Жди меня на чердаке

      Утро началось с громкого будильника. Благо я завел его еще вчера, боясь, что забуду. Вскочил, осмотрелся. На столе раскрытая тетрадь истории. Я схватил ее, все нужные учебники, наспех запихнул в рюкзак. Взял с собой ту самую тетрадь. Я натянул первую попавшуюся футболку, джинсы, схватил рюкзак и вылетел из дома, даже не позавтракав. Транспорт подъехал почти сразу. В автобусе трясло, и я чувствовал, как внутри все сжимается от предвкушения. От страха. От надежды. Странное чувство. Оно мне нравится и одновременно я ненавижу его больше всего.       Когда я нашел класс, ты уже сидел на месте. Черные волосы спадали на плечи, в ушах — наушники, провод от которых уходил в карман черных джинсов. Ты смотрел в окно, подперев голову рукой, и казался абсолютно отрешенным от всего, что происходит вокруг. Даже не взглянул на меня. Интересно, что ты слушаешь? Рок? Метал? Поп? Инди?Может, когда наберусь смелости, я спрошу, что ты там слушаешь. Тихо сажусь рядом, стараясь не греметь стулом, и тоже уставился на доску, делая вид, что меня тут нет. Кстати, что насчет моих наушников? Чёрт возьми, я их забыл. Они же лежали на столе около тетрадей, как я мог забыть?       Я поднял взгляд на доску. На ней было написано: "Россия в годы Первой мировой войны и Великой российской революции (1914–1918)". Что ж, хорошо. Это я знаю. Я знаю историю за следующий год. Боже, как же я люблю этот предмет. Это единственный предмет, который мне очень нравится. Да, хоть я и учусь хорошо, но почти ни один из предметов меня не зацепляет так, как история. Может быть, потому что в школе, где меня травили, единственным спасением были учебники. Я читал их как молитвы. Запоминал даты, события, имена. С геометрией или, скажем, алгеброй не так. В них есть логика. Порядок. Там все было понятно: причина — следствие. В жизни все иначе. В жизни может случиться что угодно без всякой причины. Но я выучил всю программу за этот, даже за следующий. Мне это помогало.       Звонок прозвенел, и в класс вошла учительница — сухая, острая, в сером костюме и с недовольным лицом. Она поставила журнал на стол, обвела нас взглядом.       — Перекличка, — коротко сказала она, садясь в свое кресло и открывая журнал.       Я ткнул тебя ручкой. Ты поднял на меня холодный взгляд. Я открыл рот, а потом вспомнил, что ты в наушниках. Я взял карандаш из своего потрепанного пенала и написал на обложке тетради:       "Как зовут учительницу?"       Ты посмотрел на то, что я написал и протянул руку, чтобы я дал тебе карандаш. Я передал его тебе, стараясь не касаться твоей руки.       "Галина Петровна. Она та еще мразь, если это важно".       Я кивнул в знак благодарности и положил карандаш на место. Взглянул на твой почерк и заметил одну вещь: он у нас одинаковый. Нет, не одиноковый, но очень похожий. Если бы я не знал, кто из нас писал, то не понял бы, где моя писанина. Галина Петровна, тем временем, перечисляла фамилии одноклассников. Никого из них я не знаю, поэтому ни одна фамилия не зацепила слух.       — Новиков Мирон, — произнесла она иак, словно мое имя было ее комшаром.       Я протянул руку, показывая, что я на месте. Она подняла на меня взгляд, потом недовольно закатила глаза.       — Вслух говорить не научили?       Я почувствовал, как краснею и тихо извинился. Она, видимо, не услышала или не захотела, потому что никак не отреагировала. Продолжила перекличку. Никто из класса не обратил на это внимание, просто посмотрели на нее. Интересно, о чем они думают? Учительница, тем временем, идет дальше по спику. Облаков, Ростовская, Рубинштейн. Рубинштейн. Интересная фамилия. Классная. Хотел бы я себе такую. Или французкую. Было бы классно. Моя мне не нравится. Вешает клеймо, словно я всегда должен быть новеньким.       — Светов, — наконец доходит она.       