Старообрядцы особого назначения

Поезд «синкансэн» бесшумно затормозил у платформы вокзала Киото. Раннее утро только начинало окрашивать небо в нежные розоватые тона, когда высокая фигура в чёрной повязке на глазах и свободной тёмной одежде ступила на перрон. Сатору Годзё, сильнейший маг современности, вернулся домой. Вокруг было тихо. В отличие от Токио, который никогда не спит, Киото в этот час ещё дремал, окутанный предрассветной дымкой. Редкие пассажиры, встречавшие этот поезд, провожали взглядом необычного человека — его белые волосы, несмотря на ранний час, сияли в электрическом свете вокзала, а повязка на глазах придавала ему загадочный вид. Но никто не осмелился подойти или заговорить. В Японии умеют уважать чужое пространство. Годжо лениво потянулся, хрустнув суставами, и направился к выходу. В руке он держал небольшую сумку — никаких чемоданов, никакого багажа. Зачем обременять себя лишними вещами, когда можно просто телепортироваться? Но сегодня ему хотелось пройтись пешком, вдохнуть воздух родного города, ощутить под ногами древнюю землю, где каждый камень помнит его предков. Он вышел с вокзала и медленно побрёл по направлению к холмам, где в тихом районе, скрытом от посторонних глаз, стоял родовой особняк клана Годзё. Мимо проплывали старые кварталы с традиционными деревянными домами, мимо храмов и святилищ, мимо магазинчиков, где торговали ладаном и сувенирами. Город просыпался, но пока ещё лениво, нехотя. Годжо шёл и думал о своём. О странной парочке в парке — том кудрявом иностранце и его мрачном спутнике. О том, как тот, кудрявый, показал ему фак посреди танцпола. Усмешка скользнула по его губам. Забавные ребята. Надо будет за ними последить. Или не надо? В конце концов, если они окажутся магами, рано или поздно всё выяснится. А если нет — просто два придурка, которых занесло в Японию. Мысли переключились на учеников. Юдзи, наверное, опять переел и теперь мучается животом. Мэгуми, скорее всего, зарылся в свои книги и забыл поесть. Нобара… ну, Нобара всегда найдёт способ достать его своими жалобами на отсутствие нормального шопинга. Годжо улыбнулся. Хорошие дети. Немного бестолковые, но старательные. Он за них спокоен. Он не знал. Совсем не знал, что несколько часов назад, когда он мирно спал в поезде, его ученики сражались с трёхголовым монстром и улыбающимся психопатом по имени Махито. Что Инумаки, истекая кровью, вложил последние силы в смертельный звук. Что Юдзи заслонял собой товарищей, а Нобара заряжала молоток снова и снова. Что всё это время где-то в кустах прятались двое агентов ФСБ и снимали битву на камеру. Годжо ничего этого не знал. Его телефон был выключен — он всегда отключал его, когда возвращался домой, чтобы никто не смел нарушать его личное пространство. И сейчас, шагая по пустынным улочкам, он был абсолютно спокоен. Особняк показался из-за поворота. Высокая стена из серого камня, увитая плющом, массивные деревянные ворота с гербом клана — стилизованным изображением шестиконечной звезды, окружённой сиянием. Годжо на мгновение задержался, глядя на этот герб. Столько веков, столько поколений. И теперь он — последний, кто носит это имя с достоинством. Он толкнул калитку и вошёл в сад. Внутри было тихо и спокойно. Старые сосны, пруд с золотыми рыбками, мостик, перекинутый через ручей. Всё дышало вековым уютом, всё напоминало о детстве. Годжо прошёл по дорожке, усыпанной гравием, к главному дому. Слуга, пожилой японец в традиционной одежде, встретил его у входа. — Господин Годжо, с возвращением. Всё ли было хорошо? — Да, Такэда-сан, всё отлично. — Годжо снял обувь и ступил на прохладный деревянный пол. — В доме всё спокойно? — Да, господин. Никаких происшествий. Годжо кивнул. Он и не ждал иного. Клан Годжо — не то место, куда суются посторонние. Даже если бы кто-то попытался, барьеры, установленные веками, не пропустили бы никого без его ведома. — Я буду у себя. Обед не нужен, я перекушу позже. Слуга поклонился и бесшумно исчез. Годжо прошёл через дом к своей комнате — большой, светлой, выходящей окнами в сад. Внутри было просто, почти аскетично: татами, низкий столик, шкаф с одеждой, полка с книгами и свитками. Никакой роскоши, только необходимое. Он скинул куртку, повесил её на специальную вешалку и подошёл к окну. Сад дышал утренней свежестью. Рыбы в пруду лениво шевелили плавниками. Где-то запела птица. Годжо постоял минуту, глядя на эту идиллию, потом повернулся и подошёл к полке. Там, среди древних фолиантов и современных книг по магии, стояла небольшая шкатулка из тёмного дерева, украшенная тонкой резьбой. Он протянул руку и взял её. Шкатулка была тёплой на ощупь, словно хранила тепло рук, которые когда-то её касались. Годжо сел на татами, поставил шкатулку перед собой и откинул крышку. Внутри, перевязанные выцветшей шёлковой лентой, лежали письма. Много писем, написанных аккуратным почерком, каллиграфическим, почти художественным. Он взял верхнее, развязал ленту и замер. Перед ним было прошлое. Её прошлое. Каори Годзё, его прабабки, женщины, которая вырастила его, которая научила его быть сильным, которая любила его больше жизни. — Здравствуй, бабушка, — прошептал он, глядя на пожелтевшую бумагу. — Я снова пришёл к тебе поговорить. За окном светлело небо, пели птицы, а в Токио, в это же самое время, в больнице боролись за жизнь Инумаки, и врачи разводили руками, не понимая, как человек может выжить после таких травм. Но Годжо об этом ещё не знал. Пока он был здесь, в своём мире, в своём времени, с теми, кто любил его задолго до его рождения. Сатору Годзё сидел на татами, скрестив ноги, и держал в руках стопку писем. Солнце уже поднялось достаточно высоко, чтобы залить комнату мягким золотистым светом, но он не замечал этого. Его глаза — удивительные, сияющие голубизной, которую не могли скрыть никакие очки — были прикованы к пожелтевшим листам бумаги, исписанным аккуратными иероглифами. Прабабка. Каори Годзё. Женщина, которая пережила войну, плен, унижения и возвращение. Женщина, которая воспитала его, которая научила его быть сильным, которая любила его больше жизни. И которая ушла слишком рано. Годжо провёл пальцем по первому письму. Оно было датировано 7 декабря 1989 года — день его рождения. «Мой дорогой правнук, Сегодня ты появился на свет. Я держу тебя на руках — такой маленький, такой тёплый, такой родной. Твои глаза ещё закрыты, но я знаю: они такие же, как у всех Годзё. Синие, как небо над Киото. Ты — моя надежда. Ты — будущее нашего рода. Я буду любить тебя всегда». Годжо улыбнулся. Он помнил эту фотографию — прабабка с младенцем на руках, старая чёрно-белая карточка, которую хранили в семейном альбоме. На ней Каори выглядела уже пожилой, но её глаза светились такой любовью, что это чувствовалось даже сквозь пожелтевшую бумагу. Он отложил первое письмо и взял следующее. 1990 год, ему исполнился год. «Сегодня ты сделал первый шаг. Сам! Ты отпустил мою руку и пошёл — сначала неуверенно, потом всё быстрее. А потом упал, конечно. Но не заплакал. Ты посмотрел на меня и улыбнулся. Я поняла: ты будешь сильным. Ты будешь настоящим Годзё». — Ну, бабушка, — усмехнулся он, — сильным я стал. Может, даже слишком. Он перебирал письма, одно за другим, погружаясь в прошлое. Каждое письмо было как маленький кусочек её души, оставленный ему на память. 