Старообрядцы особого назначения

Утро начиналось серо и сыро. Небо над колледжем затянуло низкими облаками, и даже привычные к любым капризам погоды вороны, кружившие над крышами, казались какими-то сонными. Сёко Иэри шла по длинному коридору медицинского корпуса, и в руке её, помимо привычного белого халата, был конверт, который она так и не удосужилась спрятать. Четыреста тысяч йен. Четыреста тысяч йен, заработанных практически ни за что. За несколько часов прослушивания лёгких здоровых школьников и измерения давления. Она сунула конверт в карман халата, одёрнула его и толкнула дверь в отделение. В коридоре пахло дезинфекцией, стерильными простынями и тем особым, ни на что не похожим запахом проклятой энергии, которая ещё не до конца выветрилась после вчерашней возни с заживлением ран. Дежурная медсестра, молодая девушка с вечно испуганным лицом, поклонилась ей и доложила: — Сёко-сан, в палате номер семь все. Инумаки-кун проснулся, уже завтракал. Маки-сан требует выписки. Панда-сан... как обычно. — Как обычно — это как? — уточнила Сёко, не сбавляя шага. — Философствует. Сёко усмехнулась и толкнула дверь палаты номер семь.

Палата номер семь.

Палата была просторной, на троих, но сегодня в ней находились только трое из пяти, которые здесь лежали. Две койки у окна были аккуратно застелены — на них вчера ещё ворочались Юдзи, которого Сукуна залечил так быстро, что он выскочил на следующее утро, и Мэгуми, который, получив свою порцию обратной проклятой техники, молча поднялся, оделся и ушёл даже не попрощавшись. Нобара, та вообще сбежала вчера вечером, оставив записку: «Пойду куплю новые гвозди. Старые погнулись». Сейчас в палате царила та особенная атмосфера, которая бывает только в больничных комнатах, когда все пациенты уже идут на поправку, но ещё не выписались. Кто-то скучает, кто-то злится, кто-то философствует. На ближней к двери койке, поджав под себя ноги, сидела Маки Дзенин. Её левое плечо было замотано свежими бинтами, поверх которых была накинута больничная пижама, но она умудрилась закатать рукав так, чтобы было видно перевязку. Её лицо выражало ту смесь нетерпения и злости, которая всегда появлялась, когда её держали в четырёх стенах дольше, чем она считала нужным. На средней койке, привалившись спиной к стене, восседал Панда. Его огромное мохнатое тело занимало почти всю кровать, и он, как ни странно, даже в больничной пижаме выглядел внушительно. В его маленьких, умных глазках читалась та особая задумчивость, которая обычно предвещала либо глубокую философскую мысль, либо очередную провокацию. На дальней койке, у окна, сидел Тогэ Инумаки. Его высокий воротник был снят, и лицо его, обычно скрытое, было открыто. На столике перед ним лежал лист бумаги и ручка. Он смотрел в окно на серое небо, и в его глазах читалась та спокойная усталость, которая бывает у людей, слишком много отдавших в последней схватке. Маки первой заметила вошедшую Сёко. — Наконец-то, — сказала она, не скрывая раздражения. — Выписывайте меня. У меня тренировка через два часа. Сёко подошла к её койке, бегло осмотрела повязку, пощупала пульс. — Ты себя чувствуешь? — Как огурчик. — Огурчики не требуют выписки через два дня после того, как им зашивали плечо, из которого трёхголовая крыса выдирала куски мяса. — Это был Сплинтер, — подал голос Панда. — Так его называл Махито. Крысиный Король. Три головы, куча хвостов. Очень эстетичное имя для такой неэстетичной твари. — Мне плевать, как его звали, — отрезала Маки. — Сёко-сан, я серьёзно. У меня сегодня спарринг с Итадори. — Итадори уже выписан, — напомнила Сёко. — И Сукуна его залечил быстрее, чем я успела бы наложить швы. Но ты не Итадори. И в тебе не сидит Король Проклятий. Маки скривилась, но спорить не стала. Она хорошо помнила, как Юдзи наутро после боя подскочил, как