Что-то, что ты можешь исправить

Шейн уставился на телефон. Тот лежал на кофейном столике перед ним, экраном вверх. Нижний край был аккуратно выровнен по стеклянной кромке столешницы — идеально перпендикулярно. Идеально ровно. — Ты такой милый. Я тебе говорила, какой ты милый? — Нет. Ну… может быть. — Ну вот. Ты правда милый. Шейн вздрогнул, когда экран загорелся. Просто письмо. Он не стал читать ни тему, ни адрес отправителя. Оно повисло на секунду поверх десятков — а может, сотен — других сообщений, а потом экран снова потух. Почти сразу пришло ещё одно уведомление — новостное, с пометкой его имени. На экране блокировки была фотография озера у коттеджа в спокойный день. На рассвете. Или на закате — Шейн был почти уверен, что это рассвет, но точно не помнил. Солнца на фото не было видно. — Майлз ужасно ревнует. — Ко мне? — Нет, ко мне. Долгая пауза. — А. А. Понял. Прежде чем экран снова погас, телефон завибрировал — входящий вызов, громкий даже при выключенном рингтоне. На экране высветилось имя мамы. Шейн уставился на её фото профиля — снимок, сделанный в день его драфта почти десять лет назад. Надо бы обновить. Он дал звонку уйти в голосовую почту. Почти сразу пришло ещё одно письмо, и его он тоже не прочитал. Он был без очков, и мир казался размытым сильнее обычного. — Ты… не заметил, что Майлз — гей? — Эм… наверное, я как-то об этом не задумывался. — Ну, он гей. И он, по-тихому, в тебя влюблён. Снова пауза. — А… — Тебя удивляет, что Майлз гей? — Нет, нет, конечно нет. — Ну, актёров-геев вообще много, просто не все открыто говорят. — Шейн кивнул, но ничего не ответил. Она продолжила в тишине: — А… ну, геи-хоккеисты? Ну, понятно, что они есть, но есть ли кто-то открытый? Экран погас. Тут же всплыло сообщение. Шейн различил имя Хейдена, но не стал смотреть предпросмотр. Потом почти сразу ещё одно. И ещё. Потом экран начал тускнеть — и пришло четвёртое. — Ну… нет. То есть, да, наверное, есть геи или типа того, но никто из них… публично не признавался. — Он засмеялся. Неловко. Сбивчиво. — Хм… — В её голосе звучала грусть. — Что? — Прости. Я, кажется, не с той стороны к этому подхожу. Эм… — К чему? — Его голос дрогнул. Долгая пауза. На видео камера на секунду поднялась — ровно настолько, чтобы было видно, как она тянется через стол и берёт его за руку. Юна снова позвонила. Шейн не считал, но это был уже как минимум двенадцатый раз. Надо бы ответить — она наверняка волнуется. Надо бы ответить Хейдену. Проверить почту — вдруг что-то срочное. Когда вызов ушёл в голосовую почту, вибрация так встряхнула телефон, что он съехал и перестал лежать идеально ровно. Шейн кончиками пальцев подвинул его обратно. — Ты мне очень нравишься, Шейн. — Ты мне тоже. — Но у меня ощущение, что… может, я… не совсем то, что тебе нужно? Снова нервный смешок. — Нет, то. — Я знаю, тебе нравится со мной разговаривать... — Да. — Но тебе нравится меня целовать? — Конечно. — Камера, направленная в пол и слегка дрожащая, снова поднялась ровно вовремя, чтобы показать, как он закрывает лицо рукой, прикрывая глаза. Что-то заслоняло объектив — полупрозрачная перегородка между камерой и ними. Уведомления из Twitter и Instagram у Шейна были отключены уже очень давно — маленькое, но всё же благословение. Он совсем не хотел знать, сколько его сейчас тегают, сколько личных сообщений и упоминаний он получает. Новостных уведомлений было более чем достаточно. Их, наверное, тоже скоро придётся отключить. Наверное, прямо сейчас. — Вау, — пробормотала она, смеясь. — Нет-нет-нет, — быстро заговорил он, запинаясь. — Конечно, нравится. Прости. — По крайней мере, он звучал виновато. И выглядел тоже. Он опустил руку, и его лицо на секунду попало в кадр — в профиль, унылое и зажатое, — прежде чем камера снова отвернулась к полу и носкам ничем не примечательных чёрных туфель. Хейден позвонил. Шейн задумался, стоит ли отвечать. У них же завтра игра, да? Наверное, стоит взять трубку. Никто из команды пока не звонил, хотя могли писать. Тренер звонил — и впервые за всю карьеру Шейн сознательно не ответил. Он сидел вот здесь, уставившись на телефон. И дал звонку уйти в голосовую. — Нет, не извиняйся, — сказала она мягко. Так тепло. Так искренне. Что он сделал, чтобы заслужить такое? — Просто… у меня есть ощущение, и-и, может, я совсем мимо, но мне кажется, что может ты бы предпочёл целовать… Майлза? Шейн закрыл глаза, его передёрнуло. Телевизор напротив был включён, но без звука. Один из тех