Я только хотел ткнуть тебя, чтобы ты ответил, но кто-то из одноклассников вместо тебя крикнул: "на месте". Я повернулся в его сторону. Обычный парень. третья парта третьего ряда. Чего я хотел увидеть? Вот только почему он сказал это за тебя?       Закончив перекличку, Галина Петровна встала, оглядела класс. Ее взгляд задержался на мне. Вот черт. Я так хотел проивести впечетление, но теперь мне стыдно вообще за то, что я тут нахожусь. Тише, расслабься. Прошлая учительница меня любила. Надеюсь, что и эта полюбит.       — Новиков, — сказала она, и от ее голоса мне стало еще больше не по себе. — Вы новенький. Расскажите, что вы уже знаете о Февральской революции?       Я поднялся, чувствуя, как на меня снова уставились двадцать пар глаз. С надеждой? Нет. С насмешкой? Да тоже вроде нет. С... сочувствуем? Да, это чуть похоже на правду. А вот ты даже не повернул головы. Все еще в наушниках, смотришь в окно. Думаешь о чем-то.       — Галина Петровна, — начал я, стараясь звучать уверенно, — мы в прошлой школе… ну, мы дошли только до начала Первой мировой. "Брусиловский прорыв" изучали, Декрет о мире. Но Февральскую еще не прошли.       Я говорил правду. В прошлой школе программа отставала на полгода, потому что учительница была в декрете, а заменяли ее разными людьми, которым было плевать как на историю, так и на нас.       — Я могу рассказать своими словами, — добавил я. — Я... много читал сам. Февральская революция началась с забастовок в Петрограде... из-за нехватки хлеба, недовольства войной. Временное правительство и Петросовет были двумя центрами власти...       Я уже собирался продолжить, но она перебила меня, повысив голос:       — Вот, — она обвела взглядом класс, который резко посмотрел в тетради, делая вид, словно им интересно читать что-то, — как плохо детей учат у вас в Челябинске! Десятый класс, а вы не знаете элементарных вещей! Февральская революция — это база, основа! Как можно не пройти ее в девятом классе?!       Я почувствовал, как кровь прилила к щекам. Она говорила это всему классу. Словно я был какой-то ошибкой, приехавшей из отсталого города, хотя я не виноват. Просто учительница в декрете.       — Я же сказал, что могу ответить, — тихо возразил я, сжав кулаки. — Я знаю, что Февральская революция привела к падению монархии и к отречению Николая II. Я знаю про двоевластие — Временное правительство и Советы. Я знаю, что после этого была Октябрьская революция, которую большевики совершили под руководством Ленина, и что это привело к Гражданской войне. Я знаю это, даже если мы не проходили это, — заметил я, боясь своей наглости.       Тишина повисла в классе. Галина Петровна смотрела на меня с легким удивлением. Ей явно не понравилось, что я ответил. Да и я уже пожалел, Галина Петровна.       Ты вдруг снял один наушник, видимо поняв, что стало как-то тихо, повернул голову и посмотрел на меня. В зеленых глазах мелькнуло что-то, похожее на интерес. Не усмешка, не одобрение, простое... любопытство. Как будто я был книгой, которую он не ожидал открыть. Я отвел взгляд, боясь, что сейчас расплачусь от злости или чего-то другого. Я устал. Я устал оправдываться за то, кем я был, за то, где жил, за то, что учился в других школах. Это не моя вина.       Галина Петровна скрестила руки на груди.       — Хорошо, Новиков. Если ты так хорошо знаешь историю, скажи мне, — она сделала паузу, явно готовя каверзный вопрос, — когда был подписан Брестский мир, и какие условия он предусматривал? Это мы проходили в конце девятого класса. Ты можешь сказать мне о том, чего, по твоим словам, вы не проходили?       Я перевел дыхание и почувствовал, как по спине пробежал холодок. Это я знал. Я это помнил, потому что читал в интернете, когда скучал в туалете, прячась от бывших одноклассников. Я помнил. Да и мы потом это проходили, вот только я тогда болел.       — Брестский мир был подписан 3 марта 1918 года, — начал я. — Между Советской Россией и Центральными державами — Германией, Австро-Венгрией, Болгарией и Турцией. По его условиям, Россия теряла около 780 тысяч квадратных километров территории — Польшу, Прибалтику, часть Украины, Белоруссии и Закавказье. Также она обязалась демобилизовать армию и выплатить репарации Германии в размере 6 миллиардов марок. Это был тяжелый мир, но он позволил большевикам сосредоточиться на внутренних делах.       Я замолчал, чувствуя, как дрожит голос. В классе было абсолютно тихо. Галина Петровна смотрела на меня с таким выражением, будто я только что доказал, что Земля круглая. Она не ожидала такого ответа. Но она не хотела признавать, что я прав. Она была из тех людей, для которых важнее поставить на место новенького, утвердить свой авторитет, чем признать его знания.       — Садись, Новиков, — сказала она холодно, беря в руки какую-то тетрадь. — Оценка четыре. Хотя бы за то, что ты не знаешь, что проходят в девятом классе в нормальных школах. В следующий раз учи программу.       Я сел, чувствуя себя одновременно и победителем, и ничтожеством. Я выиграл схватку, но она унизила меня перед всем классом. Перед тобой. Особенно перед тобой. Как же я ненавидел это чувство — быть умнее и одновременно слабее. Ты снова надел наушник, но не отвернулся к окну. Некоторое время ты смотрел на меня, и я видел твой взгляд краем глаза. В нем не было жалости. Ты не был тем, кто жалеет. В твоих стеклянных глазах была какая-то странная оценка. Ты словно изучал меня. Я замер, ожидая, что ты скажешь что-то колкое или, наоборот, улыбнешься, что было бы странно, но ты просто вынул из кармана зажигалку и начал крутить ее в пальцах, глядя на пламя так, будто другого собеседника тебе и не требовалось. Чего я ожидал?       Галина Петровна продолжила урок. Она что-то говорила о ситуации в армии к 1917 году, о кризисе власти, о том, как Николай II принимал решения. Я слушал вполуха, глядя на затылок парня впереди, потому что знал это. Я мог бы просто сдать экзамен и не ходить на этот урок, но какая всем разница? В голове крутилась одна мысль: зачем я вообще начал этот спор? Надо было просто сказать: "Не знаю, Галина Петровна, извините". Но я не мог. Я слишком устал молчать. Устрал делать вид, словно я ничего не понимаю. Я ыедь всё понимаю. Так говорилс школьный психолог. Правда, она сама по жизни была той еще тварью, поэтому вряд ли ее слова имели вес.       Прошло еще десять минут ее монолога, под который почти все сидели в телефоне, и я заметил, что ты положил зажигалку и что-то пишешь в тетради. Потом, не глядя на меня, аккуратно сдвинул тетрадь на край парты, так, чтобы я мог видеть. Там было написано:       "Забей, она не стоит твоих нервов. Ты прав, но ей это не нужно. Ты знаешь больше, чем наш местный историк, который даже не может сказать, когда началась Великая Отечесьвенная война. Пиздец, как это бесит."       Я моргнул. Ты действительно написал это? Для меня? Я зачем-то оглянулся на учительницу, будто она могла дать ответ, но она была занята тем, что читала лекцию, стоя спиной к доске. Тогда я взял ручку и написал под твоими словами:       "А ты? Ты бы что ответил?"       Ты прочитал, и я заметил, как краешек твоих губ дрогнул. Не улыбка, а какая-то насмешливая гримаса. Ты быстро дописал:       "Я бы сказал, что она ошиблась в дате подписания Брестского мира. У неё в конспекте написано 2 марта, а надо 3-го. Это даже в учебнике чёрным по белому написано. Но мне лень спорить, да и не к чему. Я всё равно не фан истории."       Ты достал свечу, чиркнул зажигалкой и зажег ее, прикрывая пламя рукой. Я уставился на маленький огонек, танцующий на твоей парте. И правда, огонь завораживает. Он просто горит, ничего не говорит, но такой... притягивающий. Галина Петровна обернулась, но лишь раздраженно вздохнула и сказала:       — Светов, открой окно, или разберитесь с этим.       