ни в чём не бывало, и даже спросил, не хочет ли она пойти с ним позавтракать. Его раны затянулись так быстро, что даже Сёко удивилась. — А где, кстати, Итадори? — спросила Маки, меняя тему. — В столовой, — ответил Панда. — Наверное, съедает третью порцию. Он сказал, что после боя аппетит зверский. — У него всегда аппетит зверский, — хмыкнула Маки. Сёко тем временем подошла к Панде. Он послушно приподнял лапу, давая осмотреть рёбра. — Как ты? — спросила она. — Как проклятый труп, — философски ответил Панда. — Кости срастаются быстрее, чем у людей, но медленнее, чем хотелось бы. Я, знаете ли, всегда завидовал людям. У них есть душа. У меня — три ядра. Но рёбра, кажется, одинаковые. — У людей рёбра тоже ломаются. — Да, но люди могут жаловаться на боль, — вздохнул Панда. — А я, как проклятый труп, должен философствовать о смысле страдания. Знаете, есть такая теория: боль — это единственное, что делает нас живыми. Если бы я был человеком, я бы сказал: «Мне больно». А я панда. Поэтому я говорю: «Боль — это иллюзия, но рёбра — реальность». Сёко усмехнулась. — Ты, кажется, чувствуешь себя нормально. — Лучше, чем Инумаки, — Панда кивнул в сторону дальней койки. Сёко перевела взгляд на Инумаки. Тот всё так же смотрел в окно, но, почувствовав её взгляд, повернулся. На его лице не было боли, но была усталость. Он взял ручку и написал на листе бумаги: «Я могу говорить, но голос ещё не восстановился. Врач сказал, через неделю». Сёко подошла, взяла записку, прочитала. — Не торопись, — сказала она мягко. — Голосовые связки — это не рёбра и не плечо. Они отдохнут, когда надо. А пока — пользуйся бумагой. Это полезно для ума. Инумаки кивнул и написал: «Знаю. Спасибо». Потом помедлил и добавил: «Сёко-сан, вы вчера поздно вернулись? Я слышал, как вы заходили». Сёко на мгновение замерла. Вчера она действительно вернулась поздно — после медкомиссии в той элитной школе, где принимала этих странных европейцев, где получила четыреста тысяч йен, где один из них — Климент, кажется, — пытался с ней флиртовать, а второй, Тадеуш, показал ей шрам, который мог оставить только проклятый меч. — Были дела, — коротко ответила она. — Ничего серьёзного. Инумаки написал: «Вы не спали?» — Спала, — соврала Сёко. — Всё в порядке. Она отошла от его койки и снова вернулась к Маки, чтобы перевести разговор. — Так вот, насчёт выписки, — начала она. — Ты остаёшься ещё на день. Завтра утром сниму швы, и тогда можешь идти куда хочешь. Хоть в спарринг, хоть на свидание. Маки хотела возразить, но Сёко подняла руку. — Это не обсуждается. Ты знаешь, что если рана откроется снова, я буду зашивать тебя без анестезии. И ты даже не пикнешь, потому что ты Маки Дзенин. Маки скрестила руки на груди, но спорить не стала. — Ладно, — буркнула она. — Завтра. Но если я увижу, что Итадори опять тренируется без меня... — Он будет тренироваться без тебя, — перебил Панда. — И ты ничего с этим не сделаешь. Потому что ты в палате номер семь. А он в столовой. И ест третью порцию. Это и есть справедливость. Маки бросила на него злой взгляд, но Панда уже погрузился в свои мысли. — Справедливость, — повторил он. — Интересное слово. Если вдуматься, справедливость — это когда каждому воздаётся по заслугам. Я — панда. Мне должно было воздаться бамбуком. Но вместо бамбука мне воздалось сломанными рёбрами. Это несправедливо. — Ты же проклятый труп, — напомнила Маки. — Ты вообще не должен чувствовать справедливость. — Я чувствую всё, — обиделся Панда. — Кроме запаха, но это не важно. Сёко, слушая эту перепалку, почувствовала, как напряжение последних дней понемногу отпускает. Здесь, в этой палате, всё было по-прежнему. Маки злится, Панда философствует, Инумаки молчит. Юдзи, Мэгуми, Нобара уже выписались, но они вернутся. И всё будет хорошо. Она ещё раз обвела взглядом палату. Инумаки