Старообрядцы особого назначения

Логово погрузилось в тишину. Она пришла не сразу — сначала стихли голоса, потом затихла возня, и даже вечное бормотание Дагона, плещущегося в своём тазу, прекратилось. Проклятия, утомлённые долгим днём, полным игр, ссор и унижений, разбрелись по своим углам. Джого первым сдался. Он сидел в своём любимом кресле, обитом чёрной кожей, и пытался делать вид, что изучает какие-то древние свитки. Но вскоре свиток выпал из его рук, голова запрокинулась, и вулкан на его макушке перестал дымиться — только изредка из жерла вылетали лёгкие струйки пара, похожие на дыхание спящего дракона. Он похрапывал, и при каждом выдохе из его ноздрей вырывались крошевые искры, мгновенно гаснущие в воздухе. Дагон устроился в своём тазу. Он долго ворочался, пытаясь найти удобное положение для всех своих щупалец, но в конце концов затих. Вода в тазу перестала плескаться, и только лёгкая рябь на поверхности говорила о том, что он ещё жив. Его большие, выпученные глаза закрылись, и из-под век иногда выглядывали рыбьи зрачки, беспокойно вращающиеся во сне. Ханами, как всегда, стоял у стены, возле засохшего дерева в кашпо. Он не спал в человеческом понимании этого слова. Его ветви слегка покачивались, хотя в помещении не было ветра. Это было его вечное созерцание, его медитация, его способ существования. Иногда с ветвей срывался сухой лист и медленно планировал на пол, но Ханами не замечал этого. Он был где-то далеко, в своих мыслях, которые, если верить ему самому, шептал ему ветер. Махито тоже угомонился. После унизительной выволочки от Кендзяку он забрался в самый тёмный угол комнаты, где стояло что-то вроде лежанки из старых мешков и тряпья. Он лежал на спине, глядя в потолок, и его лицо, обычно искажённое злобной гримасой или детской радостью, сейчас было совершенно спокойным. Он думал о седьмом октября. О маленьком человечке из Киото, который так доверчиво шёл в его руки. Мысль об этом согревала его лучше любого одеяла. И только Кендзяку не спал. Он сидел за своим рабочим столом в дальнем конце логова, отгороженный от остальных высокими стеллажами с книгами и свитками. Здесь был его личный уголок, куда никто из проклятий не смел соваться без приглашения. Стол был завален бумагами — картами Токио, схемами барьеров, списками имён. В центре, под тусклым светом настольной лампы, лежал главный документ — план операции в Сибуе. Распечатанный на обычной бумаге, испещрённый пометками, стрелками и датами. Кендзяку откинулся на спинку кресла и закрыл глаза. Лампочка тихо гудела, создавая единственный звук в этой мёртвой тишине. За стеллажами слышалось редкое похрапывание Джого, лёгкое плескание воды, когда Дагон во сне переворачивался на другой бок, и едва уловимый шелест ветвей Ханами. Всё было тихо. Всё было спокойно. Но в голове Кендзяку, в этом бесконечном хранилище тысячелетних знаний и воспоминаний, тишины не было. Там, как старые плёнки в кинотеатре, начинали прокручиваться события давно минувших дней. Лица, имена, запахи, звуки. Всё то, что привело его сюда, в эту ночь, к этому столу, к этому плану. Он не хотел вспоминать. Воспоминания были бесполезны. Но они приходили сами, накатывая волнами, и остановить их было невозможно. Кендзяку открыл глаза и посмотрел на карту мира, висевшую на стене прямо перед ним. Япония — маленький зелёный островок в бескрайнем океане. А вокруг — огромные континенты, населённые миллиардами людей. Людей, среди которых, как он знал, были и те, кто обладал силой. Мало, редко, но были. Он долго смотрел на эту карту, на очертания России, Европы, Америки. И где-то в глубине его сознания уже начинали шевелиться старые, почти забытые образы. Перед его внутренним взором поплыл туман. Не обычный туман, а густой, кроваво-алый, тот самый, что он сам помогал насылать на город. Туман, в котором задыхались защитники, в котором метались тени и умирали люди. Кендзяку снова был там. Декабрь 1240 года. Стены Киева. Холод пронизывал до костей, но он, в теле китайского шамана с длинным шрамом на лбу, не чувствовал его. Он стоял на холме за спинами монгольских туменов и смотрел на город. Киев — мать городов русских — раскинулся перед ним на высоких днепровских кручах. Золотые купола Софийского собора сияли даже в сером декабрьском свете, Десятинная церковь гордо вздымалась к небу, деревянные стены детинца казались неприступными. Батый, сидевший на коне неподалёку, обернулся к нему. — Твои чары готовы, шаман? — Мои чары всегда готовы, великий хан, — ответил он на ломаном монгольском. — Но я хочу посмотреть, как сражаются эти люди. Их вера... она интересна. Батый усмехнулся. — Вера не поможет им против моих туменов. Но смотри. Наслаждайся. Штурм начался на рассвете. Пороки — камнемётные машины — били по стенам день и ночь. Грохот стоял такой, что, казалось, земля дрожит. Камни весом в несколько пудов врезались в дубовые бревна, выбивая щепы, проламывая обшивку. Защитники отвечали