1991 год, ему два года. «Ты сегодня разбил мою любимую вазу. Бегал по комнате, размахивая руками, и задел её. Я не рассердилась. Ты так испугался, что расплакался, и я обняла тебя. Помни: я всегда буду тебя защищать». 1993 год, четыре года. «Ты спросил меня, почему у нас белые волосы. Я ответила: "Потому что мы — Годзё. Потому что мы особенные". Ты кивнул и побежал дальше играть. Я надеюсь, ты никогда не будешь стыдиться того, кем родился». Годжо вспомнил этот разговор. Ему было четыре, и в детском саду его дразнили из-за волос. Он пришёл домой расстроенный, и прабабка, как всегда, нашла нужные слова. Она сказала, что он — особенный, что его сила — это дар, а не проклятие. И что те, кто дразнятся, просто завидуют. — Ты была права, — прошептал он. — Как всегда. 1995 год, шесть лет. «Сегодня ты создал свой первый барьер. Я чуть не расплакалась от гордости. Ты даже не понял, что сделал что-то важное — просто поднял руки и сказал "бах!". А я сидела и смотрела, как вокруг тебя замерцала защита. Ты — чудо, мой мальчик». Он помнил этот день. Прабабка действительно плакала — впервые на его памяти. Она обнимала его и повторяла, что он великий маг, что у него большое будущее. Тогда он не понимал, почему она так радуется. Теперь понимал. 1997 год, восемь лет. «Ты подрался с мальчишками из клана Дзэнин. Они сказали что-то обидное о нашей семье, и ты не стерпел. Тебя привели домой с синяком под глазом, но ты был горд. Я тоже гордилась тобой. Никогда не позволяй никому оскорблять наш род». Годжо усмехнулся. Этот случай он помнил особенно хорошо. Дзэнины тогда ещё пытались соперничать с ними, строили из себя великих. Он быстро поставил их на место. И синяк того стоил. 1998 год, девять лет. «Ты стал таким взрослым. Уже почти не бегаешь, больше сидишь за книгами. Иногда я смотрю на тебя и думаю: неужели это тот самый малыш, которого я держала на руках? Ты растешь слишком быстро. Остановись, пожалуйста». Он остановился. Взял следующее письмо — предпоследнее, датированное августом 1999 года. «Мой дорогой Сатору-кун, Сегодня тебе исполнится десять лет. Я так горжусь тобой. Ты становишься настоящим мужчиной, настоящим магом. Я знаю, что скоро мне придётся уйти. Моё время подходит к концу. Но я хочу, чтобы ты помнил: я всегда буду с тобой. В каждом твоём шаге, в каждом решении, в каждом ударе сердца. Сила даётся не для того, чтобы подавлять слабых. Сила даётся для того, чтобы защищать тех, кто дорог. Никогда не забывай этого. Будь добрым, будь справедливым, будь сильным. И знай: я люблю тебя больше жизни». Годжо сжал письмо в руке. Он помнил этот день — свой десятый день рождения. Прабабка была уже очень слаба, почти не вставала с постели. Но она собрала последние силы, чтобы прийти к нему и обнять его. Она вручила ему эту стопку писем, перевязанных лентой, и сказала: «Читай, когда станет грустно. Я всегда буду рядом». Через три месяца она умерла. Осень 1999 года выдалась холодной. Каори слегла в начале сентября, и с каждым днём ей становилось всё хуже. Сатору, десятилетний мальчик, каждый день после школы прибегал к ней, садился рядом и рассказывал всякую ерунду — о своих тренировках, о новых техниках, которые учил, о том, как его дразнят в школе. Каори слушала, изредка улыбалась и гладила его по голове своей сухой, прозрачной рукой. — Бабушка, а почему ты не спишь? — спросил он однажды. — Потому что боюсь проспать что-то важное, — ответила она. — Твои рассказы для меня важнее всего. Он помнил её лицо — осунувшееся, бледное, но с теми же сияющими глазами, которые смотрели на него с бесконечной любовью. — Бабушка, а ты выздоровеешь? — Все когда-нибудь уходят, мой мальчик, — ответила она. — Но то, что мы чувствуем друг к другу, остаётся навсегда. Она умерла во сне через три дня. Сатору пришёл утром, а она уже не дышала. Она лежала с улыбкой на лице, и на подушке рядом с ней лежало последнее письмо, которое он так и не прочитал тогда. Он взял его сейчас. Самое последнее. Без даты, просто несколько строк, написанных дрожащей рукой. «Мой любимый Сатору-кун, Я ухожу. Но не плачь. Я всегда буду рядом. В ветре, в дожде, в солнечном свете. В каждом твоём вдохе. Ты — моя гордость. Ты — моя надежда. Живи долго и счастливо. И помни: я люблю тебя». Годжо долго сидел неподвижно, глядя на эти строчки. Потом аккуратно сложил письмо, перевязал всю стопку лентой и убрал в шкатулку. За окном вовсю светило солнце, пели птицы. Где-то в Токио его ученики, наверное, уже проснулись и готовятся к новому дню. Где-то в парке Синдзюку двое странных иностранцев дописывают отчёты о ночной битве. А здесь, в Киото, в старом доме клана Годзё, сильнейший маг современности просто сидел и смотрел на пустую шкатулку, чувствуя, как по щеке скатывается предательская слеза. — Спасибо, бабушка, — прошептал он. — За всё спасибо. Он встал, подошёл к окну и распахнул его, впуская свежий воздух. Глубоко вздохнул, провёл рукой по лицу, стирая следы волнения. — Ладно, — сказал он, поворачиваясь к комнате. — Пора в Токио. Пора учить детей. Искать этих странных иностранцев. И вообще, жить дальше. Он взял телефон, включил его и тут же увидел десятки пропущенных вызовов от Идзити, от Сёко, от Панды. Нахмурился. — Что за...? Он открыл сообщения и замер. «Инумаки в реанимации», «Махито напал», «Срочно возвращайся». Годжо выдохнул. Только что он был в прошлом, с прабабкой, с воспоминаниями о детстве. А теперь — снова в реальности, где его ученики в опасности, где враги не дремлют, где нужно быть сильным. — Бабушка, — сказал он, глядя на шкатулку, — ты говорила, что сила даётся для защиты. Я не подведу. Сатору Годзё уже собрал письма прабабки обратно в шкатулку, когда его взгляд упал на нижнюю полку книжного шкафа. Там, в самом углу, за рядами древних свитков и современных учебников по магии, стояла небольшая, ничем не примечательная деревянная коробка. Он никогда не обращал на неё внимания — за двадцать восемь лет жизни в этом доме он перебрал почти всё, что здесь хранилось. Но эту коробку не открывал ни разу. Любопытство шевельнулось в груди. Годжо подошёл к шкафу, отодвинул книги и взял коробку. Она была покрыта тонким слоем пыли — значит, действительно давно никто не прикасался. Он сдул пыль и открыл крышку. Внутри лежали письма. Старые, гораздо старше тех, что писала прабабка. Пожелтевшие конверты с японскими марками 1930-х годов, несколько конвертов с американскими штемпелями, и даже одно письмо, отправленное из Харбина. Почерк был разный, но на всех конвертах стояло имя получателя: Каори Годзё. Годжо нахмурился. Прабабка никогда не говорила о том, что переписывалась с кем-то в те годы. Насколько он знал, после войны клан Годзё замкнулся в себе, избегая любых контактов с внешним миром, особенно с иностранцами. А тут — письма из-за границы, да ещё из таких мест. Он сел обратно на татами, поставил коробку