снова уткнулся в окно, Маки пыталась незаметно размять здоровую руку, Панда что-то бормотал про бамбук и несправедливость. — Я пойду, — сказала Сёко. — Если что — звоните. Дежурная сестра знает, где я. Она вышла в коридор и только там позволила себе выдохнуть. В кармане халата лежал конверт с четырьмястами тысячами йен. В голове прокручивались лица двух странных европейцев. Кудрявый, который пытался с ней флиртовать. Высокий блондин со шрамом, который, возможно, знал о проклятой энергии больше, чем любой обычный человек. — Не ваше дело, — прошептала она. — Ничьё не ваше дело. Она пошла по коридору, мимо палаты номер шесть, где лежали какие-то маги с травмами средней тяжести, мимо палаты номер пять, которая была пуста, мимо поста медсестры, где дежурная уже дремала, привалившись к стене. Сёко думала о том, что через неделю Инумаки заговорит. Что Маки выпишется и опять будет ломать тренировочные снаряды. Что Панда будет философствовать. Что Юдзи, Мэгуми и Нобара вернутся к обычным занятиям. Что всё будет как прежде. Но в глубине души она знала: всё уже не будет как прежде. Где-то там, за стенами колледжа, шла другая жизнь. Жизнь, в которой были странные европейцы, четыреста тысяч йен и тайны, которые ей не следовало знать. Она вошла в свой кабинет, закрыла дверь и села в кресло. Достала конверт, положила его на стол. Посмотрела на него долгим взглядом. — Четыреста тысяч, — сказала она вслух. — Могла бы купить себе что-нибудь. Или отложить. Или... Она не договорила. Убрала конверт в ящик стола, в тот самый, где лежали старые медицинские карты и пачка сигарет, которую она так и не выкурила. За окном всё так же серело небо. Вороны кружили над колледжем. В палате номер семь Маки требовала выписки, Панда философствовал, Инумаки молча смотрел в окно. А где-то в городе двое агентов ФСБ, которых она никогда больше не увидит, писали отчёты и спорили о том, кому из них больше повезло на медкомиссии. Сёко взяла сигарету, но курить не стала. Просто держала в пальцах и смотрела, как за окном серое утро медленно превращается в серый день. — Интересно, — прошептала она, — что бы вы сказали, если бы знали, кто я на самом деле? Ответа не было. Только вороны за окном каркнули что-то на своём языке и улетели в сторону парка ВЕЧЕР (примерно 19:38) В КОМНАТЕ ЮДЗИ И МЭГУМИ Вечер опускался на территорию колледжа медленно, словно не решаясь нарушить ту хрупкую тишину, которая установилась после последних событий. Небо за окнами затянулось сизыми облаками, и только редкие лучи заходящего солнца пробивались сквозь них, окрашивая стены комнат в теплые, уютные тона. В комнате, которую делили Юдзи Итадори и Мэгуми Фусигуро, царил тот особенный, домашний беспорядок, который бывает только в жилье двух молодых парней, привыкших к постоянным тренировкам и вылазкам. На столе стояли три кружки с остатками чая, на полу валялась какая-то книжка по магической теории (Мэгуми потом убьёт того, кто её не положил на место), а на кровати Юдзи, который по совместительству служил и диваном, и столом, и местом для посиделок, сидели все трое. Нобара Кугисаки, единственная девушка в этой компании, расположилась с ногами, поджав их под себя, и смотрела на парней с выражением, которое яснее всяких слов говорило: «Ну и какие вы оба, интересно, без меня?» Юдзи сидел напротив, опираясь спиной о стену, и крутил в руках пустую кружку, размышляя о том, не сходить ли ему за добавкой. Мэгуми устроился в своём любимом кресле — старом, продавленном, которое он отбил у Юдзи в первый же день их совместного проживания и с тех пор не отдавал никому. — Ну и где Годзё-сенсей? — спросила Нобара, прерывая затянувшееся молчание. — Забежал на пять минут, сказал «всё пучком» и свалил? Юдзи усмехнулся, вспоминая сцену, произошедшую несколькими часами ранее. — Он