каналов, где бесконечно говорят о спорте, даже когда нет матчей или интервью. Он ждал. Может, если переключить на TMZ или что-то подобное… но даже сейчас Шейн не мог заставить себя это смотреть. Камера снова поднялась, обогнув деревянную перегородку, показывая его лицо — как он дёргается и отодвигается на стуле, дыхание сбивается, поверх статического гула плохого звука. Он быстро, нервно оглядывался, но явно не туда — потому что так и не заметил камеру, направленную прямо на его пустой взгляд и покрасневшие глаза. Она сжала его запястье, наклоняясь вперёд. — Эй, эй… всё правда в порядке. — Не… не в порядке, — сказал он, и голос почти сорвался. Унижение. Пауза. Жалкая попытка исправиться: — Ты мне правда нравишься. Правда. Мне нравится с тобой разговаривать, нравится быть рядом. Мне всё это нравится. — Она молчала, сосредоточенная на нём, тоже не замечая камеру. — Я знаю, в чём… — звук смазался, когда он перешёл на шёпот, — проблема, но... — Это не проблема, — мягко сказала она. — Проблема — это то, что можно исправить. Джеки позвонила. Она уже звонила ему этим вечером. Шейн не понимал, зачем они продолжают звонить и чего надеются добиться, меняя телефоны. Он не собирался отвечать никому из них. На фото профиля Джеки была она сама на втором дне рождения Джейд и Руби — в праздничном колпаке, смеётся в камеру. Фото, кажется, сделал Хейден. Звонок исчез, экран стал серым — значит, она оставляла голосовое. Шейн дождался, пока снова появится фотография коттеджа: пирс, деревья, спокойная вода. Потом — пока экран погаснет. Но прежде пришло ещё одно сообщение. Просто цепочка цифр, без имени. — Мы как квадратный колышек и круглая дырка. Фу. — Она закрыла лицо руками, качая головой. Тяжёлое дыхание того, кто снимал, отвлекало. — Нет. Прости, забудь. Эм. — Вздох. — Мы просто… не подходим друг другу. И это правда нормально. Я просто не думаю, что мы можем продолжать пытаться. Он не ответил сразу. Слегка кивнул, тусклым взглядом скользя по стене за её спиной. Когда он заговорил, голос был сдавленный, на грани слёз: — Я понимаю. Я… я просто, э-э… думаю… — Он сдерживал слёзы. В тёплом жёлтом свете ресторана было видно, что глаза у него влажные. — Я думаю… — Эй, ты мне ничего не должен объяснять. — Мне кажется, должен. — Правда, нет. И, может быть, если бы на этом всё закончилось, подумал Шейн, всё было бы… терпимо. Не хорошо — но терпимо. Всё ещё компрометирующе. Всё ещё пиздец. Всё ещё унизительно — его расставание с красивой актрисой, снятое и выложенное, блядь, на Reddit, с припиской «я это не снимал и это не моё видео», будто это что-то меняло. Но не гвоздь в крышку гроба. Но видео на этом не закончилось. — Можно спросить… ты когда-нибудь был с другим парнем? — спросила она. И он — со слезами, яркими и явными в глазах — кивнул. Один раз. Всего один кивок. Почему он кивнул? — Ты когда-нибудь кому-то об этом говорил? — Он покачал головой. — Это было… по-другому? С парнем? — Конечно. Конечно. — Это было лучше? — Да. Это было… э-э… — Он вытер слёзы. — Было лучше. Я просто... Видео резко оборвалось. Шейн задумался, есть ли где-то продолжение их разговора. Может, оно уже в сети. Может, даже на той же странице Reddit. Может, кто-то прямо сейчас пишет ему об этом, а он просто ещё не знает. Он сомневался, что тот, кто их снимал, действительно остановился и пошёл дальше по своим делам. Ни он, ни Роуз так и не поняли, что их вообще снимали. Если только Роуз его не подставила. Но Шейн знал — не подставила. Юна звонила. Дэвид звонил. Хейден звонил. Тренер звонил. Сообщения, письма, новостные уведомления с мусорных сайтов, названий которых он даже не знал. Сколько времени нужно, чтобы такое добралось до «серьёзных» каналов? По телевизору он этого ещё не видел. Там всё ещё обсуждали какого-то игрока из Сан-Франциско, который на прошлом матче всех звёзд был «прописан» в сценарии и только что объявил о пятом ребёнке от четвёртой женщины. Тот парень, наверное, завтра утром будет очень благодарен Шейну, когда поймёт, что о нём больше не говорят. Хотя, по большому счёту, ему-то было всё равно. А вот Шейну — нет. Он посмотрел на телефон, когда тот завибрировал. WAG Амели Мийтка (Соррен Мийтка) Привет, Шейн. Хотела написать и сказать, что мы полностью тебя поддерживаем. Все очень переживают, и, кажется, никто не может с тобой связаться? Это не обязательно должны быть мы, но, пожалуйста, дай кому-нибудь… Предпросмотр оборвался. Шейн смотрел на экран, пока появлялись ещё