стрелами, кипятком, смолой. Крики раненых, лязг оружия, ржание коней — всё слилось в один чудовищный гул. Но главное происходило невидимо. Кендзяку чувствовал это кожей своего временного тела. Над городом висело слабое, но упрямое сияние. Оно не было похоже на проклятую энергию, к которой он привык. Это было что-то иное — свет, рождённый верой тысяч людей, их молитвами, их страхом и надеждой одновременно. Он видел, как на стены выходили люди в чёрных рясах. Монахи, священники, старцы. Они несли кресты, иконы, кадила. Они пели псалмы, и их голоса, усиленные эхом стен, разносились над полем боя. — Интересно, — пробормотал Кендзяку. — Очень интересно. Когда стемнело, монгольские шаманы начали своё действо. Они били в бубны, призывали духов, насылали на город кровавый туман. Кендзяку наблюдал, как алая мгла стелется над Киевом, проникает в щели, заволакивает улицы. Он ждал, что защитники дрогнут. Но они не дрогнули. Из тумана донеслось пение. Не громкое, но упрямое. Псалмы. Молитвы. И свет, тот самый свет, стал ярче. Кровавая мгла отступала от стен, не могла пробиться внутрь. Кендзяку нахмурился. Он спустился с холма, подошёл ближе к стенам, туда, где его не должны были заметить. И увидел их. Группа монахов стояла на коленях прямо на стенах, не прячась от стрел. Они молились, и кресты в их руках светились ровным, тёплым светом. Вокруг них клубилась тьма, но не могла коснуться их. — Сила веры, — прошептал Кендзяку. — Они действительно верят. Он смотрел на этих людей и видел в них то, чего не было у монгольских шаманов. Монголы черпали силу из страха, из крови, из смерти. Эти же — из чего-то другого. Из надежды. Из любви. Из упрямой, неистребимой веры в то, что их бог с ними. — Это слабость, — сказал он себе. — Вера уязвима. Достаточно одного сомнения, и она рухнет. Но пока она не рушилась. Батый терял терпение. Город держался уже третью неделю. Шаманы ничего не могли сделать — их проклятия разбивались о свет, исходящий от храмов. — Ты обещал помочь, — сказал хан, глядя на Кендзяку. — Помоги. Кендзяку кивнул. Он вышел вперёд, встал на открытом месте, где его могли видеть защитники. Поднял руки и начал творить своё колдовство. Он не призывал духов, не бил в бубны. Он использовал иную магию — древнюю, из тех времён, когда ещё не было ни Чингисхана, ни Руси, ни самого христианства. Он ударил по вере. В городе, в храмах, в душах людей начало происходить страшное. Иконы, перед которыми молились веками, вдруг почернели. Лики святых исказились, стали злыми, насмешливыми. Кресты, носимые на груди, жгли кожу, как калёное железо. Святая вода в чанах превратилась в гнилую жижу. Люди теряли веру. Не просто сомневались — теряли полностью, до дна. Они смотрели на иконы и видели только дерево и краску. Они слушали молитвы и слышали только пустые слова. Свет над городом начал меркнуть. Кендзяку смотрел, как защитники падают на колени, закрывают лица руками, как некоторые сходят с ума, как другие бросают оружие и бегут. — Вот так, — прошептал он. — Вера — это всего лишь вера. Без неё вы ничто. Шестого декабря монголы ворвались в город. Кендзяку не участвовал в резне. Он стоял на холме и смотрел, как горит Киев. Как кричат женщины, как рубят детей, как кровь течёт по улицам ручьями. Он видел, как в Десятинной церкви затворились тысячи горожан. Как монголы обложили храм хворостом и подожгли. Как люди внутри пели — они пели «Святый Боже» до самого конца, пока стены не рухнули. — Они всё ещё верят, — удивился Кендзяку. — Даже сейчас. Это было... странно. Он не понимал этого. Но запомнил. Позже, когда город догорал, а трупы лежали грудами на улицах, он спустился в Киево-Печерскую лавру. Монахи, уцелевшие в резне, заперлись в пещерах. Он нашёл их там, в темноте, при свете лампад. — Вы не боитесь смерти? — спросил он. Старый монах, игумен, посмотрел на него. В его глазах не было страха. Только спокойствие. — Смерти нет, — ответил он. — Есть только жизнь вечная. Кендзяку усмехнулся. — Вечная жизнь — это иллюзия. Я живу уже тысячу лет и знаю, что смерти нет только для таких, как я. А вы умрёте. Сегодня. — Может быть, — кивнул старик. — Но моя вера не умрёт. Она останется в других. И когда-нибудь снова восстанет. Кендзяку хотел возразить, но почему-то не стал. Он просто развернулся и ушёл. Много лет спустя, вспоминая тот день, Кендзяку понял главное. Русские маги слабы. Их сила зависит от веры, а вера — штука хрупкая. Достаточно одного удара, одного сомнения, и она рассыпается в прах. Но у них есть одно качество, которого нет у него. Они готовы умирать за свою веру. Они не боятся смерти. Они считают её лишь переходом. Кендзяку не боялся смерти. Но он не хотел умирать. Он хотел жить вечно, менять тела, наблюдать за миром, играть в свои игры. А они — они были готовы отдать жизнь за идею. — Это глупость, — сказал он тогда. — Глупость и слабость. Но где-то в глубине души, которую он сам у себя отрицал, он завидовал им. Их