сказал, что пойдёт разбираться с тем, кто нас чуть не убил. С Махито и его крысами. — И ты поверил? — Мэгуми даже не повернул головы, но в его голосе чувствовалась лёгкая усмешка. — Ну... — Юдзи почесал затылок. — Я сначала поверил. А потом заметил, что он был в новых кроссовках и что-то там про ТЦ упоминал. Кажется, там какая-то распродажа была. — Кроссовки, — повторила Нобара с таким выражением, будто это слово объясняло всё на свете. — Наш великий учитель, сильнейший маг современности, бросил своих раненых учеников ради кроссовок. — Он нас проверил, — напомнил Мэгуми. — Инумаки-сенпай уже разговаривает, Маки-сан выписали, Панда философствует. С нами всё в порядке. А кроссовки... ну, они были лимитированной серией. — Ты защищаешь его? — удивилась Нобара. — Я констатирую факты, — сухо ответил Мэгуми. Юдзи рассмеялся и наконец поднялся, чтобы налить всем ещё чаю. Пока он возился с чайником, Нобара переключила внимание на Мэгуми. — А ты как вообще? Твои тени? Мэгуми пожал плечами. — В порядке. Немного переутомились, но через пару дней восстановятся. — А у меня всё зажило в тот же день, — похвастался Юдзи, возвращаясь к ним с тремя дымящимися кружками. — Сукуна, конечно, гад ещё тот, но спасибо ему за регенерацию. — Не благодари, — раздался из глубины его сознания насмешливый голос Короля Проклятий. — Я не для тебя старался. Юдзи сделал вид, что ничего не слышал, и раздал чай. Некоторое время они пили молча, наслаждаясь тем, что все живы, все рядом, и никто никуда не спешит. За окном окончательно стемнело, и в комнате зажглась настольная лампа, отбрасывая мягкий свет на их лица. — Скучаю по Киото, — вдруг сказала Нобара, нарушая тишину. — Не по самим соревнованиям, а по... ну, по людям. — По людям? — переспросил Юдзи. — Ты про кого? — Про Миву, — призналась Нобара. — Она такая... добрая. И с мечом классно управляется. Мы с ней тогда после обмена переписывались немного, но потом как-то закрутилось... — А я по Тодо скучаю, — вставил Юдзи, и его лицо расплылось в мечтательной улыбке. Мэгуми и Нобара переглянулись с таким выражением, будто Юдзи только что признался в любви к своему заклятому врагу. — Ты скучаешь по Тодо? — медленно переспросила Нобара. — По тому самому Тодо, который хотел убить Юту? — Ну, он уже не хочет, — отмахнулся Юдзи. — И вообще, он классный! Мы с ним тогда классно подрались, а потом он спросил про мой тип женщин, и я... — Мы помним, — перебил Мэгуми. — Ты сказал, что тебе нравятся высокие девушки с большими... ну, в общем, мы помним. Юдзи покраснел, но продолжал улыбаться. — А ещё он меня лучшим другом назвал! Ты представляешь? Тодо, который весь такой крутой, весь такой пафосный, сказал, что я его лучший друг. Это же... это же что-то значит! — Это значит, что он такой же сумасшедший, как ты, — хмыкнула Нобара. — Вы друг друга стоите. — А я по Май скучаю, — сказала она после паузы. — Не то чтобы мы были подругами, но... она такая дерзкая. Как я. Только с другой стороны. — Вы похожи, — заметил Мэгуми. — Обе не любите, когда на вас давят. Только ты сбежала из деревни, чтобы стать магом, а она осталась в клане, чтобы... ну, чтобы быть рядом с сестрой. — Ты думаешь? — Нобара задумалась. — Может быть. Но Маки-сан говорит, что Май просто трусиха. — Маки-сан не всегда объективна, когда речь идёт о сестре, — заметил Мэгуми. — Они слишком разные, чтобы понять друг друга. Юдзи, который всё это время слушал, наконец вставил: — А я вот ещё про Камо-сана думал. Норитоси Камо. Он такой... серьёзный. Всё время молчит, смотрит на всех исподлобья. Но когда мы с ним тогда столкнулись, я почувствовал, что он не злой. Просто... ему тяжело. Из-за его предка, наверное. — Ему действительно тяжело, — согласился Мэгуми. — Носить имя, которое стало синонимом зла... это не каждый выдержит. — А я вот Нисимию