два почти одинаковых сообщения от других WAG(WAG - wifes and girlfriends, так в западных СМИ и в целом в спортивных кругах сокращенно называют девушек и жен спортсменов - прим. пер.). Он снова подумал о том, чтобы зажать кнопку питания и просто выключить телефон. Или взять его и выбросить в окно. Он был в Монреале, в своей квартире. Телефон не пережил бы падение с такого этажа, даже в прочном, практичном чехле. Можно было засунуть его в измельчитель мусора и включить, пока раковина не выплюнет осколки стекла и пластика. Он представил себе этот звук. Шейн задумался, откуда WAG узнают новости. Наверное, из Twitter. Именно там он сам это увидел. Хотя сначала было письмо от его менеджмента. Привет, Шейн. Мы хотели бы связаться с тобой по поводу недавних слухов, распространяющихся в сети, желательно лично, чтобы обсудить, как ты хотел бы, чтобы мы действовали дальше. Ему всего-то и нужно было — открыть Twitter и посмотреть упоминания. Их было… много. Шейн был знаменитостью и привык, что о нём говорят в интернете. Он давно смирился с тем, что фанаты и хейтеры орут в пустоту, искренне не веря, что он когда-нибудь увидит их порой откровенно безумные сообщения. Но сейчас упоминаний было куда больше обычного. Поэтому видео он нашёл быстро. Одно из видео. Когда Шейн его увидел, оно уже было перезалито десятки раз — он стоял на кухне и как раз наполовину сделал послетренировочный смузи. Йогурт и молоко так и стояли на столешнице. Скорее всего, их придётся выбросить. Шейн не был уверен, сколько времени он уже сидит здесь, уставившись в телефон. Видео, которое он посмотрел, было выложено за двадцать минут до того, как он его нашёл, и уже набрало двести тысяч просмотров. «С reddit r/roselandry. Кто-то выложил это видео её парня — Шейна Холландера, игрока НХЛ. Каминг-аут??? С субтитрами». И он посмотрел видео. С субтитрами. Прислонившись к кухонной стойке, в тренировочной одежде, которая медленно остывала на коже, липкой от пота; молоко скисало рядом с его локтем. Он посмотрел его как минимум четыре раза, потом закрыл Twitter, доковылял до дивана и сел. У них же завтра игра, да? Наверное, стоит ответить тренеру. Телефон завибрировал. Входящий вызов: Роуз Лэндри Шейн наклонился и нажал «принять». — О боже, Шейн, — всхлипнула она. Он сбросил. Руки дрожали так сильно, что он едва смог поднять их к лицу, втягивая в себя рваный, судорожный вдох. Она тут же перезвонила — он сбросил. Потом ещё раз. После этого она больше не звонила. Шейна трясло. Ноги, больше часа стоявшие твёрдо на полу, сами собой подтянулись к груди. Он обхватил икры руками и сжался ещё сильнее, стараясь стать как можно меньше, прижимая лицо к коленям так сильно, что было больно. Он хотел, чтобы остался синяк. Он впился ногтями в кожу, и пальцы ощущались как ледяные кубики. Ему надо в душ. Шейн терпеть не мог не мыться после тренировки; обычно он бы даже не подумал сесть на диван, не смыв с себя всё как следует. От него воняло, и он, наверное, портит подушки. Их придётся менять. Перетягивать диван. Ему ещё стоило бы выцарапать себе глаза. Или всё-таки принять душ. Перезвонить тренеру, удалить Twitter и проверить почту — вдруг что-то срочное. Завтра игра. Ему нужно готовиться. В дверь постучали. Он вздрогнул. Попытался вжаться в угол дивана. — Шейн? Шейн, дружище? Мне нужно, чтобы ты открыл. Я, блядь, мне так жаль, но ты должен открыть. — Шейн. Это Джеки и Хейден, ладно? Только мы. Нам нужно проверить тебя, убедиться, что ты в порядке. Дверь казалась где-то за океаном. Шейн не хотел вставать. Не хотел двигаться. Он хотел, чтобы земля под ним разверзлась, и он провалился сквозь пятнадцать этажей дома и разбился о землю. — Ладно. Ладно. — Приглушённые голоса. Может, дверь и правда была в океане, а Шейн — под водой, потому что всё звучало глухо и искажённо, будто сквозь толщу воды. — Шейн, прости, дружище, но я использую ключ, хорошо? Мы заходим. Он не услышал, как дверь открылась, но услышал, как она захлопнулась, а потом — два торопливых, сбивающихся шага по коридору, поворот за угол. — О боже, Шейн, — прошептала Джеки, и его снова передёрнуло. — Вот, вот. Она стянула плед со спинки дивана (он был скорее декоративный, но хотя бы мягкий) и начала кутать его, руки мелькали повсюду, укладывая плед под бёдра, закрывая ступни, обнимая плечи, прижимая руки к груди. Шейн держал глаза закрытыми. — Господи, Шейн, ты ледяной, — сказала Джеки дрожащим голосом. Похоже, она плакала. — Хейден, можешь