способности жертвовать собой. Их упрямой, неистребимой вере в то, что они правы. — Но это не делает их опасными, — прошептал он, возвращаясь в реальность. — Они были слабы тогда. Слабы и сейчас. А я... я силён. И буду сильнее. За стеллажами похрапывал Джого. Вода в тазу Дагона чуть колыхалась. Ветви Ханами едва слышно шелестели. Кендзяку открыл глаза. Воспоминание ушло, оставив после себя лишь лёгкую, едва уловимую тень. Он снова посмотрел на карту мира. На маленькую Японию. На огромную Россию. — Не опасны, — повторил он. — Никогда не были опасны. Туман рассеялся, и перед внутренним взором Кендзяку предстала иная картина — не залитый кровью Киев, а спокойный, почти идиллический пейзаж старой Японии. Страна горела. Эпоха Сэнгоку подходила к концу, но пламя междоусобиц ещё лизало небо, и кровь самураев впитывалась в землю, удобряя её для будущих урожаев смерти. В этом хаосе, среди лязга мечей и предсмертных хрипов, Кендзяку чувствовал себя как рыба в воде. Он сменил уже не одно тело. В этом веке он был то монахом-советником при каком-то даймё, то странствующим отшельником, то просто тенью, мелькающей на окраинах битв. Но главное — он искал. Искал тех, кто сможет стать частью его великого плана. Тех, чья сила пригодится через сотни лет. Конец XVI века выдался урожайным на таланты. Провинция Хидзэн, остров Кюсю. 1587 год. Хадзимэ Касимо стоял посреди выжженного поля и смотрел на тела, разбросанные вокруг. Их было около двух десятков — самураи, наёмники, просто бандиты, решившие, что старик с седыми волосами будет лёгкой добычей. Они ошиблись. Касимо было за шестьдесят. Он уже давно перешагнул тот возраст, когда большинство воинов либо умирали с мечом в руке, либо уходили в монахи, доживать свой век в молитвах. Но Касимо не был большинством. Его тело, несмотря на годы, сохранило ту же мощь, что и в молодости. А его жажда битвы — ту же остроту. Но была проблема. — Скучно, — сказал он вслух, глядя на последнего умирающего врага. — Опять скучно. Он чувствовал, как внутри него закипает знакомая тоска. Тоска по настоящему противнику. По тому, кто заставит его выложиться на полную. По тому, чья смерть будет достойна его искусства. — Для старика ты неплохо держишься. Касимо медленно повернулся. На краю поля стоял человек в тёмном одеянии, с длинными чёрными волосами и странной улыбкой. Он не слышал, как тот подошёл. — Ты кто? — спросил Касимо, кладя руку на меч. — Меня называют по-разному, — ответил человек. — Сейчас, в этом теле, я монах из храма в Киото. Но суть не в имени. Я пришёл поговорить с тобой о твоей скуке. Касимо нахмурился. — С чего ты взял, что мне скучно? — Ты убил двадцать человек и даже не запыхался, — усмехнулся Кендзяку (а это был именно он). — Ты ищешь достойного противника. И не находишь. Касимо молчал, но его молчание было ответом. — Я знаю такого, — продолжил Кендзяку. — В провинции Митиноку живёт маг по имени Ри Исигори. У него самый высокий выброс проклятой энергии из всех, кого я встречал. — Митиноку? — Касимо покачал головой. — Это далеко. А у меня мало времени. Болезнь... она не ждёт. — Знаю, — кивнул Кендзяку. — Ты болен. У тебя осталось несколько месяцев, может, год. Ты хочешь умереть в бою, а не на постели, лёжа в собственной моче. Касимо усмехнулся. Этот человек говорил прямо, без обиняков. Это нравилось старому воину. — Допустим. И что ты предлагаешь? — Я предлагаю тебе сделку, — Кендзяку подошёл ближе. — Я могу воскресить тебя. Через несколько сотен лет. В новом теле, здоровом, молодом. И тогда ты сможешь сразиться с тем, кого я назову. — С Исигори? — Нет. С тем, кто сильнее Исигори. С тем, кто живёт шестьсот лет назад. С Рёменом Сукуной. Касимо замер. Имя Короля Проклятий было известно даже в этих глухих провинциях. Легенды, передаваемые из уст в уста, говорили о существе, которому не было равных. О демоне в человеческом обличье. О том, кто убивал магов сотнями, просто развлекаясь. — Сукуна, — повторил Касимо. — Ты можешь устроить мне встречу с ним? — Могу. Через четыреста лет, когда настанет время. Но для этого ты должен довериться мне сейчас. Касимо долго смотрел на него. Потом рассмеялся — сухо, безрадостно. — Я всю жизнь искал достойного противника. И что я нашёл? Слабых, жалких, никчёмных. Если ты дашь мне шанс сразиться с Сукуной... я согласен. Кендзяку улыбнулся. — Отлично. Тогда просто умри. А я позабочусь об остальном. Касимо кивнул и, не прощаясь, зашагал прочь. Через несколько месяцев он умер от болезни, так и не встретив достойного врага. Но его душа, его сила, его жажда битвы были сохранены. Заключены в сосуд, который должен был раскрыться через четыре столетия. Провинция Митиноку, север Хонсю. Примерно тот же период. В отличие от Касимо, Ри Исигори не был стар. Он находился в самом расцвете сил — крупный, мускулистый, с мощными плечами и руками, способными крушить камни. Его проклятая энергия, как утверждали слухи, была самой мощной из всех, что