не понимаю, — призналась Нобара. — Такая... принцесска. С метлой летает, бантики носит. Но в бою она ничего. Просто мы с ней разные. — Мива мне больше всех понравилась, — снова вернулся к своей теме Юдзи. — Она такая... честная. И добрая. И с мечом как управляется! Я бы хотел с ней потренироваться когда-нибудь. — Ты со всеми хочешь потренироваться, — усмехнулась Нобара. — Это же весело! Мэгуми молчал, но мысли его тоже вернулись к тем событиям. К обмену, к Киото, к студентам, которые оказались не врагами, а просто другими. Такими же, как они. — А ты, Мэгуми? — спросил Юдзи, заметив его молчание. — По ком ты скучаешь? Мэгуми долго не отвечал. Потом сказал: — Я скучаю по спокойствию, которое было до того, как вы оба появились в моей жизни. Юдзи и Нобара переглянулись, а потом рассмеялись. — Врёшь! — воскликнул Юдзи. — Тебе же скучно было одному! — Я не говорю, что мне было лучше, — поправил Мэгуми, и уголки его губ дрогнули в едва заметной улыбке. — Просто тогда было тише. — Тишина — это скучно, — авторитетно заявила Нобара. — А мы — весело. Так что терпи. За окном совсем стемнело. Где-то вдалеке слышался шум города, но здесь, в этой комнате, было уютно и спокойно. Юдзи снова налил чай, Нобара достала из сумки какие-то печенья (она всегда носила с собой заначку), а Мэгуми, который обычно морщился от их болтовни, сегодня молча пил и слушал. — А ещё я думал про Мехамару, — вдруг сказал Юдзи, и в его голосе появилась непривычная серьёзность. — Про того парня, который управлял роботом. Он же был... ну, он был не как все. С ним что-то было не так. Нобара и Мэгуми переглянулись. Оба помнили того странного студента, который никогда не показывался лично, но чья марионетка была повсюду. — Он был болен, — тихо сказала Нобара. — Я потом узнала. Он не мог выходить из своей комнаты. Поэтому он и создал того робота. — Жаль его, — сказал Юдзи. — Хороший был парень. Сильный. — Мы не знаем, что с ним сейчас, — заметил Мэгуми. — После обмена его не было видно. — Может, он просто готовится к чему-то, — предположил Юдзи. — Как и мы. Они замолчали, каждый думая о своём. О Киото, о тех, кого встретили, о тех, кто, возможно, станет их союзниками — или врагами. — Слушайте, — сказала Нобара, нарушая тишину. — А давайте как-нибудь съездим в Киото? Не по делам, а просто. Посмотрим на них, на их школу. Может, подружимся? — Ты предлагаешь подружиться с людьми, которые хотели убить Итадори? — уточнил Мэгуми. — Они не хотели убивать. Они просто... выполняли приказ. А теперь всё по-другому. — Я за, — сказал Юдзи. — Только Годжо-сенсея с собой не возьмём. А то он опять в ТЦ уйдёт. — А кто нас тогда защитит? — спросила Нобара. — Мы сами, — ответил Юдзи с улыбкой. — Мы же теперь крутые. Мэгуми вздохнул, но не возразил. За окном, в темноте, зажглись первые фонари. Где-то в городе Сатору Годзё, сильнейший маг современности, примерял кроссовки и думал о том, что надо бы завтра заглянуть в колледж, проверить, как там его ученики. А здесь, в маленькой комнате общежития, трое первокурсников пили чай, ели печенье и строили планы на будущее. — Кстати, — сказал Юдзи, вспомнив что-то. — А вы знаете, что в Киотской школе есть традиция? Каждый год они проводят фестиваль, где показывают свои техники. Может, нас пригласят? — Нас? — удивилась Нобара. — Зачем? — Ну, чтобы подружиться, — сказал Юдзи. — Чтобы показать, что мы не враги. — Идея не самая плохая, — задумчиво сказал Мэгуми. — Но это решать не нам. — А кому? — спросил Юдзи. — Годжо-сенсею, — ответил Мэгуми. — Если он, конечно, вспомнит, что он учитель, а не шопоголик. Нобара фыркнула, Юдзи рассмеялся, а Мэгуми, глядя на них, позволил себе улыбнуться. За окном темнело. В комнате было тепло и уютно. И все трое знали, что, что бы ни случилось дальше, они есть друг у друга. И этого достаточно.