прибавить... — Ага, сейчас. — Его шаги гулко отдавались. Шейн хотел попросить его идти тише, чтобы не тревожить соседей. Потом вспомнил, что он выкупил все соседние квартиры. Они были пустые. Полые. — Всё. Всё. — Шейн, — медленно сказала Джеки. — Ты меня слышишь? Он не хотел отвечать. Ему казалось, в груди не осталось ни одного слова. Он не мог даже кивнуть. — Это важно, — сказала Джеки. — Ты меня слышишь? Она потянулась к его лицу. Шейн дёрнулся от первого прикосновения, но не отстранился. Она не стала отводить его руки от лица — просто положила свои пальцы поверх его. Они были тёплые. Или, понял он, он и правда замёрз. — Шейн, мы тебя любим, — прошептала она. — Мы тебя любим. Всё будет хорошо. Нам так, так жаль, но это ничего не меняет, хорошо? — Да, дружище, — сказал Хейден. Его голос тоже был напряжённый, надломленный — от тревоги или неловкости, Шейн не понял. Он сел рядом с ним. Шейн шарахнулся, пока не упёрся в подлокотник, но Хейден обнял его за плечи и притянул к себе. Сильные руки сомкнулись вокруг него, прижали — вместе с этим декоративным, но мягким пледом — к груди. Шейн не сопротивлялся. Ещё одни руки, Джеки, обвили его сзади. Её мягкие ладони притянули его лицо к изгибу её шеи. — Дружище… — голос Хейдена сорвался. — Всё нормально. Мы тебя любим. Всё нормально. Шейн выдохнул первый настоящий вдох за много часов — всхлипом, рыданием. — Всё нормально, всё нормально, — повторял Хейден, обнимая и Шейна, и Джеки. — Всё нормально, дружище, всё, блядь, нормально, понял? Ты в порядке. Ты справишься. Я обещаю. Мы с тобой. Твои родители уже едут, ладно? Они скоро будут, и... — Нет, — быстро сказал Шейн, задыхаясь от слёз. — Нет, нет, нет. Я не могу, я не хочу их видеть. Нет. Ни за что, блядь. Хейден побледнел. Джеки тут же подхватила: — Ладно, ладно, Шейн, я уверена, они поймут. Пусть остановятся у нас, хорошо? Как тебе идея? Они просто хотят быть рядом, если вдруг понадобятся, но могут пожить у нас. Он плакал у них на руках, вцепившись в них, пока слёзы не закончились. Они так и не отпустили его. Какая-то часть его, ещё способная думать, удивилась этому. В конце концов он вырвался из их объятий — стало душно и жарко, он чувствовал себя мерзко из-за липкого пота. Ему нужен был чёртов душ. Но теперь, когда они были здесь, он вдруг понял, что не хочет оставаться один. Это было… неожиданно. Телефон ни на секунду не замолкал, но теперь начал вибрировать особенно настойчиво. Шейн с ужасом посмотрел на него и снова представил, как выбрасывает его в окно. Или в измельчитель. Или в душ. Может, если взять его с собой в душ, можно сесть в углу, прижавшись спиной к плитке, и смотреть, как телефон медленно умирает в сливе, захлёбывается, пока экран не погаснет навсегда. Вибрация продолжалась — сообщение за сообщением, поверх них иногда звенело другое уведомление, но всё это сливалось в ровный, неумолимый ритм, как барабанная дробь. — Можно…? — неуверенно спросил Хейден. — Я просто… может, выключу его? Так будет лучше? — Нет, — сказал Шейн. — Я не могу, мы не можем, завтра игра. Я должен быть на связи. Джеки и Хейден переглянулись. — Тогда я могу посмотреть за тебя? — спросил Хейден. И Шейн хотел сказать, что телефон вот он, прямо здесь, предпросмотры видны, всё и так ясно. Но оказалось, ему всё равно. Шейн дёрнул головой — не совсем кивок, скорее спазм — и из горла вырвался жалобный звук, когда он попытался сказать: — Да. — Всё хорошо, — сказал Хейден, похлопывая его по руке и наклоняясь к телефону. — Это просто-о. — Что? — тихо спросила Джеки. — Если это... не говори, если это... — Это Лили, — сказал Хейден, задержавшись на простом, двухсложном имени. — Ну… да. Логично, наверное. Шейн снова разрыдался, вжимая ладони в глаза. — Блядь, — всхлипнул он, как будто не просидел два часа, уставившись в телефон, в ожидании звонка от одного-единственного человека, не осмеливаясь позвонить первым. (И правда прошёл всего день с их последнего разговора? Меньше? Шейн был в другом городе, скорчившись в холодном лестничном пролёте посредственного отеля, этот самый телефон прижат к лицу — мост между ним и человеком, которого он—между ним и Ильёй, в момент, когда Илье он был нужен. Невозможно было поверить, что это тот же самый телефон. Тот же предмет. Его единственная связь с Ильёй — и одновременно то, что рушит его жизнь.) — Она… — начал Хейден и покачал головой. — Вау. Ладно. Тогда многое становится понятно. — Хейден, — резко сказала Джеки. — Мы вообще кучу