когда-либо регистрировали. Но у него была та же проблема, что и у Касимо. Скука. Исигори сидел на веранде своего дома, глядя на заснеженные вершины далёких гор. Рядом с ним стояла молодая женщина — его жена, добрая и заботливая, как он сам про себя думал. Жизнь была устроена. Всё было хорошо. Но чего-то не хватало. — Десерта, — сказал он вслух. — Что? — не поняла жена. — Десерта, — повторил Исигори. — Представь, что ты ешь вкусную еду. Рис, рыбу, овощи. Всё есть. Но нет десерта. И ты чувствуешь, что обед не закончен. Вот и я так же. Я ел, ел, ел... а десерта так и не попробовал. Жена не поняла, но промолчала. Она привыкла к странностям мужа. В тот же день к нему пришёл гость. — Ри Исигори? — спросил человек в тёмном. — Да. — Меня зовут... неважно. Я слышал о тебе. О твоей силе. О твоей тоске. Исигори нахмурился. — Ты следил за мной? — Наблюдал. Это моя работа. Скажи, ты хочешь настоящего боя? Боя, который станет твоим десертом? Исигори замер. Слова гостя попали в самую точку. — Что ты предлагаешь? — Я предлагаю тебе вторую жизнь. Через много лет. Там, где соберутся сильнейшие маги всех эпох. Ты сможешь сразиться с теми, кто тебя достоин. — А моя жена? — спросил Исигори. — Моя жизнь здесь? — Это останется здесь, — спокойно ответил Кендзяку. — Ты умрёшь, как и положено. Но перед смертью ты согласишься на сделку. Твоя душа, твоя сила будут сохранены. А когда настанет час — ты вернёшься. Исигори долго молчал. Потом кивнул. — Я согласен. Потому что я хочу знать, каков он — настоящий бой. Хочу попробовать десерт. Кендзяку улыбнулся и исчез так же незаметно, как появился. Но Касимо и Исигори были не единственными. Кендзяку путешествовал по всей Японии, собирая свою коллекцию. Он заключал сделки с десятками, сотнями магов. С теми, кто жаждал славы. С теми, кто боялся смерти. С теми, кто, как Исигори, не мог найти достойного противника и хотел попробовать "десерт". С теми, кто, как Касимо, был готов продать душу за возможность умереть в бою, а не на постели. Он находил их везде. В замках даймё, в горных храмах, в бедных деревнях, в богатых усадьбах. Он говорил с ними, убеждал, обещал. И они соглашались. Потому что что такое сто лет для мага? Что такое тысяча лет для того, кто хочет жить вечно? Кендзяку давал им надежду. Надежду на вторую жизнь, на новую битву, на исполнение мечты. — Вы будете спать, — говорил он каждому. — Спать долго. Очень долго. А когда проснётесь — мир изменится. Но ваша сила останется с вами. И вы сможете применить её. И они верили. Потому что хотели верить. ИЗ АРХИВОВ КЕНДЗЯКУ (мысленно) «...Четыреста лет назад я заключил тысячи контрактов. С Касимо, с Исигори, с десятками других. Они не знали, зачем я их собираю. Не знали, что станут частью великого плана. Но они согласились. Потому что я дал им то, чего они хотели больше всего — надежду. Теперь они проснулись. И каждый из них сыграет свою роль. Касимо встретится с Сукуной. Исигори сразится с Ютой Оккоцу. Другие будут убивать и умирать, наполняя мир проклятой энергией. Всё идёт по плану. Как всегда».

***

Кендзяку открыл глаза. Воспоминание ушло, оставив после себя лёгкую, едва уловимую тень. За стеллажами похрапывал Джого. Вода в тазу Дагона чуть колыхалась. Ветви Ханами едва слышно шелестели. Он снова посмотрел на карту мира. На маленькую Японию. На огромный мир за её пределами. — Все они придут, — прошептал он. — Исигори, Касимо, десятки других. Они будут сражаться, умирать, рождаться заново. И никто не остановит меня. Он усмехнулся своим мыслям, а образы прошлого снова поплыли перед внутренним взором Кендзяку. На этот раз не кровавые баталии и не древние договоры, а нечто иное — почти комичное, если бы не его глубочайшее презрение. Нагасаки, 1787 год. Эпоха правления Токугавы, время, когда Япония была закрыта для чужаков, как устрица, хранящая жемчужину. И всё же они проникали. Эти европейцы, эти варвары с их бледной кожей и странными обычаями, лезли в священные пределы страны, как тараканы в рисовый амбар. Кендзяку помнил тот год отчётливо. Не потому, что произошло что-то важное — скорее потому, что ничего важного не произошло. Но имя Якова Штольца всплыло в его памяти, когда он размышлял о тех, кто осмеливался совать нос в дела японских магов. Штольц. Яков Андреевич Штольц. Русский, из обрусевших немцев, как он узнал позже из перехваченных донесений. Прибыл в Нагасаки под видом купца, но Кендзяку с первого взгляда понял, что этот человек не торговать приехал. Слишком цепкий взгляд, слишком внимательные манеры, слишком много вопросов о том, о чём иностранцам знать не положено. Он следил за ним издалека. Не потому, что видел угрозу — а потому, что это было забавно. Наблюдать за тем, как чужак пытается проникнуть в закрытый мир, зная, что у него нет ни единого шанса. Штольц был типичным европейцем. Высокий, светловолосый, с наглым выражением лица и раздутым самомнением. Он шлялся по Нагасаки, задавал вопросы