перед собой и начал осторожно перебирать конверты. На одном из них, самом старом, стояла дата: 15 марта 1938 года. Отправитель — Хираяма Годзё. Его предок, тот самый, чьё имя в клане старались лишний раз не упоминать. — Хираяма-сан, — пробормотал Годжо, открывая конверт. — Тот самый, которого русский жулик развёл в Москве. Интересно, что ты писал своей сестре? «Дорогая сестра, Я пишу тебе из Москвы, где остановился проездом по делам клана. Город производит странное впечатление — смесь варварства и претензии на величие. Местные жители грубы, пьют какую-то отвратительную водку и совершенно не следят за модой. Впрочем, это неважно. Главное, что я хочу тебе рассказать: здесь есть люди, которых наш клан должен опасаться. Я не маг, ты знаешь, мои способности ограничены, но я чувствую их. В этой стране существует организация, которая занимается тем же, чем и мы — борется с тёмными силами. Но они делают это иначе. У них нет кланов, нет родовой чести, нет традиций. У них есть железная дисциплина и готовность умереть за свою веру. Я встретил одного из них. Точнее, он сам ко мне подошёл. Представился крупным деятелем, говорил на приличном японском, обещал помочь с информацией о местных магах. Я поверил ему. А он оказался... как бы это сказать... проходимцем. Взял деньги и исчез. Теперь все в клане смеются надо мной. Но дело не в этом. Дело в том, что этот человек — не просто жулик. Он связан с теми, о ком я говорю. Он знал слишком много. И он исчез так, как могут исчезать только люди, умеющие растворяться в толпе. За ним стояла организация. Я уверен. Береги себя, сестра. Мир становится сложнее. И скоро нам придётся выбирать, с кем мы — с прошлым или с будущим». Годжо отложил письмо и усмехнулся. Так вот оно что. Знаменитая история о том, как Хираяму Годзё развёл какой-то аферист в Москве, имела продолжение. Прабабка знала об этой организации. Знала и молчала. — Интересно, — прошептал он, беря следующее письмо. Это письмо было написано на английском, с лёгким русским акцентом, который чувствовался даже в тексте. Годжо, свободно владевший несколькими языками, без труда прочитал его. «Уважаемая госпожа Годзё! Прошу прощения за столь внезапное обращение. Если помните, меня зовут Анастасий Вонсяцкий. Я — лидер Всероссийской фашистской организации, базирующейся в Соединённых Штатах, в штате Коннектикут . Я пишу вам по рекомендации вашего брата, господина Хираямы Годзё, с которым имел честь познакомиться в Берлине прошлой осенью. Господин Хираяма рассказал мне о вашем клане, о вашей древней традиции и о той силе, которой вы обладаете. Я был глубоко впечатлён. В наше время, когда большевизм пожирает Россию, а коммунизм расползается по миру, такие союзники, как вы, могут оказаться бесценными. Моя организация борется против коммунистической угрозы. Мы считаем, что только объединёнными усилиями всех антикоммунистических сил можно победить это зло. Я знаю, что Япония также обеспокоена ростом влияния СССР на Дальнем Востоке. Возможно, наши интересы совпадают? Я был бы рад продолжить наше знакомство. Если у вас есть возможность посетить США, я с радостью приму вас в своём доме в Коннектикуте . Мы могли бы обсудить вопросы, представляющие взаимный интерес. Искренне ваш, Анастасий Вонсяцкий». Годжо присвистнул. Русский фашист в Америке, который переписывается с его прабабкой? Это уже было неожиданно. Он знал, что в эмиграции существовали разные организации, но чтобы они выходили на клан Годзё... Он полез в коробку и нашёл ответное письмо. Почерк прабабки, датированный августом 1939 года. «Уважаемый господин Вонсяцкий, Благодарю вас за письмо. Мой брат действительно говорил мне о вас. Однако, должна заметить, что клан Годзё не вмешивается в политические игры. Наша задача — защита Японии от тёмных сил, а не участие в борьбе с большевизмом или коммунизмом. Тем не менее, я признаю, что информация о положении в мире нам необходима. Если у вас есть сведения, которые могут быть полезны для понимания ситуации в Европе и Америке, я буду благодарна за них. Но поймите: мы не союзники. Мы просто наблюдатели. С уважением, Каори Годзё». Годжо улыбнулся. Прабабка всегда была осторожна. Никаких обязательств, только сбор информации. В самом низу коробки лежал листок бумаги, сложенный вчетверо. Почерк был незнакомый — не Хираямы, не Вонсяцкого, не Родзаевского. Просто несколько строк на английском, написанных карандашом. «Если вы это читаете, значит, вы нашли тайник. Возможно, вы — мой потомок. Возможно, просто любопытный исследователь. Неважно. Знайте: в 1938-м, в Москве, я встретил человека, который изменил мою жизнь. Он не был магом, не был политиком, не был героем. Он был просто жуликом, который хотел заработать. Но он сказал мне одну вещь, которую я запомнил навсегда: "Свет сильнее тьмы. Всегда. Даже когда кажется, что это не так". Я хочу, чтобы мои потомки знали: я не жалею ни о чём. Кроме, пожалуй, одной ошибки — я поверил человеку, которому не стоило верить. Но та встреча научила меня многому. Хираяма Годзё». Годжо долго сидел неподвижно. Это было последнее письмо его предка — человека, которого в клане считали неудачником. А он оказался философом, который перед смертью думал не о мести, не о войне, а о том, что свет сильнее тьмы. — Бабушка, — прошептал Годжо, глядя на шкатулку с письмами прабабки, — ты знала. Ты всё это знала. И молчала. Он аккуратно сложил все письма обратно в коробку, поставил её на место и задвинул книгами. — Спасибо, Хираяма-сан, — сказал он, обращаясь в пустоту. — Я запомню твои слова. За окном вовсю светило солнце. Где-то в Токио его ученики боролись за жизнь. А здесь, в Киото, сильнейший маг современности только что открыл для себя новую главу в истории своей семьи. Глава, в которой его предки — не просто великие маги, а живые люди, со своими страхами, надеждами и ошибками. Люди, которые пытались найти свой путь в мире, где тьма и свет переплелись так тесно, что их невозможно разделить. Он встал, подошёл к окну и посмотрел на сад. Где-то там, под старой сосной, была похоронена Каори Годзё. Женщина, которая пережила всё — войну, плен, унижения, возвращение. Которая хранила эти письма всю жизнь, но никому их не показывала. — Почему ты молчала, бабушка? — спросил он. — Почему не рассказала мне? Ответа не было. Только ветер шелестел листвой, да где-то вдалеке запела птица. Годжо вздохнул, взял телефон и набрал номер Идзити. — Слушаю, Годжо-сан! — раздался встревоженный голос. — Я в Киото, — коротко сказал он. — Что случилось? Почему сто пропущенных? — Годжо-сан, Инумаки в реанимации! Махито напал на них в парке! Ваши ученики... они серьёзно ранены! Годжо закрыл глаза. На секунду перед ним встали образы — Юдзи, Мэгуми, Нобара, Инумаки. И прабабкины слова из письма: «Сила даётся не для того, чтобы подавлять слабых, а для того, чтобы защищать тех, кто дорог». — Я выезжаю, — сказал он и отключился. Он уже собрался уходить, когда его внимание привлекла небольшая коробка, стоявшая в самом дальнем углу, почти забытая. На ней не было обычных пометок, только выцветший иероглиф "Хираяма" и даты: 1930–1950-е. — Хираяма? — пробормотал Сатору, приподнимая повязку, чтобы лучше видеть. — Это ж тот самый лох, который дал себя развести какому-то русскому аферисту? Легенда о позоре Хираямы Годзё была одной из тех историй, которые в клане передавали шёпотом, с хихиканьем. Сатору, будучи подростком, слышал её от старших и всегда ржал до слёз. Великий маг, представитель великого клана, позволил себя облапошить какому-то Остапу Бендеру. Это было так нелепо, что даже спустя десятилетия вызывало улыбку. Он открыл коробку. Внутри, аккуратно сложенные, лежали старые письма, некоторые на японском, некоторые на русском, с переводами на отдельных листах. Часть документов была сильно повреждена — следы пожара, копоть. Сатору нахмурился. Он чувствовал от этих бумаг странную энергию — смесь боли, гордости и какой-то древней, почти забытой обиды. — Ну-ка, ну-ка, — пробормотал он, усаживаясь прямо на пол и начиная перебирать. Первое, что попалось ему под руку, было письмо на русском, с приложенным переводом. Отправитель — Константин Родзаевский. Получатель — Хираяма Годзё. Датировано 1933 годом. «Глубокоуважаемый Хираяма-сан! Позвольте выразить вам своё восхищение вашей проницательностью и пониманием истинных угроз, стоящих перед великими нациями. Ваш визит в Харбин в прошлом году (хоть он и был омрачён недостойным поведением некоторых... э-э-э... посторонних лиц) оставил в моей душе неизгладимый след. Я всё ещё храню память о той встрече, когда вы так проницательно указали на слабости нашей организации. Вы были правы — нам не хватает дисциплины, нам не хватает настоящей воинской культуры, которую мы могли бы перенять у вас, японцев. Надеюсь, что когда-нибудь мы сможем продолжить наш разговор. Ваши идеи о союзе России и Японии против западного империализма находят живой отклик в моём сердце. Карамазов, чьё имя вы, вероятно, знаете, был провидцем. Его мечты должны стать реальностью. С глубочайшим уважением, Константин Родзаевский». Сатору присвистнул. — Ого. Дед переписывался с русскими фашистами? А предок-то был тот ещё дипломат. Он отложил письмо и взял следующее. Это был ответ Хираямы, датированный тем же годом. Почерк был изящным, но каким-то нервным, с нажимом. «Уважаемый господин Родзаевский, Я получил ваше письмо и внимательно ознакомился с ним. Признателен за высокую оценку, но вынужден заметить, что ваши идеи, хоть и интересны, страдают излишней... э-э-э... романтичностью. Россия не готова к союзу с Японией. Ваши эмигранты не готовы к реальной борьбе. То, что вы называете "воинской культурой", в вашем исполнении выглядит как плохой театр. Тем не менее, я ценю вашу искренность. Возможно, когда-нибудь обстоятельства изменятся. Пока же — храните веру и работайте над собой. Что касается Карамазова — не копайте слишком глубоко. Некоторые тайны лучше оставить в прошлом. С уважением, Хираяма Годзё». Сатору усмехнулся. Его предок, судя по всему, умел быть дипломатичным, но и нос задирать не забывал. Типичный Годзё. Следующее письмо было от того же Родзаевского, но датировано 1934 годом. Тон его заметно изменился. «Глубокоуважаемый Хираяма-сан! Я понимаю вашу сдержанность. Вы человек дела, а я пока — только мечтатель. Но времена меняются. В Японии сейчас набирают силу те, кто мыслит так же, как мы. Я слышал о ваших выступлениях в военных кругах. Вы говорите то же, что и я — о необходимости экспансии, о борьбе с западным влиянием. Может быть, пришло время для более тесного сотрудничества? У меня есть связи в Маньчжоу-го, есть люди, готовые работать. Если вам нужна информация о ситуации в Харбине, о настроениях среди эмигрантов, я к вашим услугам. Жду ответа. К.Р.» Ответ Хираямы на это письмо был короче и суше: «Господин Родзаевский, Я ценю ваше предложение, но вынужден отклонить его. Клан Годзё не вмешивается в политику напрямую. Мы наблюдаем. Мы ждём. Если настанет время действовать, мы будем действовать, но не через таких, как вы. Не ищите встреч. Это может быть опасно для вас. Х.Г.» Сатору задумался. Предок явно что-то знал, что-то скрывал. Почему он так резко оборвал контакт? Что за "опасность" он имел в виду? Он взял следующую пачку писем. На этот раз отправителем был Анастасий Вонсяцкий. Датировано 1933 годом — тем самым, когда Вонсяцкий приезжал в Токио. «Дорогой Хираяма-сан! Не ожидал, что буду писать вам, но обстоятельства так сложились. Ваша сестра, Каори-сан, весьма... э-э-э... интересная особа. Мы провели несколько приятных вечеров в беседах. Она умна, красива и, кажется, скрывает гораздо больше, чем говорит. Я расследую дело Карамазова. Ваша сестра, кажется, что-то знает, но молчит. Может быть, вы, как глава клана, сможете пролить свет на эту историю? Мне не нужны политические выгоды, мне нужна правда. Почему убили человека, который мечтал о союзе наших стран? Жду ответа. С уважением, Анастасий Вонсяцкий». Ответ Хираямы на это письмо был... Сатору даже присвистнул, прочитав. «Господин Вонсяцкий, Во-первых, я бы попросил вас держаться подальше от моей сестры. Ваше общество, мягко говоря, нежелательно для представительницы древнего рода. Во-вторых, оставьте дело Карамазова в покое. Если вы продолжите копать, последствия могут быть... непредсказуемыми. В-третьих, и это самое главное: вы когда-нибудь задумывались, почему вас до сих пор не убили? Вы ходите по Токио, собираете информацию, встречаетесь с подозрительными личностями, а вас никто не трогает. Вам не кажется это странным? Подумайте об этом, когда в следующий раз пойдёте гулять по парку. Х.Г.» Сатору рассмеялся. Его предок явно намекал на то, что Каори могла бы убить Вонсяцкого одной левой, но почему-то не убила. И этот намёк на то, что за Вонсяцким следят — или сам Хираяма, или кто-то ещё — добавлял интриги. — Интересно, что было дальше? — пробормотал он. Дальше шла переписка, датированная 1934–1935 годами. Вонсяцкий явно не внял предупреждениям. «Хираяма-сан, Вы предупреждали меня об опасности, но я не из пугливых. Я продолжаю расследование. И знаете что? Я нашёл кое-что. В архивах русской эмиграции в Харбине я обнаружил упоминания о вашем клане. Оказывается, вы, Годзё, были известны ещё в XIX веке. Ваши люди появлялись в Маньчжурии задолго до того, как туда пришли русские. Что вы там искали? И почему ваши следы ведут к убийству Карамазова? Жду ответа. А.В.» Ответ Хираямы был краток и яростен: «Вы играете с огнём, Вонсяцкий. Прекратите немедленно. Если вы не остановитесь, я буду вынужден принять меры. И поверьте, они будут не в вашу пользу. Х.Г.» Следующее письмо от Вонсяцкого было датировано 1936 годом, но оно было не закончено, словно писавший бросил его на полуслове. Бумага была помята, в углах следы грязи. «Хираяма-сан, Я, кажется, понял. Вы не просто клан. Вы...» Дальше текст обрывался. Сатору перевернул лист — ничего. Чисто. — Что он понял? — задумался Сатору. — И почему письмо не закончено? Он порылся дальше. Следующее письмо было уже от 1937 года, и отправителем был... Родзаевский? Но тон его был совершенно иным. «Хираяма-сан, Я пишу вам, потому что больше некому. Вонсяцкий пропал. Его арестовали в Америке, говорят, за шпионаж. Но я знаю правду — это вы. Вы убрали его, потому что он подошёл слишком близко к вашим тайнам. Я тоже боюсь. Я чувствую, что за мной следят. Ваши люди? Или японская военная миссия? Я не знаю. Но знаю одно — если со мной что-то случится, виновны будете вы. Прощайте. К.