теорий строили, чувак, — продолжил он. — Я думал, она, типа, замужем, я был уверен... — Хейден! — Но нет. Ладно. Ладно. — Он поднял телефон Шейна и убрал его руку от лица, вложив телефон ему в ладонь. Тот всё ещё вибрировал от нескончаемого потока сообщений. — Он... прости, он, чёрт... он хочет, чтобы ты ему позвонил. Шейн. Тебе надо ему позвонить. Телефон разблокировался от случайного касания большого пальца, и Шейн одним глазом уставился на экран. Лили Позвони мне Позвони мне Позвони мне Где ты? Позвони мне Шейн Позвони мне, пожалуйста Шейн Позвони мне Ты один? Позвони мне Позвони мне Я не перестану Позвони мне Позвони мне Позвони мне Прочитай блять! Просто блять позвони мне! Позвони мне Позвони мне Я звоню Ты один? Могу я тебе позвонить? Сука, Шейн! — Я не могу, — выдохнул он, и глаза снова наполнились слезами. Он беспомощно посмотрел на Джеки и Хейдена. — Я не могу... он... он не... он не открытый, боже мой... Джеки вскочила так резко, что Шейн пошатнулся и чуть не упал, но Хейден схватил его за плечо, удержав. Она метнулась к кухонной стойке — к ингредиентам смузи, всё ещё аккуратно выстроенным рядом с блендером в том порядке, в каком он всегда их добавлял. Джеки схватила аккуратно смотанные наушники и победно подняла их над головой, возвращаясь к дивану. — Вот, — сказала она и невероятно бережно вставила их Шейну в уши, пока он смотрел на неё слезящимися глазами. — Мы приберёмся на кухне, ладно, Шейн? Мы не будем слушать. — Она взяла его за запястье, придержала телефон, подключая наушники, а потом поцеловала его в щёку. — Позвони ему. Хейден сжал его плечо и встал. Шейн смотрел, как они уходят, как оборачиваются и смотрят на него с ободряющей нежностью — на него, всё ещё свернувшегося клубком на своём испорченном диване. Он нажал «вызов». — Холландер, — выдохнул Илья. — Блядь. — Блядь, — согласился Шейн, густые, горячие слёзы переливались через ресницы и катились по щекам. — Блядь. — Я не могу, — сказал Илья, тяжело дыша. — Я не могу... сейчас семь утра в Москве, я не видел... чёрт, Шейн. Шейн хотел сказать его имя. Хотел так сильно — так, как Илья говорил его имя. Он прижал руку ко рту и сильно укусил большой палец, чтобы подавить этот порыв. Он снова уткнулся лбом в колени, свернувшись в плотный комок, чтобы ничего не видеть, и остался только голос Ильи. — Шейн, — сказал Илья, сбивчиво, надломлено. — У меня завтра игра, — прохныкал Шейн. — К чёрту игру! — заорал Илья. — К чёрту эту игру! Шейн, где ты, блядь? Ты...ты... — У себя, — сказал он. — В квартире. Монреаль. — Ты... ты не один? — Нет. Нет. Хейден и Джеки — они знают, боже, все знают. — Нормально, нормально, — прогремел Илья. Шейн слышал тяжёлые шаги — Илья ходил туда-сюда. — Это твои друзья, да? Они не мудаки? Им всё равно? — Нет, — прошептал Шейн. — Нет. Им не всё равно. Он всё ещё сидел, укрывшись в пространстве между коленями, и лицо наконец начало согреваться, прижатое к ткани пледа. Он был уверен, что выглядит жалко, но желания двигаться не было. Дыхание Ильи в наушниках было тяжёлым, напряжённым. Шейн представил, что оно тёплое. Он хотел почувствовать его кожей. — Ты… в безопасности? — спросил Илья. — Ты в безопасном месте, с безопасными людьми? Шейн облизнул губы. — Да, — признал он, хотя самому было трудно в это поверить. Но он знал, что это правда. — Пока да. — Пока, — глухо усмехнулся Илья. — Твоя команда… мы не говорили, ты знаешь, если там…? Есть реальные проблемы, реальные мудаки? Кто-то говорил реально плохие вещи, опасные? — Я… я не знаю. — Конечно, Шейн прекрасно помнил каждую гейскую шутку, брошенную в его присутствии — где угодно и кем угодно, направленную на него или нет. Но большинство из них звучали нарочито игриво, даже иронично. За семь лет в НХЛ эти шутки сильно изменились — стали почти саморефлексивными, даже если не исчезли. Они были настолько нормализованы, что было невозможно понять, где в них дискомфорт, где неприязнь, а где ненависть. Хотя, если честно, зерно правды было в каждой. В каждой — маленькое, будничное зло. Чуждость. — Я не… не знаю. Некоторые из них… Да. Некоторые. Например, тренер. Леди. Душки. Педики — один раз, в его первый сезон, и потом кто-то из PR сказал ему так больше не говорить. Но Шейн помнил. И это был не единственный раз — ни в раздевалке, ни на льду. Просто обычно за это не наказывали, если рядом не было камеры. — Ты никуда не ходишь один, — жёстко сказал Илья. — Ты держишь Пайка рядом, понял? Всегда. Или любого, кому