***

Разговор о Киотской школе постепенно утих, и в комнате снова воцарилась та уютная, ни к чему не обязывающая тишина, когда можно просто сидеть и молчать, не чувствуя неловкости. Юдзи допил свой чай и снова потянулся к чайнику. Нобара задумчиво жевала печенье, глядя в окно. Мэгуми сидел в своём кресле, положив руки на подлокотники, и смотрел куда-то в пол. — А у тебя есть родственники, Мэгуми? — спросила вдруг Нобара. — Ну, кроме той странной сестры, про которую ты рассказывал. Мэгуми поднял глаза. — Есть. Отец. Но я его почти не помню. Юдзи, который как раз наливал себе чай, замер с чайником в руках. Он переглянулся с Нобарой, и оба поняли, что затронули тему, которую Мэгуми обычно обходил стороной. — Он... умер? — осторожно спросил Юдзи. — Не знаю, — ответил Мэгуми. — Он исчез, когда мне было лет шесть. Годжо-сенсей сказал, что он мёртв. Но подробностей не рассказывал. Нобара и Юдзи снова переглянулись. Мэгуми, обычно такой сдержанный, сейчас говорил о том, что, видимо, давно держал в себе. — А что ты о нём помнишь? — спросила Нобара, стараясь, чтобы голос звучал мягко. — Он был... сильным, — медленно сказал Мэгуми. — Я помню, как он дрался. Не с людьми. С проклятиями. Он не был магом, у него не было проклятой энергии. Но он был сильнее всех, кого я видел. — Не магом? — удивился Юдзи. — А как он мог сражаться с проклятиями? — Он полагался на своё тело. На скорость, силу, интуицию. Его называли «Убийцей магов». Я не знаю подробностей, только обрывки разговоров, которые случайно слышал. Мэгуми замолчал, погружаясь в воспоминания. — Он продал меня клану Дзэнин, — сказал он наконец. — За деньги. Или чтобы у меня была нормальная жизнь. Не знаю точно. Я его никогда не понимал. Юдзи хотел что-то сказать, но Нобара легонько коснулась его руки. Пусть говорит. — А потом он исчез. И появился Годжо-сенсей. Сказал, что отец просил меня не отдавать клану. Что он хочет, чтобы я жил своей жизнью. — Это же... это же значит, что он тебя любил, — тихо сказал Юдзи. Мэгуми посмотрел на него. В его глазах мелькнуло что-то, похожее на удивление. — Не знаю, — повторил он. — Он никогда не говорил этого. Никогда не обнимал. Не помню, чтобы он вообще смотрел на меня как на сына. Может, он просто хотел, чтобы я был не таким, как он. Не изгоем. Не тем, кого все презирают. В комнате повисла тишина. Нобара смотрела на Мэгуми с выражением, которое редко появлялось на её лице — смесь сочувствия и какой-то странной, не свойственной ей мягкости. — А ты хочешь узнать, что с ним случилось? — спросила она. Мэгуми долго молчал. Потом сказал: — Раньше я думал, что нет. Зачем? Он бросил меня, продал, исчез. Но теперь... теперь, когда я столько узнал о мире магов, когда сам чуть не погиб... я хочу знать. Кем он был на самом деле. Почему сделал то, что сделал. Он помолчал, собираясь с мыслями. — Однажды, когда мне было лет пять, к нам пришёл какой-то человек. Я не понял тогда, кто это. А потом ушел и сказал мне: «Твой отец был сильным. Но он не знал, ради чего живёт». Я запомнил эти слова. Только через много лет я узнал, что это был Годжо-сенсей. Юдзи и Нобара переглянулись. Сатору Годзё. Сильнейший маг современности, их учитель. И он знал отца Мэгуми. Знал его лично. — Годжо-сенсей тогда ещё был молодым, — продолжил Мэгуми. — Я не знал, кто он. Он просто