Р.» Сатору нахмурился. Родзаевский явно паниковал. Но его паника была необоснованной — Вонсяцкого действительно арестовали в 1942 году, но это сделали американские спецслужбы, а вовсе не клан Годзё. Хотя... кто знает, может, клан и приложил руку к тому, чтобы информация о нём дошла до ФБР? Следующие письма были из военных лет. 1941–1944. Хираяма переписывался с какими-то людьми в Маньчжоу-го, в Германии, даже в США. Письма были в основном деловыми, но в одном из них, от 1943 года, промелькнуло странное: «...Что касается вашего вопроса о "русских фашистах" — они больше не представляют интереса. Родзаевский превратился в жалкого функционера, Вонсяцкий в тюрьме. Их идеи умерли вместе с ними. Сосредоточьтесь на реальных союзниках — немцах. Они пока сильны». Сатору поморщился. Предок, судя по всему, действительно пытался играть в большую политику. И проиграл. Последнее письмо в этой пачке было от 1945 года. От кого-то из клана, видимо, сообщавшего Хираяме о капитуляции Японии. «Господин Хираяма, Война проиграна. Американцы входят в Токио. Вы должны уехать. Мы подготовили для вас убежище в горах, но нужно спешить. Жду указаний». Ответа не было. Хираяма Годзё погиб при бомбардировке Токио в марте 1945 года, за несколько месяцев до капитуляции. Он не успел уехать. Не успел спрятаться. Просто сидел в своём доме, пил чай, и американская зажигательная бомба попала прямо в него. Сатору долго смотрел на последнее письмо. Потом перевёл взгляд на фотографию, лежавшую на дне коробки. Хираяма Годзё — беловолосый, в чёрных очках, с надменным выражением лица. Типичный Годзё. Такой же, как он сам. — Лох, — усмехнулся Сатору. — Тебя развёл какой-то одесский жулик, ты носился с этим как с великой трагедией, переписывался с русскими фашистами, пытался играть в политику и сгорел под американской бомбой. Ничего не скажешь, достойный конец. Но в голосе его не было злорадства. Скорее — грусть. Этот человек, его предок, был таким же, как он. Гордым, самоуверенным, уверенным в своей исключительности. И что с ним стало? Ничего. Пыль. Сатору аккуратно сложил письма обратно в коробку. Потом задумался и достал одно — то самое, неоконченное письмо Вонсяцкого, где тот писал: «Вы не просто клан. Вы...» — Что ты хотел сказать, старый ты хрыч? — пробормотал Сатору. — Что ты понял? Он спрятал письмо в карман. Остальные аккуратно уложил на место. — Пусть лежат, — решил он. — Может, когда-нибудь пригодятся. Сатору уже собрался закрыть коробку с письмами Хираямы, когда его пальцы наткнулись на что-то ещё. На самом дне, под толстым слоем документов, лежала небольшая шкатулка из тёмного дерева, инкрустированная перламутром. На крышке был вырезан герб клана Годзё и инициалы «К.Г.». — Каори? — удивился Сатору. — А это что за сокровище? Он открыл шкатулку. Внутри, перевязанные шёлковой лентой, лежали аккуратно сложенные письма, датированные 1932–1935 годами. Почерк был изящным, женским, но с каким-то нервным нажимом. Некоторые страницы были испачканы — то ли слезами, то ли чем-то ещё. Сатору брезгливо поморщился, но любопытство взяло верх. — Ну-ка, ну-ка, что тут у нас? Первые несколько писем были адресованы Константину Родзаевскому. Сатору пробежал глазами и расхохотался. «Глубокоуважаемый господин Родзаевский (если это можно назвать уважением), Ваше очередное письмо получено. Я, честно говоря, удивлена, что вы ещё не умерли от истощения — судя по вашему виду, вам бы сначала о собственном здоровье позаботиться, а не о мировом господстве. Ваша худоба, ваша болезненная бледность и ваши руки, похожие на куриные лапки, вызывают у меня скорее жалость, чем уважение. Что касается ваших идей о союзе России и Японии — они смешны. Вы, русские эмигранты, даже собственный народ не смогли защитить, а теперь мечтаете о великой империи? Ваша "армия" — это жалкая кучка оборванцев, которые боятся собственной тени. Ваша "идеология" — это карикатура на настоящий фашизм. Вы не Муссолини, вы — его плохая копия, которую поскулились напечатать в дешёвой типографии. Перестаньте мне писать. Ваши письма пахнут нищетой и безнадёжностью. Каори Годзё». Сатору утирал слёзы. — Боже, как она его! Это же просто гениально! Бедный Родзаевский, наверное, после такого неделю в себя приходил. Следующее письмо было ещё жёстче: «Господин Родзаевский, Вы снова пишете о "великой миссии" и "освобождении России". Позвольте спросить: а вы сами-то когда последний раз ели? Судя по вашим фотографиям в газетах, вы весите меньше, чем моя трость. Может быть, вместо того чтобы писать мне пафосные письма, вы пойдёте и купите себе нормальный обед? Я даже готова скинуться — только чтобы вы заткнулись. И ещё: ваши усы. Они ужасны. Сбрейте их. Немедленно. С надеждой, что вы исчезнете из моей жизни, Каори». — Не знал, что моя двоюродная бабка была такой язвой, — усмехнулся Сатору. — Бедный Родзаевский. Хотя он, судя по всему, заслужил. Следующая пачка писем была толще. Первые из них датировались 1932 годом — сразу после инцидента в Харбине. Почерк Каори здесь был особенно яростным, буквы буквально прорывали бумагу. «Личный дневник. 15 мая 1932 года. Сегодня случилось нечто ужасное. Этот... этот русский хам... Вонсяцкий... он посмел оскорбить меня при всех! Он сказал мне такие слова, которые я не могу повторить. Я, Каори Годзё, представительница древнейшего рода, была унижена перед толпой эмигрантов! Я убью его. Обязательно убью. Я вырежу его сердце и скормлю собакам. Я... Но почему я не убила его сразу? Почему я просто стояла и слушала? Почему эти слова... засели во мне так глубоко? Проклятие. Я должна выкинуть его из головы». Сатору присвистнул. — Ого, да тут драма похлеще, чем в корейских сериалах. Следующая запись была сделана через несколько дней. «20 мая 1932 года. Я всё думаю о нём. О Вонсяцком. О его наглой улыбке. О его усах. О его голосе, которым он... Нет, не смей! Ты должна ненавидеть его! Но почему, когда я закрываю глаза, я вижу его лицо? Почему его слова звучат во мне снова и снова, но теперь уже не обидно, а... странно? Я схожу с ума». Дальше шли записи 1933 года — того самого, когда Вонсяцкий приехал в Токио. Здесь тон Каори резко менялся. «10 марта 1933 года. Он здесь. Вонсяцкий в Токио. Я узнала об этом сегодня утром. Моё сердце забилось так, что я испугалась — неужели это заметно? Я должна его увидеть. Должна посмотреть ему в глаза. Должна... не знаю, что должна. Просто должна. Брат говорит, что это опасно. Что такие люди, как он, приносят только беды. Но мне плевать. Я хочу его видеть». «15 марта 1933 года. Я следила за ним три дня. Три дня я пряталась за деревьями, меняла одежду, делала всё, чтобы остаться незамеченной. А он... он, кажется, знал. Он обернулся в парке и посмотрел прямо на меня. И улыбнулся. У меня подкосились