доверяешь. Не будь один, Холландер, хорошо? Он не лучший игрок, но он не мелкий, достаточно сильный. Хорошо? От этого сердце забилось быстрее. Он сжался ещё сильнее. — Хорошо, — слабо сказал он. — Хорошо. Скорее всего, ничего не будет, но ты должен быть в безопасности. — Меня, наверное, сместят, — признался Шейн, голос надломился. — Или… или, блядь, обменяют. Я через неделю буду в чёртовой Оттаве. — Твой родной город, — сказал Илья. — Ближе к родителям. Не так плохо, нет? Там тебя любят. Шейн пожалел, что не стал это отрицать. И что Илья вообще упомянул его родителей. Илья, наверное, услышал, как у него перехватило дыхание. — Твои родители… — Я не отвечал на их звонки, — признался Шейн, и горло снова сжалось. Он, по сути, так и не перестал плакать; голова болела, глаза жгло. — Я не… я не хочу. — Хороший знак, что они звонят, — тихо сказал Илья. — Не стали бы звонить, если бы им было всё равно. Ты это знаешь. Шейн чуть приподнял взгляд. Хейден и Джеки нарочито стояли к нему спиной. Они привели кухню в порядок в точности по шейновским стандартам, но если бы он сейчас обнаружил, что молоко стоит не в холодильнике, у него, пожалуй, возникло бы непреодолимое желание всё выкинуть и продезинфицировать. Он чувствовал себя настолько на взводе, что это казалось возможным, хотя он не поддавался таким загонам уже много лет. — Или, — сказал он, пряча лицо и стараясь не думать об этом, — они на меня злятся. — Что, они республиканцы? — с сомнением спросил Илья. Шейн фыркнул. — Нет. Очевидно, нет. И вообще, в Канаде это… либералы и консерваторы. — Спасибо, что поправил меня в столь жизненно важном вопросе, Холландер, — язвительно протянул Илья. — Прямо сейчас это охуенно важно, вау. Рад был просветиться. Ладно, а что они думают про однополые браки? Восторг, да? Прыгали и говорили, что любят тебя несмотря ни на что? Вот это был бы хороший знак. — Однополые браки в Канаде легальны с две тысячи пятого года, — пробормотал Шейн, надеясь, что Джеки и Хейден его не слышат. Они знали — или, по крайней мере, он думал, что знали, — что «Лили» из Бостона, но этот разговор всё равно казался слишком личным, даже помимо необходимости защищать личность Ильи. То, как у него ёкало сердце каждый раз, когда Илья ругался и подшучивал над ним, тоже было личным. Это было для него. Только для него. Не для посторонних. — И ещё до этого они были легальны в Квебеке и Онтарио. Я тогда был ребёнком, я толком не помню, как они отреагировали. — О боже, Холландер, ты делаешь это невозможным, — простонал Илья. — Я, блядь, пытаюсь тебя утешить, придурок. Твои родители — ты же знаешь — они ненавидят геев? — Нет, — признал Шейн, по-прежнему машинально жуя кожу на пальцах. — Но… когда речь идёт о собственных детях… это другое. Я — я хоккеист. Я спортсмен. — Да-да, постарайся не отставать, — протянул Илья. — Короче, ты их удивляешь. Честно, Шейн, ты не такой уж незаметный, чтобы люди так уж сильно удивлялись. — Заткнись, — буркнул он. — Нет-нет, затыкаться не буду. Тебе сейчас нужно это услышать. Шейн не мог не признать: — Да. Да, это… правда. Снова пришлось бороться с желанием произнести имя, которое он получил право говорить вслух всего несколько недель назад в Тампа-Бей, но он проглотил его. Сейчас ему нужно было защитить Илью, и это был единственный способ. — Ты мне нужен. — Блядь. — Эй, Шейн? Он слегка вздрогнул и поднял голову, выглянув из-за колен. Хейден и Джеки всё ещё стояли в стороне, явно стараясь дать ему пространство. — Эм, секунду, — пробормотал он в телефон и заставил себя распрямиться. Казалось, будто он выточен из мрамора, и вытянуть шею было больно. — Что… что случилось? Хейден держал в руке свой телефон с открытыми сообщениями и неуверенно помахал им, будто Шейн мог разглядеть экран с другого конца комнаты. — Только не паникуй, ты всегда можешь сказать «нет», — сказал он, — но Митти и Буазьё внизу. Снаружи. Они хотят узнать, могут ли подняться. Шейн уставился на него. Он заметил, как у Хейдена дёрнулось горло, когда тот сглотнул. — Мы все очень за тебя переживали, Шейн. Они просто хотят… — Показать, что они на твоей стороне, — сказала Джеки, и Хейден энергично кивнул. — Потому что они тебя поддерживают, Шейн. Мы все здесь ради тебя. Они хотят убедиться, что с тобой всё в порядке. — Что происходит? — спросил Илья. Шейн моргнул, глядя на Хейдена и Джеки. Митти и Буазьё были внизу, ждали его сигнала. — Правда? — спросил он, и голос сорвался. Хейден яростно