться и пить кислое вино. Потому что они мушкетёры. А по-другому они не умели.

***

В полутора верстах от основной линии осады, на небольшом холме, поросшем чахлым кустарником, располагался лагерь, о котором знали лишь единицы. Несколько палаток, замаскированных ветками, пара оседланных лошадей и люди, чьи лица не мелькали ни в одном донесении французского командования. Это был отряд дозорных Ордена Животворящего Креста Козельского, заброшенный в самое сердце Европы с особой миссией. Отряд состоял из двенадцати человек — всё опытные казаки, прошедшие и польские войны, и степные походы. Формально они числились «донскими казаками на службе его величества короля Франции» (были такие наёмники в те времена), но на самом деле их задача была иной: разведать, что осталось от западной магии, понять, есть ли у католиков сила, способная угрожать православному миру, и, если повезёт, разжиться какими-нибудь артефактами или знаниями. Старшим был атаман Игнат Степанович Корсун, по прозвищу Коршун. Сухой, жилистый, с глубокими шрамами на лице и глазами, которые, казалось, видели насквозь не только людей, но и стены. За его плечами были и крымские походы, и схватки с ногайскими колдунами, и личное участие в подавлении одного очень неприятного проклятия под Астраханью. В ордене он состоял уже двадцать лет, из них пять провёл в разъездах по Европе. Рядом с ним сидел есаул Фёдор Лихой — здоровенный детина с рыжей бородищей и вечно прищуренным левым глазом (последствие встречи с польским магом под Смоленском). Остальные казаки расположились вокруг костра, который был разведён в специальной яме, чтобы свет не разносился далеко. — Ну что, батько, — прогудел Фёдор, протягивая к огню огромные ладони, — который день уже тут сидим, а толку? Ни одного мага. Ни одного колдуна. Французы вообще какие-то... неправильные. Игнат усмехнулся в усы. — Неправильные, говоришь? А ты на ихнюю элиту посмотри. Эти... как их... мушкетёры. Третью ночь за ними наблюдаем. Ну и зрелище. Казаки дружно хмыкнули. За последние дни они успели насмотреться на четверых королевских мушкетёров, которые, судя по всему, считались цветом французской армии. — А я вам что скажу, братцы, — вступил в разговор молодой казак Петро, самый глазастый в отряде, которому поручали наблюдение. — Я их третьего дня в городе выследил. Они там... ну, это... в подвал к гугенотам залезли, вино хотели спереть, а вместо этого подожгли всё к чертям собачьим. И теперь их героями считают! — Да ладно! — аж подскочил Фёдор. — То есть они просто хотели нажраться, а вышло, что город подпалили? И за это им почёт? — Истинный крест, — перекрестился Петро. — Я своими глазами видел, как они из этого подвала вылетали. Один — толстый, как боров — чуть в стену не вписался. А другой, тощий, с книжкой, всё кричал что-то про «господи, прости». А третий, с бутылкой, вообще в грязи лежал и ржал как конь. Казаки захохотали, но Игнат поднял руку, призывая к тишине. — Тише, орлы. Не в этом суть. Вы главное поймите: у них тут магии нет. Вообще. Никакой. Я по всему лагерю прошёл, со многими толмачами говорил. Инквизиция всех магов повыжгла. Те, кто остался, по подвалам прячутся, как тараканы. А эти... — он кивнул в сторону палатки мушкетёров, до которой было недалеко, — ...эти вообще богема какая-то. Пьют, дерутся, баб портят, а воюют — смех один. — А чего мы тогда тут сидим? — спросил Фёдор. — Если тут нет ни черта, может, домой пора? В Москве, говорят, неспокойно. Царь новый, патриарх Никон закручивает гайки... — Рано, — отрезал Игнат. — Нам велено разведать, что у европейцев за сила. И мы разведаем. А пока — пишите, братцы, письмо игумену. Всё как есть, без прикрас. Пусть в Москве знают, что на Западе маги перевелись. И что элита ихняя... Он замолчал, подбирая слова. — ...что элита ихняя, — продолжил Фёдор, — просто кринжовая. Все уставились на него. — Чего? — не понял Игнат. — Да слово такое, батько, я от пленных поляков слышал. Они так называли что-то очень стыдное и нелепое. Ну, когда смотреть противно, а оторваться не можешь. Вот эти мушкетёры — чистый кринж. Казаки задумались. Слово было чудное, но какое-то... правильное. — Ладно, — решил Игнат. — Пиши. Только грамотно, чтоб игумен не подумал, что мы тут с ума посходили. Пётр, ты у нас грамотей, бери бумагу. Петро достал из походной сумки чернильницу, гусиное перо и лист плотной бумаги. Пристроившись на колене, он начал писать под диктовку атамана. ПИСЬМО ИГУМЕНУ ОРДЕНА «Преподобнейшему отцу Иосифу, игумену Ордена Животворящего Креста Козельского, от атамана Игната Корсуна с товарищи челобитье. Благослови, отче, рабов твоих, пребывающих в землях франкских у града Ла-Рошель, идеже ныне король французский воюет с еретиками-гугенотами. Доносим тебе, отче, о наблюдениях наших. По твоему наказу искали мы следов магии западной, латинской, дабы понять, не угрожает ли она земле Русской и вере православной. И вот что узрели. Нет на Западе магов. Вовсе нет. Инквизиция католическая, что столь люта была, повыжгла всех, кто силою владел. Уцелевшие