ноги. Мы пили чай. Он говорил о каких-то глупостях, о своей Америке, о своих планах. Я слушала и не могла отвести взгляд. Он такой... живой. Такой настоящий. Не то что эти вышколенные дипломаты, которые кланяются и боятся сказать лишнее. Я ненавижу его. Кажется». Следующие несколько страниц были исписаны сумбурными признаниями. Каори явно пыталась разобраться в себе. «20 марта 1933 года. Сегодня ночью мне приснился сон. Я была в саду, в нашем старом саду в Киото. Ко мне подошёл Вонсяцкий. Он был без рубашки, и я видела его шрамы. Он улыбнулся своей наглой улыбкой и сказал: "Ну что, Каори, ты всё ещё хочешь меня убить?" Я проснулась в холодном поту. И между ног было... мокро. Боже, что со мной происходит? Я — Годзё! Я не должна думать о таких вещах! Тем более о русском хаме, который оскорбил меня! Но когда я закрываю глаза, я вижу его. Только его». «25 марта 1933 года. Мы снова встретились. Он рассказывал о своей жизни в Америке, о жене, о собаках. Я слушала и чувствовала, как внутри закипает странное чувство — не ненависть, а что-то другое. Я представила, как он обнимает эту свою жену, и мне захотелось... задушить её? Это ревность? Я ревную? К кому? К этому нахалу? Я сошла с ума. Точно сошла с ума». Дальше шли записи, которые Сатору читал уже с открытым ртом. Каори описывала свои сны. Подробно. Очень подробно. «Сон от 3 апреля 1933 года. Я сидела на троне в огромном зале. Вонсяцкий стоял передо мной на коленях, в цепях. Он поднимал на меня глаза — те самые, наглые, но в них не было вызова. Только покорность. Я подошла к нему, взяла за подбородок. — Ты мой, — сказала я. — Ты всегда был моим. Он молчал, но в глазах его горел огонь. Я расстегнула его рубашку, провела рукой по груди. Он вздрогнул. Я наклонилась и поцеловала его в губы. А потом я... (здесь следовали несколько строк, которые Сатору, даже будучи Сатору, читать было неловко. Упомянем лишь, что там было про "седло", "поводья" и "японское искусство верховой езды".) Я проснулась вся мокрая, с бешено колотящимся сердцем. Простыня была... ну, вы поняли. Я долго лежала, глядя в потолок, и думала: если это сон, то пусть он никогда не кончается». Сатору отложил письмо и заржал в голос. — Боже, Каори! Ты хотела оседлать русского фашиста?! Да ты просто... это же... я не знаю, как это назвать! Он вытер слёзы и продолжил читать. «Сон от 10 апреля 1933 года. Сегодня он был моим рабом. Я заставила его целовать мои ноги. Он делал это с таким рвением, что я чуть не задохнулась от удовольствия. Потом я приказала ему раздеться. Он подчинился. Я смотрела на его тело, на его шрамы, на его мышцы, и чувствовала, как внутри закипает жар. — Ты хочешь меня? — спросила я. — Больше жизни, — ответил он. — Тогда докажи. Он доказал. О, как он доказал! А потом я проснулась и обнаружила, что моя рука... ну, вы понимаете. Сама собой. Я даже не заметила, как начала. Кажется, я действительно схожу с ума». «Сон от 17 апреля 1933 года. Мы были в Харбине, в том самом месте, где он меня оскорбил. Но теперь всё было иначе. Я стояла на трибуне, а он — передо мной на коленях. Родзаевский и его прихвостни тоже были там, но они молчали, боясь поднять глаза. — Извинись, — приказала я. — Прости меня, Каори, — прошептал он. — Я был дурак. — Недостаточно. Я заставила его повторить то, что он сказал тогда. Но теперь эти слова звучали как молитва. Как признание в любви. А потом я... (опять несколько строк, которые лучше не цитировать в приличном обществе. Сатору, впрочем, не был членом приличного общества и хохотал до слёз.) Когда я проснулась, подушка была мокрая от слёз. И не только подушка. Я лежала и думала: если это сон, то пусть я больше никогда не просыпаюсь». Сатору перелистнул несколько страниц. Дальше шли записи уже после отъезда Вонсяцкого. «Сентябрь 1933 года. Он уехал. Я провожала его взглядом с пристани. Он даже не обернулся. Просто стоял у борта и смотрел на море. Я хотела крикнуть: "Вернись, дурак!" Но гордость не позволила. Я — Годзё. Я не должна унижаться перед каким-то русским эмигрантом. Но почему так больно? Почему внутри всё сжимается? Почему я каждую ночь вижу его во сне и просыпаюсь с мокрой простынёй? Я ненавижу тебя, Анастасий Вонсяцкий. И я... Нет. Не смей. Не думай об этом». Следующие несколько месяцев Каори, судя по записям, пыталась забыть Вонсяцкого. Но сны не отпускали. «Ноябрь 1933 года. Сегодня мне приснилось, что он вернулся. Что мы снова в парке Уэно, но на этот раз я не прячусь. Я подхожу к нему, беру за руку и говорю: "Ты мой. Навсегда". Он улыбается своей наглой улыбкой и отвечает: "Я знаю, Каори. Я всегда это знал". А потом мы... (цензура) Я проснулась с криком. Слуги прибежали, думали, что случилось что-то ужасное. Пришлось сказать, что приснился кошмар. Кошмар? Это был самый сладкий сон в моей жизни». «Февраль 1934 года. Полгода прошло. А я всё думаю о нём. Я нашла его фотографию в старых газетах — он выступал где-то в Америке. Вырезала и спрятала под подушку. По ночам достаю и смотрю. Я — взрослая женщина. А веду себя как влюблённая школьница. Боже, как же это унизительно. И как же это сладко». Сатору отложил письма и задумался. Перед ним была не просто история ненависти и влечения. Перед ним была трагедия. Женщина, связанная традициями, гордостью, кланом, не могла позволить себе любить того, кого считала недостойным. И эта любовь, запертая внутри, вырывалась наружу только во снах — эротических, властных, в которых она наконец-то могла быть собой. — Бедная Каори, — вздохнул Сатору. — Если бы ты знала, что он тоже думал о тебе. Что он хранил твою фотографию до самой смерти. Он перелистнул последние страницы. Там была запись, датированная 1940 годом, за несколько лет до её отъезда в Америку. «1940 год. Я больше не пишу о нём. Это бесполезно. Он там, я здесь. Наши дороги разошлись. Но каждую ночь, когда я закрываю глаза, я вижу его. Каждую ночь он приходит ко мне во сне. И каждую ночь я просыпаюсь с мокрой простынёй и пустотой в груди. Я знаю, что когда-нибудь умру. И, наверное, только тогда перестану о нём думать. Но где-то в глубине души я надеюсь, что там, после смерти, мы встретимся. И тогда уже никакая гордость, никакой клан, никакие традиции не помешают мне быть с ним. Прощай, Анастасий. Спи спокойно. Я буду видеть тебя вечно». Сатору закрыл шкатулку. Некоторое время он сидел молча, переваривая прочитанное. — Ничего себе, — пробормотал он наконец. — Моя двоюродная бабка была той ещё штучкой. Русский фашист, эротические сны, тайная любовь... Это же готовая дорама! Он усмехнулся, но в глазах его была грусть. — Жаль, что у вас ничего не вышло. Вы бы составили отличную пару. Он — наглый русский хам, ты — гордая японка. Дети были бы... страшное дело. Он аккуратно перевязал письма лентой и положил их обратно в шкатулку. — Пусть лежат, — решил он. — История клана должна храниться. Даже такая... странная история. Выходя из хранилища, он обернулся и посмотрел на коробку. — Спи спокойно, Каори. Ты своё отлюбила. И, судя по этим письмам, отлюбила ты знатно. И он вышел, оставив архивы клана хранить свои