закивал. — Да, да, конечно. Шейн, ты наш друг. Ну конечно. Вот только Шейн никогда по-настоящему не чувствовал близости ни с кем из «Вояджеров», кроме Хейдена. Он вообще никогда не был хорош в том, чтобы заводить друзей. Митти и Буазьё ему очень нравились, и он определённо был ближе к ним, чем к кому бы то ни было ещё в команде, но друзья ли они на самом деле? Это несправедливо, отозвалась какая-то часть его сознания — и звучала она немного как мама, когда он был ребёнком и она подбадривала его на детской площадке, уговаривая подойти к другим детям, пока Шейн нервно теребил край футболки. Если ты сам настаиваешь на дистанции между собой и другими, ты не можешь винить их в отсутствии близости. Они могут даже не догадываться, что эта дистанция существует. Ты единственный, кто её видит, потому что ты единственный, кто хранит секреты. Но секретов у него больше почти не осталось. Ну. Илья. Но по сравнению с утечкой это казалось сущей мелочью. Он резко кивнул, не дав себе времени передумать, и увидел, как плечи Хейдена и Джеки расслабились. — Ладно. Да. Пусть поднимаются. Он провёл краем пледа по лицу, затем быстро встал. Ноги едва не подогнулись под его весом. Он заметил, как Хейден дёрнулся вперёд, будто собирался поймать его через всю комнату. Шейн чувствовал себя скованным, больным и онемевшим, но сумел удержаться на ногах. — Я… э-э… пойду умоюсь. — Окей, окей, дружище. Ты в порядке? Он кивнул, но ответить не смог. — Что там? Что происходит? — настойчиво спросил Илья, когда за Шейном закрылась дверь ванной. — Джей-Джей и Митти, — сказал Шейн. — Они… здесь. Илья вздохнул. В его голосе слышалось облегчение. — Хорошо, — сказал он. — Хорошо. Я рад. Рад за тебя. Это уже трое товарищей по команде. В «Вояджерах» было подписано больше двадцати игроков. Возможно, они писали ему — сообщения могли висеть непрочитанными, так что жалеть себя до конца он ещё не имел права, но даже так… трое — это не ничто. А Буазьё был силовиком. Шейну не очень хотелось вообще об этом думать, но было приятно знать, что он на его стороне. Он не вытащил наушники, когда включил воду и умыл лицо, пытаясь стереть следы слёз, хотя это, конечно, было уже невозможно. Он старался не смотреть на отражение и жалел, что не пошёл в ванную при спальне, где лежали его средства по уходу за кожей. Они бы хоть немного успокоили раздражённую кожу. Он был уверен, что выглядит бледным, щёки, наверное, покраснели, может, даже покрылись пятнами — он часами прижимал ладони к лицу, — но чего от него ещё ожидать? Все же понимали, что его мир рушится. — Ты хочешь остаться на линии? — тихо спросил Илья. Шейн заставил себя посмотреть на себя в зеркало. — Я этого хочу, — так же тихо сказал он. — Но не знаю, стоит ли. Остальные ребята… они ведь даже толком не знают про Лили… — Ты говоришь им только то, что хочешь, — сказал Илья как раз в тот момент, когда Шейн услышал, как открылась входная дверь. — Но про это можешь сказать. Если хочешь. Шейн закрыл глаза. — Они здесь. — Тогда не веди себя как чудак, Холландер. Иди поздоровайся, скажи: «Спасибо, рад, что вы не гомофобные мудаки, добро пожаловать в мой дом». Перезвонишь мне, если понадобится. Это не навсегда повесить трубку. — Правда? — тихо спросил Шейн. — Ты будешь на связи? Если я… позвоню? — Сейчас семь утра, — сказал Илья. — Я буду здесь весь день. — И… — Шейн прочистил горло. — И у тебя всё в порядке? Ты в безопасности? — Я в безопасности, — успокаивающе сказал Илья. — Это, конечно, не… прекрасно, но в России никому нет дела до Шейна Холландера. Кроме меня. И я скоро уезжаю. — Скоро, — прошептал Шейн. — Хотелось бы, чтобы ты был здесь. — Буду. Всё будет хорошо. У него перехватило дыхание. — Правда? — Всё сложится, — сказал Илья, — или мы найдём способ сделать так, чтобы сложилось. Шейн снова был на грани слёз, но попытался их сдержать. — Мы? — Да, блядь, «мы», Шейн, — настойчиво сказал Илья, и Шейн легко представил, как тот закатывает глаза. — Конечно, «мы». Почему ты так долго это понимаешь? Самый высокий IQ в лиге — да не может быть, не верю, что тебя так называют. — Придурок, — пробормотал Шейн. — Я вообще-то… я вообще-то сейчас переживаю тяжёлый момент, если ты не заметил. Я не в лучшей форме. — Нет, в лучшей, — сказал Илья. — Пик карьеры. Ты этого не потеряешь из-за всего этого. Шейн кивнул, стараясь впитать эти слова, даже когда казалось, что всё ускользает из рук. — Ладно. Ладно. Он глубоко вдохнул. — Мне нужно идти. — Звони, когда захочешь, — сказал