единицы таятся по подвалам, трясутся за свои шкуры, и ни в каких войнах не участвуют. Сами французы, поляки, шведы и немцы воюют без колдовства, токмо пушками да саблями. И даже святыни их, кои мы проверяли (иные тайком, а иные и открыто — под видом паломников), силы не имеют. Просто металл и камень. Видать, благодать от них отступила за грехи ихние, либо никогда и не было. А что касаемо элиты воинской французской, так называемых мушкетёров королевских, то тут особое диво. Есть среди них четверо, что считаются самыми лучшими, самыми отчаянными, самыми верными королю. Имена им: Атос, Портос, Арамис и Д'Артаньян. Мы за ними неделю наблюдали, все их похождения записывали. И вот что скажем, отче: если это лучшие, то остальные, видать, вообще в кювете лежат. Первый, Атос, граф, говорят. Пьёт как лошадь, с утра до вечера с бутылкой не расстаётся. При этом благороден, умён, дерётся отлично. Но пьёт. Второй, Портос, — гора мяса, жрёт за троих, портянки его на версту воняют так, что мы с нашей сопки запах чуяли. Сильный, но туповат, помешан на бабах и жратве. Третий, Арамис, — то ли поп, то ли бабник, читает какие-то книжки с картинками (мы через подзорную трубу разглядели — картинки там, отче, не для слабонервных). Постоянно молится, но при этом первый на кривой козе куда-то скачет. Четвёртый, Д'Артаньян, — гасконец, то есть вообще дикарь, молодой, глупый, лезет везде без очереди, орёт как резаный, но дерётся как бес. И вот эти четверо, отче, считаются героями! Их сам кардинал Ришелье боится (мы проверяли — правда боится, у него на них отдельное досье). Их народ обожает. Им прощают всё: пьянство, драки, разврат, разгильдяйство. И они при этом реально воюют лучше других. Но как они воюют! Позавчера они ночью в город лазили. По заданию: поджечь что-нибудь для отвлечения внимания. И что они сделали? Вместо того чтобы действовать по уму, как мы учим, они полезли в какой-то подвал, потому что Портос учуял вино. Подожгли случайно (Д'Артаньян курил, видать, и паклю уронил). Взорвали бочки. Подняли такой шум, что весь город проснулся. Но! Французы, пользуясь этим, стену проломили и город взяли. А этих четверых теперь героями величают. Мы, отче, сидели на сопке, смотрели на это безобразие, и диву давались. Если бы наши дозорные так «воевали», мы бы их в скит на покаяние отправили лет на десять. А тут — элита, цвет нации. Из всего этого мы делаем вывод, отче: западные маги, если и были, то повымерли от кринжа. Ибо смотреть на этих мушкетёров — чистое наказание. С одной стороны, смех, с другой — стыд. Как можно так жить и при этом побеждать? Не иначе, Господь им за глупость прощает, потому что сердца у них добрые, а враги — ещё глупее. Однако ж, отче, мы свою задачу выполнили. Магии на Западе нет. Угрозы для Руси с этой стороны не предвидится. Остаёмся здесь ещё на месяц, присмотрим за этими чудаками (больно уж занятные), и потом двинем обратно. Благослови нас, отче, и прости за кринж, но слово это очень уж точное. С уважением и почитанием, атаман Игнат Корсун и весь отряд казачий. Лета 7136 от сотворения мира (1627 от Рождества Христова) месяца октября 10 дня». ПОСЛЕ ПИСЬМА Петро закончил писать и аккуратно промокнул лист песком. Игнат перечитал послание, хмыкнул и свернул бумагу в трубку. — Завтра с оказией отправим с нарочным до Архангельска, а там по зимнику до Москвы, — сказал он. — Пусть игумен почитает, порадуется. — А чего радоваться? — спросил Фёдор. — Что магов нет? Или что мушкетёры такие... кринжовые? — А тому, — усмехнулся Игнат, — что мы не одни такие дураки. Вон, французы тоже умеют воевать через жопу, а побеждают. Значит, Господь и дураков любит. Казаки засмеялись, но негромко, чтобы не привлекать внимания. В этот момент из лагеря мушкетёров донёсся громкий храп (Портос) и приглушённая ругань (Д'Артаньян, которому этот храп мешал спать). — И всё-таки, батько, — сказал Петро, прислушиваясь, — они, может, и дураки, но какие-то... правильные дураки. За своих горой. Вон, в том подвале, когда взрыв грянул, они не побросали друг друга, вместе выбегали. И толстого этого, Портоса, тащили. — Это да, — кивнул Игнат. — Взаимовыручка у них есть. И за это им прощается многое. Ладно, братцы, давайте спать. Завтра новый день — новые наблюдения. Казаки разошлись по палаткам. Ночь накрыла лагерь, и только редкие огни костров далёкой осады напоминали о том, что где-то идёт война. А где-то в палатке четверо мушкетёров, сами того не ведая, стали объектом тайного доклада в далёкую Москву. И в этом докладе впервые в истории появилось слово, которому предстояло долгое путешествие сквозь века, чтобы однажды вернуться в уста двух русских агентов в Токио. Кринж. Но это уже совсем другая история. ИЗ АРХИВОВ ОРДЕНА Резолюция игумена Иосифа на полях письма (1628 год, после получения): «...Прочитал. Дивны дела Твои, Господи. Западные маги, выходит, повывелись. А эти мушкетёры — явление странное. Но в письме атамана отмечу слово «кринж». Неведомое, но меткое. Сохранить в тайной лексике для особых случаев. При случае употребить».