переводчикам, пытался втереться в доверие к местным торговцам. И, конечно, ничего не добился. Кендзяку читал отчёты своих людей. Штольц интересовался храмами, старыми книгами, историей. Он спрашивал о магах, о колдунах, о странных явлениях. Типичный шпион, типичный иностранец, который думает, что японцы настолько глупы, что не заметят его интереса. Идиот. Но самое забавное случилось позже. Кендзяку узнал об этом из вторых рук — от самого Касимо. Штольц, этот наглый русский, умудрился встретиться с Хадзимэ Касимо. Не с живым, а с... ну, не совсем с живым, но его сила, его присутствие, его дух — они оставались. Штольц каким-то образом вышел на него, нашёл его убежище и... что? Попытался сразиться? Поговорить? Кендзяку усмехнулся, вспоминая рассказ Касимо. — Он подошёл ко мне, — говорил старый воин. — Стоял и трясся от страха, но пытался выглядеть храбрым. Спросил, кто я такой. Я ответил. Он спросил, можно ли сразиться. Я рассмеялся. Касимо тогда просто... показал ему. Легко, играючи, даже не используя и десятой доли своей силы. Он окутал Штольца своей аурой, и тот понял, насколько он ничтожен. А потом отпустил. Просто отпустил, как кот отпускает пойманную мышь, потому что ему скучно. — Зачем ты его отпустил? — спросил тогда Кендзяку. — Он не стоил моей силы, — ответил Касимо. — Такие, как он, не стоят даже того, чтобы их убивать. Кендзяку согласился. Штольц убрался из Японии. Исчез, растворился, как утренний туман. Кендзяку даже не потрудился узнать, что с ним стало потом. Умер, наверное, где-нибудь в своих холодных болотах. Такие, как он, долго не живут. Но имя его почему-то запомнилось. Возможно, из-за той наглости, с которой этот европеец пытался проникнуть в закрытый мир. Возможно, из-за того, что он осмелился подойти к самому Касимо и остаться в живых. Возможно, просто потому, что Кендзяку ненавидел европейцев. Всех их. Бледнокожих, вонючих, вечно лезущих не в свои дела. Они приходили с запада, несли свою культуру, свою веру, свои болезни. Они пытались обратить японцев в христианство, пытались торговать, пытались влиять. Они думали, что весь мир должен быть таким, как они. Ничтожества. Кендзяку, при всей своей тысячелетней мудрости и презрении к национальным границам, оставался японцем. Японцем до мозга костей. Его сила, его знания, его планы — всё это было связано с этой землёй, с этими островами, с этим народом. Он не испытывал любви к современным японцам — скорее, считал их материалом для своих экспериментов. Но он презирал иностранцев. Особенно европейцев. Этих выскочек, которые мнили себя центром мира, не имея за плечами и тысячной доли той истории, что была у Японии. Они не знали настоящей магии, не понимали силы, не чувствовали проклятую энергию. Они пытались создать свои школы, свои ордена, свои системы — и всё это было жалким подобием. Штольц был типичным представителем. Он пришёл, увидел, попытался — и провалился.  — Тупой иностранец, — прошептал Кендзяку в темноте логова. — Тупой, самоуверенный остолоп. Таких, как ты, я встречал сотни. И всех их ждала одна участь. Он не знал точно, что случилось со Штольцем после возвращения в Россию. Но ему было всё равно. Этот человек не представлял угрозы. Никто из иностранцев не представлял угрозы. Кендзяку поймал себя на этой мысли и усмехнулся. Японский националист. Звучит почти иронично, учитывая, что он собирался уничтожить современное японское общество, перекроить его, создать новый порядок. Но в одном он был твёрд: японские маги — лучшие. Японская магия — сильнейшая. Японская земля — священна. Иностранцы могут лезть, могут пытаться, могут строить свои жалкие планы. Но они никогда не достигнут того уровня, что есть у японцев. У них нет тысячелетней истории, нет великих кланов, нет крови, текущей в жилах поколений. Они — выскочки. Имитация. Подделка. — А Штольц... — Кендзяку покачал головой. — Он даже не понял, с чем столкнулся. Думал, что встретил обычного старика. Думал, что сможет его победить. Идиот. Он помнил, как Касимо описывал ту встречу. Как этот русский стоял перед ним, дрожа, но пытаясь сохранить лицо. Как Касимо одним взглядом заставил его осознать своё ничтожество. И как отпустил, даже не притронувшись. — Такие, как он, не стоят того, чтобы их убивать, — повторил Кендзяку слова Касимо. — Они сами исчезнут. Сгниют в своих болотах. И никто не вспомнит их имён. Кендзяку открыл глаза. Воспоминание ушло, оставив после себя лёгкое, почти приятное чувство превосходства. Он снова посмотрел на карту мира, висевшую на стене. Россия — огромная, бескрайняя, населённая миллионами таких же, как Штольц. Самонадеянных, тупых, никчёмных. — Они не придут, — прошептал он. — А если придут, их ждёт то же, что и Штольца. Ничтожество и смерть. Он вернулся к своим планам, вычеркнув Штольца из памяти. Ещё один чужак, не заслуживающий внимания. За стеллажами похрапывал Джого. Вода в тазу Дагона чуть колыхалась. Ветви Ханами едва слышно шелестели. Тишина.