Кто-то из класса тихо выдохнул. Девушка с третьего ряда опять закатила глаза. Ты встал, мочла открыл окно и сел на место. Взял свечу в губу снова, зажег, ведь она погасла. Я смотрел на нее, и внутри меня что-то странно щелкнуло. Впервые за долгое время я чувствовал, что кто-то на моей стороне. Ты не обнимал меня, не говорил утешительных слов. Ты просто показал, что тоже видишь эту несправедливость, и что тебе тоже не все равно. Казалось бы, что мало, но для меня это значило много.       Остаток урока я просидел, глядя на тлеющий фитиль свечи. Учительница так и не осмелиллась со мной заговорить. Видимо решила, что ей свои нервы дороже какого-то психа. Когда звонок прозвенел, я уже знал: я не хочу идти в туалет. Хочу снова на тот чердак с тобой. Я подождал, пока класс опустеет, и повернулся к тебе.       — Светов... — начал я.       — Пошли, — сказал ты, перебивая меня, и даже не взглянув в мою сторону, будто прочитав мысли. — Там тихо.       Я пошел за тобой — молча, как вчера, чувствуя, как тяжесть с плеч медленно уходит. Мы шли по пустому коридору. Странно, ведь сейчас перемена. А, точно, это ведь длинная перемена. Все сбежались в столовку. Я смотрел на твою спину, на черные волосы, которые были примерно до пояса, на темную рубашку и вязаную жилетку. Ты двигался легко, почти бесшумно, будто знал каждый сантиметр этой школы наизусть. Я чувствовал себя неловко, но не из-за того, что мы молчали, а из-за того, что мне отчаянно хотелось что-то спросить. Что-то простое. Человеческое. Вот только я не знал, что именно. Ни разу в своей жизни мне не удавалось поговорить с кем-то по душам. Я мог рассказать о себе взрослым, но про то, как я живу, не знал никто. Не потому, что я боялся, что меня побьют сильнее, нет. Они бы это сделали. Я знал, что мне не поверят. Я пытался так во второй школе. Мне не поверили. Больше я не пытался.       Когда мы оказались у лестницы, ведущей на чердак, я не выдержал:       — Слушай... Светов, — я запнулся. — А как тебя зовут? Я знаю только фамилию. Учительница так и сказала: "Сядь со Световым". Я даже не знаю, как к тебе обращаться.       Ты остановился, но не обернулся. Постоял пару секунд, будто раздумывая, стоит ли вообще отвечать. Я уже приготовился к тому, что ты скажешь "не твое дело" или просто продолжишь идти и мы закроем тему, но ты чуть повернул голову, бросив взгляд через плечо. В полумраке коридора твои зеленые глаза казались почти черными.       — Слава, — сказал ты коротко. — Просто Слава.       Я моргнул, переваривая твоё имя. Слава. А что, звучит. Светов Слава.       — Слава? — переспросил я. — Как... ну, это сокращение от Святослав? Или от Вячеслава?       Ты наконец развернулся ко мне полностью. Прислонился плечом к стене, засунув руки в карманы. Твои глаза скользнули по моему лицу с каким-то ленивым любопытством.       — Нет, — ответил ты. — Просто Слава. Родители так назвали. Не Святослав и не Вячеслав. Им не нравится Вячеслав или Святослав. Имя в свидетельстве о рождении — Слава. Так и записано.       Я почувствовал себя дураком. Ну зачем я спросил? Я думал, что тебя это разозлит. Но ты говорил об этом так, будто отвечал на вопрос о погоде. Безразлично, но не враждебно. Слава.       — А ты? — спросил ты вдруг. — Ты Мирон, я запомнил. Тоже просто имя? Я не помню, есть ли сокращения.       Я растерялся от того, что ты сам задал вопрос. Ты вообще не проявлял ко мне интереса, а тут... спросил мое имя. Как будто я для тебя что-то значил. И даже запомнил его. На секунду стало стыдно от этого. Ты-то знал как меня зовут, а я нет.       — Эм... ну да, — сказал я, почесав затылок. — Мирон. Просто Мирон. Отец хотел назвать Мироном, мама говорила, что это старомодно, но папа настоял. В итоге — Мирон.       