тайны. Тайны, которые, возможно, никогда не будут раскрыты до конца. Сатору Годжо вышел за ворота родового поместья, на ходу набирая сообщение в групповой чат. Пальцы быстро летали по экрану, пока он шагал по узкой улочке, ведущей к станции. «Ребята, я в курсе. Скоро буду. Держитесь». Он убрал телефон в карман и глубоко вздохнул. Утренняя прохлада приятно освежала лицо, прогоняя остатки ночной задумчивости. Мысли всё ещё были заняты письмами прабабки, Хираямой, этими странными русскими эмигрантами, которые пытались выйти на контакт с кланом в тридцатые годы. Но сейчас нужно было думать о живых. О своих учениках, которые в этот самый момент лежали в больнице. Он свернул за угол и чуть не столкнулся с человеком, стоявшим прямо посреди тротуара. — О, какие люди! — раздался знакомый голос с той особенной интонацией, которая могла принадлежать только одному человеку. — Сатору-сан собственной персоной. Какая неожиданная встреча. Годжо поднял глаза и увидел перед собой Наою Дзенина. Наоя стоял, прислонившись плечом к фонарному столбу, с видом человека, который только что вышел на подиум, а не просто ждал кого-то на улице. Его светлые волосы с тёмными корнями были аккуратно уложены, левое ухо украшали несколько пирсингов, а на губах играла та самая надменная ухмылка, которую Годжо помнил ещё с детства. Одет он был в своё обычное кимоно, совершенно не подходящее для простой прогулки, но Нае было плевать на мнение окружающих. Годжо на мгновение замер, оценивая ситуацию. Они не виделись... сколько? Лет десять? Пятнадцать? С тех пор как Наоя перестал таскаться за ним хвостом в детстве, пытаясь подражать и доказывать, что он тоже чего-то стоит. — Наоя-кун, — протянул Годжо с лёгкой усмешкой, — какими судьбами? Заблудился по дороге в свой клуб женоненавистников? Наоя фыркнул, но ухмылка не исчезла с его лица. — Всё такой же острый на язык, Сатору-сан. А я вот просто прогуливался. Киото прекрасен осенью, не находишь? Особенно этот район. Тишина, покой, никакой суеты. Идеальное место для встречи старых знакомых. Годжо внимательно посмотрел на него. Прогуливался? Здесь? В этом районе не было ничего примечательного, кроме родовых поместий магических кланов. Слишком явное совпадение. — Ты следил за мной? — прямо спросил Годжо. — Следил? — Наоя притворно удивился. — Что за грубые слова, Сатору-сан. Я просто знал, что ты здесь. Твоя машина всё ещё стоит у ворот, между прочим. Не очень-то ты осторожен. — Моя машина? — Годжо усмехнулся. — Я приехал на поезде. На мгновение Наоя растерялся, но быстро взял себя в руки. — Ну, значит, обознался. С кем не бывает. Годжо смотрел на него и невольно вспоминал те времена, когда они были детьми. Наоя, младше его на пару лет, постоянно крутился рядом, когда кланы собирались на совместные мероприятия. Тогда, в начале девяностых, старейшины ещё пытались сохранять видимость сотрудничества между тремя великими кланами. Устраивались встречи, на которых дети могли познакомиться, пообщаться, возможно, даже подружиться. Наоя не дружил. Он восхищался. — Сатору-сан, покажите, как вы это делаете! — кричал он, когда маленький Годжо демонстрировал свои способности. В те годы он ещё не был сильнейшим, но его потенциал был очевиден всем. А Наоя, который тоже считался гением в своём клане, смотрел на него с такой смесью восхищения и зависти, что это было заметно даже взрослым. — Отстань, мелкий, — отмахивался тогда Годжо, которому было не до возни с младшими. Но Наоя не отставал. Он таскался за ним повсюду, пытался подражать его манере говорить, его движениям, даже его прическе (что у него, к счастью, не очень получалось). Он хотел быть таким же, как Сатору. Он хотел его силы. А потом что-то сломалось. Годжо точно не помнил, когда именно, но в какой-то момент восхищение превратилось в холодную, расчётливую враждебность. Наоя перестал искать его общества, а когда они случайно встречались, смотрел уже не с завистью, а с высокомерным презрением. Он стал тем, кем стал — надменным, циничным, жестоким. Говорят, что любовь и ненависть — две стороны одной медали. В случае Наои это было особенно заметно. — Так куда направляешься? — спросил Наоя, делая шаг ближе. — В Токио? К своим ученикам? Слышал, у них там проблемы. Говорят, Инумаки вообще еле жив. Годжо напрягся. Откуда он знает? Новости ещё не должны были разлететься по кланам. — Откуда информация? — голос Годжо стал холоднее. — У клана Дзенин есть свои источники, — улыбнулся Наоя. — Мы не такие замкнутые, как вы, Годзё. Мы следим за тем, что происходит в мире. — Следите, значит. — Годжо сделал шаг вперёд, и теперь они стояли почти вплотную друг к другу. — А заодно и за моими учениками? Это уже не просто наблюдение, Наоя-кун. Это называется вмешательство. — О, что ты, что ты, — Наоя поднял руки в примирительном жесте, но улыбка не сходила с его лица. — Просто дружеский интерес. В конце концов, мы с тобой старые знакомые. Помнишь, как ты учил меня обращаться с проклятой энергией? Мне было лет десять, а ты уже тогда был гением. — Ты сам всему научился, — отрезал Годжо. — Я тебе ничего не давал. — Да, — Наоя кивнул, и в его глазах мелькнуло что-то странное. — Ничего не давал. Ты всегда был выше этого. Выше всех. Выше меня. Он сделал паузу, и его голос изменился — стал мягче, почти вкрадчивым. — А знаешь, Сатору-сан, я ведь всегда восхищался тобой. Ты был моим идеалом. Тем, кем я хотел стать. Сильным, уверенным, свободным. Ты ни от кого не зависел, никому не подчинялся. Я смотрел на тебя и думал: вот он, настоящий маг. Годжо молчал, глядя на него поверх тёмных очков. — А потом я понял, — продолжил Наоя, — что никогда не смогу быть таким, как ты. Потому что ты родился с этим. А мне приходилось всего добиваться самому. Мои техники, моя сила — я выгрызал их зубами. А ты просто... был. — Это жизнь, — равнодушно ответил Годжо. — Кому-то везёт больше, кому-то меньше. — Везёт? — Наоя усмехнулся. — Ты называешь это везением? Ты — носитель Шести Глаз, обладатель Безграничности. Ты — абсолют. А я — всего лишь один из Дзенинов, который вынужден доказывать своё право на существование каждый день. Он подошёл ещё ближе, и теперь они стояли так близко, что Годжо мог разглядеть каждую ресницу на его лице. — Но знаешь что? Я больше не хочу быть как ты. Я хочу превзойти тебя. Хочу доказать, что даже без врождённого гения можно стать сильнее того, кто родился с золотой ложкой во рту. Годжо смотрел на него и видел перед собой не просто надменного представителя клана Дзенин. Он видел того самого мальчишку, который когда-то бегал за ним с горящими глазами. Только теперь эти глаза горели не восхищением, а чём-то другим. Чем-то опасным. — Знаешь, Наоя-кун, — сказал Годжо спокойно, — ты зря тратишь время. Сила не измеряется тем, кто как родился. Она измеряется тем, как ты её используешь. И если ты тратишь её на ненависть и зависть, ты никогда не станешь по-настоящему сильным. — Философия от великого Годжо, — усмехнулся Наоя. — Как трогательно. Он отступил на шаг, и его лицо снова приняло привычное надменное выражение. — Ладно, не буду тебя задерживать. Твои