***

А образы прошлого вновь поплыли перед внутренним взором Кендзяку. Теперь это были не древние битвы и не встречи с легендарными магами. Нечто иное — более близкое, более личное. Смерть, которую он причинил собственноручно. Токио, 1882 год. Эпоха Мэйдзи, время великих перемен. Япония открылась миру, и в неё хлынули иностранцы — дипломаты, торговцы, авантюристы. И среди них, конечно же, шпионы. Русские шпионы. Кендзяку тогда находился в теле Норитоси Камо. Старейшина клана Камо, человек с безупречной репутацией и тёмными секретами. В этом теле Кендзяку продолжал свои эксперименты и следил за тем, что происходит в новой, открывающейся Японии. Именно тогда в поле его зрения попал Михаил Карамазов. Карамазов прибыл в Токио в начале 1882 года под видом секретаря русской дипломатической миссии. Молодой, интеллигентный, с тонкими чертами лица и вежливыми манерами. Он легко входил в доверие, говорил на приличном японском, интересовался культурой и историей. Кендзяку сразу почувствовал фальшь. Этот человек был не просто дипломатом. Он искал что-то конкретное. И довольно быстро стало ясно — что именно. Карамазов интересовался магией. Он посещал старые храмы, задавал вопросы о древних обрядах, расспрашивал синтоистских священников о ками и оммёдзи. Он искал следы трёх великих кланов — Камо, Годзё, Дзэнин. И он делал это слишком хорошо, слишком профессионально. Кендзяку наблюдал за ним через своих людей. Карамазов встречался с японскими офицерами, с чиновниками, с торговцами. Он умел расположить к себе, умел слушать, умел задавать правильные вопросы. — Интересный экземпляр, — сказал тогда Кендзяку своему доверенному лицу. — Не такой, как тот идиот Штольц. Этот умнее. И опаснее. Карамазов сумел завязать знакомство с нужными людьми. Он подружился с Сейго Ямадзавой, самураем, который воевал на Балканах в русско-турецкую войну. Тот, кажется, даже доверял ему. Вместе они ездили куда-то в горы, встречались с какими-то стариками. Кендзяку терял терпение. Этот русский подбирался слишком близко. Если он узнает правду о кланах, если докопается до истины, если передаст информацию в Россию — возникнут проблемы. Небольшие, но проблемы. — За ним нужно следить, — приказал Кендзяку. — И если он перейдёт черту... Он не договорил. Все поняли. Карамазов жил в гостинице в районе Цукидзи. Кендзяку пришёл к нему 2 июля 1882 года. Ночь была душной, тяжёлой, как перед грозой. В воздухе висело напряжение, которое чувствовали даже обычные люди. Кендзяку поднялся по лестнице бесшумно. Ни один стражник, ни один слуга не заметил его. Он вошёл в номер Карамазова, когда тот сидел за столом и писал что-то в своём дневнике. Русский поднял глаза и замер. Он узнал гостя. Шрам на лбу — та самая примета, о которой он где-то слышал. Человек из легенд, из старых записок Штольца. — Вы... — начал Карамазов, но Кендзяку поднял руку, заставляя его замолчать. — Ты ищешь то, что не предназначено для твоих глаз, — сказал Кендзяку на чистом русском языке, без малейшего акцента. Карамазов вздрогнул. — Ты слишком близко подошёл. Слишком много узнал. — Я просто изучаю японскую культуру, — попытался возразить Карамазов, но в его голосе не было уверенности. — Не лги. Ты — агент. Ты работаешь на ту самую организацию, что когда-то посылала Штольца. Ты охотишься за кланами. Ты ищешь силу. Карамазов молчал. Спорить было бесполезно. — Я мог бы пытать тебя, — продолжил Кендзяку. — Выведать всё, что ты знаешь. Но мне это не нужно. Твои знания ничтожны. Твоя организация — ничтожна. Вы — мухи, жужжащие вокруг великого. Он сделал шаг вперёд. Карамазов попытался встать, но тело не слушалось. Сила Кендзяку давила на него, как гравитация гигантской планеты. — Прощай, русский. Кендзяку поднял палец. Тонкая, как игла, нить проклятой энергии сорвалась с его кончика и вошла в лоб Карамазова. Идеально ровно, без единого звука, без капли крови. Прошила голову насквозь, уничтожив мозг за долю секунды. Карамазов даже не вскрикнул. Он просто обмяк и упал лицом на стол, заливая чернилами недописанную страницу. Кендзяку постоял минуту, глядя на тело. Потом аккуратно, почти нежно, закрыл ему глаза. Этот человек был достойным противником. Умным, настойчивым, смелым. Но он был иностранцем. А иностранцы не должны совать нос в дела японских магов. Он вышел из гостиницы так же бесшумно, как вошёл. Никто не видел его. Никто не слышал. Никто не узнает. Тело нашли утром. Маленькая, идеально круглая дыра во лбу повергла в шок даже видавших виды полицейских. Никакое известное оружие не оставляло таких следов. Русская миссия подняла шум. Японские власти делали вид, что расследуют. Но Кендзяку знал, что они ничего не найдут. Дело закрыли. Агента похоронили на христианском кладбище в Иокогаме. На могиле поставили простой деревянный крест с именем. И больше о Карамазове никто не вспоминал. Кендзяку открыл глаза. Воспоминание ушло, но оставило после себя лёгкое, едва уловимое чувство удовлетворения. Он хорошо поработал тогда. Чисто, аккуратно, эффективно.