пришёл, посмотрел на меня, сказал эти слова и ушёл. А потом, через несколько лет, он появился снова. Чтобы забрать меня из клана Дзэнин. — Он сделал это ради твоего отца? — спросил Юдзи. — Не только. Думаю, он сделал это потому, что считал правильным. Но отец... отец наверное, оказывается, попросил его обо мне. Годжо-сенсей сказал мне это уже позже. Что мой отец сказал ему: «Не отдавай его клану». — Значит, он всё-таки любил тебя, — твёрдо сказала Нобара. — Просто не умел показать. Мэгуми не ответил. Он смотрел в пол, и трудно было понять, о чём он думает. — Я хочу узнать, как он умер, — сказал он наконец. — И почему. Кто его убил. И... что он чувствовал в тот момент. — Ты спросишь у Годжо-сенсея? — спросил Юдзи. — Спрошу. Когда-нибудь. Когда буду готов. Он поднял глаза на друзей. — Спасибо, — сказал он. — За то, что слушали. Я никогда никому этого не рассказывал. Нобара неожиданно протянула руку и легонько стукнула его по плечу. — Глупый, — сказала она. — Мы же команда. Мы должны знать друг о друге всё. Иначе как мы будем защищать друг друга? Юдзи улыбнулся и тоже протянул руку, положив её поверх руки Нобары. — Мы с тобой, Мэгуми. Что бы ни случилось. Мэгуми посмотрел на их руки, на их лица. И медленно, очень медленно, положил свою руку сверху. — Спасибо, — повторил он. За окном совсем стемнело. В комнате горела только настольная лампа, отбрасывая мягкий свет на троих молодых людей, которые, несмотря на всё, что с ними случилось, были вместе. И это было главное. — Слушайте, — сказал Юдзи, чтобы разрядить обстановку. — А пойдём завтра в ТЦ? Годжо-сенсей там, говорят, новые кроссовки покупает. Может, и мы что-нибудь присмотрим? — Ты серьёзно? — спросила Нобара, но в голосе её уже слышался смех. — А что? Надо же отдыхать от всего этого. И потом, я давно хотел новые кеды. — У тебя же есть кеды! — Они старые. И Сукуна в них плевался. — Я не плевался, — раздался из глубины сознания Юдзи голос Короля Проклятий. — Я выражал презрение. — Вот видишь! — воскликнул Юдзи. — Мне нужны новые кеды. Мэгуми и Нобара рассмеялись. Напряжение ушло, и в комнате снова стало тепло и уютно. — Ладно, — сказал Мэгуми. — Завтра сходим. Но сначала надо проведать Инумаки-сан и Маки-сан. И Панду. — Конечно! — Юдзи вскочил. — А потом — в ТЦ! Я позвоню Годжо-сенсею, узнаю, где он. — Только не говори ему, что мы идём за кедами, — посоветовала Нобара. — А то он накупит себе десять пар, а про нас забудет. Они снова рассмеялись, и в этом смехе, таком простом и человеческом, было то, что держало их вместе сильнее любых техник и проклятий. За окном ночной Токио жил своей жизнью. Где-то в городе Годжо примерял кроссовки, где-то в палате Инумаки писал записки, а Панда философствовал о смысле боли. А здесь, в маленькой комнате общежития, трое первокурсников сидели рядом и знали, что завтра будет новый день. Новые испытания. Но они будут вместе. Мэгуми снова подумал об отце. О человеке, которого он почти не помнил, но который, возможно, всю жизнь пытался защитить его так, как умел. О сильном, непонятом, одиноком человеке, который в конце концов нашёл в себе силы попросить кого-то позаботиться о сыне. — Может быть, когда-нибудь я пойму тебя, — прошептал он одними губами. А потом улыбнулся и присоединился к спору Юдзи и Нобары о том, какие кеды лучше подходят для тренировок.