ученики, наверное, уже заждались. Передавай им привет от клана Дзенин. Особенно тому, с розовыми волосами. Говорят, он интересный экземпляр. Годжо нахмурился. Угроза? Или просто провокация? — Я передам, — ответил он. — Но если ты или твой клан попытаетесь вмешаться в мои дела, разговор будет совсем другим. Ты меня знаешь. — О, я тебя знаю, — кивнул Наоя. — Именно поэтому я и не лезу. Пока. Он развернулся и, насвистывая, пошёл прочь по пустынной улочке. Его кимоно развевалось на ветру, и со стороны он выглядел как персонаж из старого фильма — слишком театрально, слишком нарочито. Годжо посмотрел ему вслед, покачал головой и продолжил путь к станции. Он шёл и думал о том, что только что произошло. Встреча была слишком странной, слишком неслучайной. Наоя явно ждал его здесь, явно хотел что-то сказать или выведать. Но что? Информацию о состоянии учеников? О планах клана Годзё? Или просто хотел в очередной раз утвердиться в своей ненависти? — Странный тип, — пробормотал Годжо, входя на станцию. — Все они там странные. Он вспомнил детство, те редкие моменты, когда они действительно общались. Наоя был забавным ребёнком — вечно лез куда не надо, вечно пытался подражать старшим. Годжо тогда было плевать на него, он был слишком занят собой. Но сейчас, оглядываясь назад, он понимал, что в этом мальчишке всегда была какая-то обречённость. Словно он с детства знал, что никогда не станет первым, но отчаянно пытался это опровергнуть. Поезд подошёл к платформе. Годжо зашёл в вагон, сел у окна и достал телефон. Сообщения от Сёко: «Инумаки стабилен, но тяжёлый. Остальные в порядке. Когда будешь?» Он набрал ответ: «Через два часа. Держитесь». Поезд тронулся. За окном поплыли пригороды Киото, постепенно сменяясь городскими пейзажами. Годжо откинулся на спинку кресла и закрыл глаза. Перед ним всё ещё стояло лицо Наои — его улыбка, его глаза, его слова. «Я хочу превзойти тебя». — Превзойти, — прошептал Годжо. — Посмотрим. Он не боялся Наои. Не боялся ни его, ни его клана. Но где-то в глубине души шевельнулось неприятное чувство — предчувствие, что эта встреча была не последней. Что старые связи, даже оборванные, имеют привычку возвращаться в самый неподходящий момент. Поезд нёсся в Токио, к раненым ученикам, к новым проблемам, к новой войне с Махито. А где-то там, в Киото, по пустынным улочкам шёл Наоя Дзенин и думал о том же самом. — Мы ещё встретимся, Сатору-сан, — прошептал он, глядя на удаляющийся поезд. — И тогда посмотрим, кто кого. ИЗ АРХИВОВ КЛАНА ГОДЗЁ Примечание архивариуса (добавлено рукой Сатору Годзё, наши дни): «...Прочитал письма Каори. Долго ржал. Потом задумался. Эта женщина прожила долгую жизнь, умерла в конце 1990-х, так и не выйдя замуж. Говорят, она хранила какую-то старую фотографию под подушкой. Теперь я знаю, чью. История этой переписки показывает, что даже великие кланы, даже могущественные маги — всего лишь люди. Со своими страстями, своими слабостями, своими тайными желаниями. Каори Годзё, ты была великой женщиной. И, судя по твоим снам, ещё и очень темпераментной. Жаль, что Вонсяцкий так и не узнал, что ты о нём думала. Хотя... кто знает? Может, он и узнал. Может, поэтому он до конца жизни хранил твою фотографию. Спите спокойно, вы двое. Вы это заслужили». Из личного дневника Сатору Годзё, запись от 21 сентября 2018 года (добавлено вечером): «Сегодня я узнал, что мой предок Хираяма Годзё был не просто неудачником. Он был человеком, который понимал мир лучше многих. Он переписывался с русскими фашистами, с американскими авантюристами, с японскими политиками. И он пытался уберечь клан от катастрофы. У него не получилось. Но он пытался. Прабабка хранила эти письма всю жизнь. Почему она мне их не показала? Может, берегла? Может, ждала, что я сам найду? Или боялась, что я повторю ошибки прошлого? Неважно. Теперь я знаю. И я сделаю так, как она учила. Буду защищать тех, кто дорог. Даже если для этого придётся пойти против всего мира». ИЗ ЛИЧНОГО ДНЕВНИКА НАОИ ДЗЕНИНА, ЗАПИСЬ ОТ 21 СЕНТЯБРЯ 2018 ГОДА: «Сегодня видел Годжо. Впервые за много лет. Он почти не изменился — всё такой же самоуверенный, всё такой же недосягаемый. Я говорил с ним, пытался понять, что у него внутри. Но он — закрытая книга. Как всегда. Знаешь, папа, ты был прав. Я никогда не смогу быть как он. Но я могу стать тем, кем он никогда не станет — самим собой. И когда придёт время, я докажу ему, что гены — не главное. Интересно, что бы сказал Тодзи-сан, если бы увидел меня сейчас? Наверное, усмехнулся бы. Или ударил. С него станется». ЭПИЛОГ ИЗ ДНЕВНИКА НАОИ ДЗЕНИНА 12 мая 2008 года Сегодня опять снился этот сон. Чёрт бы его побрал. Я сидел на веранде нашего старого дома в Киото, и вдруг из сада вышел ОН. Сатору Годзё. В белом кимоно, с распущенными волосами, без этой своей дурацкой повязки. Его глаза — эти проклятые голубые глаза — смотрели прямо на меня, и в них не было ни насмешки, ни превосходства. Только тепло. — Наоя-кун, — сказал он, — ты чего там сидишь? Иди сюда. И я пошёл. Как дурак, пошёл. Потому что не мог не пойти. А потом... потом я проснулся с таким чувством, будто меня ударили под дых. Ненавижу его. Ненавижу за то, что он есть, за то, что он такой красивый, такой сильный, такой недосягаемый. Ненавижу за то, что в детстве я таскался за ним хвостом, ловил каждое его слово, мечтал быть рядом. А он даже не замечал меня. Но больше всего я ненавижу себя за то, что, просыпаясь после таких снов, я не чувствую ненависти. Только... только пустоту. И желание, чтобы этот сон никогда не кончался. Сегодня я взял карандаш и бумагу. Не знаю, зачем. Руки сами начали рисовать. И получилось ЭТО. Я сижу на веранде, а он стоит сзади, обнимает меня за плечи, и его губы касаются моей шеи. Нам обоим лет по шестнадцать-семнадцать. Его волосы щекочут моё ухо, и я чувствую его дыхание. А на моём лице — такое спокойствие, какого у меня никогда не было в реальности. Посмотрел на рисунок и чуть не порвал. Но не порвал. Спрятал в дальний ящик, под старые свитки. Если кто-то найдёт... лучше умереть. Почему я вообще об этом думаю? Почему не могу выкинуть его из головы? У меня есть цель — стать сильнее, доказать всем, что я не хуже, что я достоин быть главой клана. А я сижу и рисую какую-то херню. Но когда я смотрю на этот рисунок, мне становится... спокойно. Тихо. Как будто на мгновение весь этот ад — клан, интриги, борьба за власть — перестаёт существовать. Остаёмся только мы двое. Глупо. Смешно. Жалко. Я ненавижу его. Правда. Но если бы он сейчас вошёл в мою комнату и обнял меня так, как на этом рисунке... ...я бы не сопротивлялся. Надо сжечь это к чёрту. Завтра сожгу. Обязательно. На полях приписка, сделанная другой рукой (кем-то, кто явно нашёл дневник спустя годы): «Охренеть. Наоя Дзенин, гроза всех слабаков, будущий глава клана, собственноручно рисовал яой с Годжо. И сох по нему. Кто бы мог подумать, что под этой надменной маской скрывается такой... лирический герой. Интересно, он правда сжёг этот рисунок? Или он до сих пор где-то здесь, в старом доме клана Дзенин? Надо будет поискать при случае».