***

— Карамазов, — прошептал он. — Ты был лучше Штольца. Но всё равно не представлял угрозы. Никто из вас не представлял. Он посмотрел на свои руки. Руки, которые убивали сотни раз. Руки, которые меняли тела, творили заклинания, двигали историю. — Иностранцы, — усмехнулся он. — Они всегда лезут не в своё дело. И всегда получают по заслугам. Но в глубине его тысячелетнего сознания осталось воспоминание о том, как он стоял над телом русского агента и чувствовал... что-то. Не сожаление, нет. Скорее, лёгкое уважение к упорству этого человека. Он искал, он пытался, он даже почти нашёл. Почти. — Почти не считается, — прошептал Кендзяку. — В нашей игре «почти» означает смерть. Посмотрев на карту мира, висевшую на стене. Япония — маленький остров в океане. А вокруг — огромные континенты, населённые людьми, которые тоже обладали силой. Редко, но обладали. Он усмехнулся своим мыслям. Кендзяку перевёл взгляд на другую часть карты — Америку. Он следил за ними. За этими жалкими попытками создать свою магическую школу. За «Проектом Бумажный журавлик», за японскими магами, которые после войны оказались в американском плену. За Говардом Старком, который пытался совместить древние знания с механикой и, по слухам, сотрудничал с советской разведкой. Слабые. Неудачники. Американские маги пытались синтезировать силу, но у них не было корней. Не было тысячелетней традиции, не было крови, текущей в жилах поколений. Они брали обрывки знаний у индейцев, у африканцев, у европейцев, и пытались слепить из этого нечто целое. Получался Франкенштейн — страшный, нелепый и беспомощный. Кендзяку читал их отчёты, которые перехватывал через свои источники. Эти люди даже не понимали, что такое настоящая сила. Они пытались измерить проклятую энергию приборами, загнать её в рамки формул и уравнений. Идиоты. Проклятая энергия — это жизнь, это страсть, это боль. Её нельзя измерить. Её можно только чувствовать. Американские маги не чувствовали. Они вычисляли. О России он знал меньше. После Карамазова они почти не лезли в Японию. Видимо, поняли, что это опасно. Но Кендзяку знал, что их организация, эти «старообрядцы», никуда не делась. Пережила революцию, пережила войну, пережила развал СССР. Они были как тараканы — живучие и незаметные. Но и они не представляли угрозы. Их сила была привязана к их вере, к их богам, к их земле. За пределами России они слабели. А Япония была далеко. Кендзяку помнил те донесения, которые читал много лет назад. О том, что русские маги пытались внедриться в Японию, но все их попытки провалились. Слишком закрытая страна, слишком сильные барьеры, слишком внимательные кланы. Европейские маги — если их можно так назвать — давно выродились. Инквизиция, войны, религиозные распри уничтожили то немногое, что у них было. Остатки прячутся по углам, боятся собственной тени, не способны ни на что серьёзное. Китайские маги... о них Кендзяку знал немного. Но и они не лезли в Японию. Хватало своих проблем. Кендзяку открыл глаза и посмотрел на свои руки. Руки, которые пережили тысячу лет, которые меняли тела, как перчатки, которые держали в своих объятиях саму вечность. — Никто не вмешается, — сказал он вслух в тишине пустого логова. — У них нет на это ни сил, ни воли. Они будут наблюдать, строить теории, писать отчёты. А когда всё закончится, будут гадать, что произошло. Он усмехнулся. Японские маги всегда были самыми многочисленными. И самыми сильными. Три великих клана, десятки малых родов, сотни одарённых. Даже после войны, даже после плена, даже после возвращения они оставались силой, с которой нельзя было не считаться. Америка пыталась их скопировать, но получила жалкую пародию. Россия пыталась их изучить, но потеряла лучших агентов. Европа даже не пыталась — у них своих проблем хватало. Кендзяку встал, подошёл к карте и провёл пальцем по контуру Японии. — Здесь моя сила. Здесь моя власть. И никто — ни русские, ни американцы, ни европейцы — не посмеет сунуться сюда, пока я жив. Он помолчал, глядя на карту. — А Сибуя... Сибуя станет началом конца. Конца этой эпохи, конца этих магов, конца всего, что они строили веками. И никто не остановит меня. Он вернулся к столу, сел в кресло и снова закрыл глаза. В голове прокручивались детали плана. 