Ты кивнул, словно принял к сведению информацию, и развернулся к двери. Ключ в твоих руках снова сделал свое дело, и мы шагнули в темноту. На этот раз я шел увереннее. Я уже знал, что за этой дверью. Чердак. И, что странно, меня в него пускали.       Когда мы поднялись на чердак, ты как обычно прошел к креслу, сел, зажег свечи. Я опустился на старый матрас рядом, чувствуя, как в воздухе разливается запах воска и дыма. Смотрел на то, как пламя отражается в твоих глазах, и думал: "Слава. Какое простое имя." Я не знал, что сказать. Мне казалось, что если я открою рот, то нарушу какую-то невидимую гармонию. Но ты сам прервал молчание:       — Ты хорошо знаешь историю, — сказал ты, не глядя на меня. — Я видел. Ты реально знаешь. По глазам видно, что ты не заучил, а реально шаришь в этом.       Я пожал плечами:       — Ну... я люблю читать. Много читаю. В школах меня не трогали, когда я сидел с книгой. Люди обычно оставляют в покое тех, кто читает.       Ты хмыкнул, и в этом звуке не было насмешки. Скорее понимание.       — Значит, книжки — твой способ прятаться, — сказал ты и, наконец, повернул ко мне голову. — От кого?       Я замер. Ты говорил это так легко, будто ничего особенного не сказал. Но я чувствовал, что внутри меня что-то переворачивается. Ты увидел меня. Не "новенького", не "чужака", не "жертву". Ты увидел того, кто тоже прячется от мира. Ты назвал это прямо и просто.       — Слава, — сказал я тихо, пробуя твое имя на вкус. Последний вопрос я проигнорировал. Не хотел давать ответ. Ты, вроде, и не требовал. — Почему ты... почему ты позволяешь мне тут сидеть?       Ты посмотрел на меня, и в зеленых глазах мелькнула та же искра, которую я заметил на уроке, когда я ответил у доски.       — Потому что ты не задаешь лишних вопросов и.... — замялся ты, подбирая слова, — и потому что я не обязан тебе говорить.       Я опустил взгляд на свои руки. Шрамов на них не было, но я чувствовал их внутри. Каждый удар, каждая обида, каждая бессонная ночь — все это оставило следы, которые не видно глазу, но они жгли при каждом движении, при каждом вздохе и воспоминании.       — А ты? — спросил я. — Ты тоже прячешься?       Ты долго молчал. Я уже успел подумать, что перегнул палку и что надо было молчать. Собирался ищвиниться и пойти дальше. Но потом ты достал еще одну свечу, поставил ее на подоконник, поджег. Пламя заколыхалось, отбрасывая на стены танцующие тени. Ты смотрел на огонь. Я тоже.       — Я не прячусь, — сказал ты наконец. — Я живу там, где мне не мешают. И точка. Мне надоел этот разговор.       Я не стал спрашивать, что это значит. Раз сказал, что хватит, значит хватит. Я просто смотрел, как ты зажигаешь одну свечу за другой, и чувствовал, как внутри меня разгорается что-то маленькое, но важное. Не страх. Не тревога. Тепло. Такое долгожданное. Я уже думал, что его не будет.       — Спасибо, — вдруг сказал я.       Ты поднял на меня взгляд, будто говоря "я же сказал тебе заткнуться", но и слов апротив не сказал.       — За что?       — За то, что показал мне это место. За то, что разрешил быть рядом, что бы это не значило, — сказал я.       Ты ничего не ответил. Но когда через минуту ты протянул мне открытую пачку сигарет, я понял: это и был ответ. Простое движение, как у нас уже вошло в привычку за всего два дня. Я хотел возвразить, напомнить, что ты итак дал, но вспомнил, что забыл пачку дома. Я виновато взял сигарету, но ты и не заметил, просто поднес зажигалку к моец сигарете. Пламя коснулось кончика, и я затянулся. Дым смешался с запахом воска и старого дерева.       — Слава, — повторил я снова, теперь уже громче.       — Что? — спросил ты, чуть приподняв бровь.       — Ничего, — улыбнулся я. — Просто красивое имя. Мне нравится.       Ты хмыкнул, но я заметил, как уголки твоих губ чуть дернулись. Не улыбка. Но что-то очень близкое к ней. И как моя маленькая, но победа. Слава. Хорошо, я запомню.