31 октября. Запечатывание Годжо. Хаос. Смерти. И возрождение. Никто не вмешается. Никто не посмеет. Он был в этом уверен. ЭПИЛОГ Мысли Кендзяку текли дальше, перебирая возможные препятствия, которые могли бы встать на пути его тысячелетнего плана. Иностранные маги были отброшены как незначительная помеха — ничтожные, слабые, разрозненные. Но существовала в Японии ещё одна сила, которую нельзя было игнорировать. Айнское магическое сообщество. Оно не вписывалось в привычную для него схему противостояния кланов. Не участвовало в интригах Трёх Великих Домов, не стремилось к власти, не подчинялось диктату Токийского и Киотского колледжей. Айны жили своей жизнью на далёком Хоккайдо, на земле, которую называли Камуй-котан — «земля, где обитают боги». Кендзяку знал о них достаточно, чтобы относиться с осторожностью. Их магия была старше его собственной, уходила корнями в те времена, когда Япония ещё не называлась Японией, а на островах жили лишь охотники и рыбаки, поклонявшиеся духам гор, рек и лесов. Айны не строили храмов, не писали свитков, не вели летописей. Они передавали знания из уст в уста, от шамана к шаману, от матери к дочери. И эта устная традиция сохранила то, что было утеряно цивилизацией. Их шаманы, которых они называли тусу, умели говорить с камуями — духами, населявшими всё вокруг. Они лечили болезни, предсказывали погоду, успокаивали разгневанные стихии. И при необходимости могли защитить свою землю. Кендзяку не раз задумывался о том, чтобы подчинить их. Но каждый раз откладывал эту мысль. Не потому, что боялся — он вообще не знал страха. А потому, что понимал: айны не подчиняются. Они могут умереть, но не склонят головы. В этом они были похожи на тех русских монахов, что молились в осаждённом Киеве. Но главное — они никогда не вмешивались. Столетиями айны сидели на своём Хоккайдо, охраняя священные земли, не обращая внимания на войны и перевороты, которые сотрясали остальную Японию. Им было всё равно, кто правит в Киото или Эдо, кто из кланов получает влияние, кто становится сёгуном, а кто — императором. Их мир был там, где горы встречаются с морем, где медведи-ками бродят по лесам, а духи предков охраняют покой живых. Когда в 1869 году японское правительство объявило Хоккайдо своей территорией и начало заселять остров переселенцами, айны могли бы восстать. Могли бы использовать свою магию, чтобы отбросить чужаков. Но они не сделали этого. Они отступили, ушли в глубь острова, сохранили свои святилища в тех местах, куда не ступала нога японского чиновника. Кендзяку усмехнулся, вспоминая, как в конце XIX века правительство Мэйдзи пыталось ассимилировать айнов, запрещало их язык, их обряды, их имена. И что в итоге? Айны выжили. Сохранили свои святилища. Продолжили говорить с камуями. А правительство в конце концов признало их коренным народом — правда, только в 2008 году, через сто тридцать лет после начала ассимиляции. — Они выживают, — прошептал Кендзяку в темноту. — Как трава, которая пробивается сквозь асфальт. Не ломаются, не сгибаются. Просто ждут. Он задумался о том, что айнские маги могли бы стать проблемой. Если бы они решили вмешаться в его планы, если бы объединились с Токийской школой или с кланами, если бы вышли из своей добровольной изоляции — это создало бы дополнительные трудности. Не фатальные, но заметные. Но Кендзяку был уверен: они не вмешаются. Слишком долго они сидели на своём Хоккайдо, слишком глубоко ушли в себя, слишком много поколений прошло с тех пор, как они в последний раз покидали свою землю ради чужих войн. Они не придут в Сибую. Не встанут на пути его плана. Они останутся там, где всегда были — в своих лесах, у своих святилищ, под защитой своих камуев. — Вы не сунетесь, — сказал Кендзяку, обращаясь к невидимым айнским шаманам. — Вы всегда сидели на Хоккайдо. Посидите и теперь. Он снова посмотрел на карту, на северный остров, который на ней был закрашен чуть более тёмным цветом — напоминание о том, что эти земли не полностью подчинены власти японского правительства. И, возможно, никогда не будут подчинены. — Хоккайдо — ваша земля, — прошептал он. — Сибирь — их. А Сибуя — моя. В голове пронеслись образы — заснеженные горы, медведи, стоящие на задних лапах, древние святилища, затерянные в лесах. И люди, которые там живут. Молчаливые, терпеливые, хранящие свои тайны. — Я не трону вас, — пообещал он. — Если вы не тронете меня. Это не было обещанием в полном смысле слова. Это был расчёт. Айны не стоили тех усилий, которые потребовались бы, чтобы их подчинить или уничтожить. Они были сильны — в своей изоляции, в своей вере, в своей связи с землёй. Но они были и предсказуемы. Они останутся на своём месте. Всегда. Кендзяку закрыл глаза, представляя себе северный остров, где даже сейчас, в двадцать первом веке, можно было найти места, не тронутые цивилизацией. Где духи всё ещё бродили среди деревьев, а люди говорили с ними на древнем языке. — Сидите там, — прошептал он. — И не лезьте в мои дела. За стеллажами похрапывал Джого. Вода в тазу Дагона чуть колыхалась. Ветви Ханами едва слышно шелестели. Всё было тихо. Всё было спокойно. Кендзяку открыл глаза и снова уставился на карту. На Хоккайдо. На Токио. На Сибу. — Никто не остановит меня, — сказал он. — Ни иностранные маги, ни айны. Никто. Он убрал карту, сложил бумаги и выключил настольную лампу. Логово погрузилось во тьму, нарушаемую лишь слабым свечением экранов в углу. Кендзяку остался сидеть в кресле, глядя в темноту. Мысли его постепенно успокаивались, возвращаясь к главному: Сибуя, 31 октября, запечатывание Годжо. Всё шло по плану. А айны? Айны останутся на Хоккайдо. Как всегда.