Илья. — Когда угодно. — Позвоню, — сказал Шейн, прекрасно понимая, насколько он это имеет в виду. — П-пока, Илья, — прошептал он. — Пока. Илья дождался, пока Шейн повесит трубку. Шейн убрал телефон в карман — господи, он всё ещё был в спортивной форме, ему срочно нужно было, блядь, переодеться, — аккуратно смотал провода наушников и положил их рядом с телефоном. Сделав несколько успокаивающих вдохов, он заставил себя выйти из ванной. Митти и Буазьё уже стояли у стойки вместе с Хейденом и Джеки. У Митти было почти ошеломлённое выражение лица. Буазьё буквально искрился энергией. Он вскочил со стула, как только появился Шейн. — Капитан! — воскликнул он. — Чёрт возьми, капитан! Ты умеешь делать заголовки! — Я не пытался сделать этот, — выдавил Шейн. Он заставил себя подойти к стойке. Хейден сунул ему в руку стакан воды. — Пей, — приказал он. — У тебя обезвоживание. Так и было. Вода приятно и прохладно скользнула по горлу. Он уставился на гранитную столешницу, водя глазами по прожилкам. — Ну, — сказал Миттка. — Можно спросить? Это правда? Шейн провёл рукой по лицу. Сделал ещё глоток воды. — Ты видел видео? — спросил он. Миттка поёрзал. — Только куски, кажется, — сказал он. — В основном то, что люди писали. — Я смотрел, — сказал Буазьё с ноткой вины в голосе. — Думал, может, дипфейк? Не знаю. Шейну было невыносимо от мысли, что они это видели. Он снова вспомнил момент, когда видео оборвалось, фразу, за которой последовало это ужасное, унизительное признание, и задумался, выложили ли уже полную версию в твиттер, но не смог заставить себя спросить. Что он вообще мог сказать? «Вы видели момент, где я говорю бывшей девушке, что предпочитаю, когда меня трахают в зад, в процессе нашего расставания? Вы всё ещё меня уважаете?» — Это правда, — сказал он. — То есть… видео настоящее. — Ого, — сказал Буазьё. — Вау, чувак, я и не подозревал! Я вообще-то думал, что ты ужасный лжец, но, видимо, не такой уж. — Джей-Джей, — резко сказала Джеки. — Ну серьёзно. Сейчас не время. — Если мы можем чем-то помочь, — сказал Миттка. Он неловко поёрзал на стуле. — Э-э… ну, у сестры моей жены жена — лесбиянка, знаешь, они женаты и всё такое. Так что… ну. Он поднял кулак. — Союзники. Шейн уставился на него. — Отлично, — сказал он. — Спасибо. Он допил стакан. Хейден забрал его и снова наполнил, на этот раз добавив пакетик шейновских электролитов — пожалуй, неплохая идея. — Спасибо, что пришли, — сказал Шейн. — Это… тяжело. — Могу представить, — громко сказал Буазьё. Шейн не понял, напускное ли это равнодушие или искреннее. Буазьё всегда был таким шумным и прямолинейным, что порой было трудно разобраться. — Это безумие! Что менеджмент сказал? Владельцы уже выходили на связь? Джеки вздохнула. — Джей-Джей. — А что? Просто спрашиваю! — Я не знаю, — признался Шейн. В кармане телефон всё ещё время от времени вибрировал, но не так часто, как раньше. По крайней мере, ему так казалось. Впрочем, голова у него была не самая ясная. Он едва заметил, как прошло время, а ведь минули часы. — Я не… проверял телефон. — Твоя мама этим занимается, — быстро сказал Хейден, и Шейн взглянул на него, гадая, не отлила ли кровь от его лица. — В смысле… я вообще не знаю, как она нашла мой номер, чувак, но она написала мне, когда мы искали няню для детей, чтобы прийти к тебе. — А, — только и смог выдавить он. — Шейн, — осторожно сказала Джеки, — они сейчас едут в Монреаль. Скорее всего, скоро будут здесь. — Они знали? — быстро спросил Буазьё. В третий раз Джеки рявкнула: — Джей-Джей! Хватит! — Что? — сказал он, вскинув руки, с комично распахнутыми глазами. — Я просто спрашиваю. — Нет, — сказал Шейн, глядя на своё отражение в стакане воды. Ему вдруг отчаянно захотелось снова позвонить Илье, хотя он только что повесил трубку. — Нет, они не знали. Буазьё присвистнул. — Ох, это жёстко, чувак. Сочувствую. Джеки лишь вздохнула. — Всё будет нормально, — сказал Хейден. — Очевидно, им всё равно, в смысле — им не всё равно, они просто за тебя переживают. Они хотят помочь. Твоя мама сейчас разбирается с менеджментом и всем остальным, она просила передать тебе. — Ладно. — Серьёзно, — настаивал Хейден, — всё в порядке. С ними всё в порядке, чувак. Они тебя любят. Я вообще не знаю родителей, которые ходят на столько матчей, сколько они! — Это не хоккей, — сказал Шейн. Он прикрыл глаза рукой, оседая ниже к стойке, чувствуя, как в нём снова поднимается паника. Что он сказал в видео? Какие именно слова? Полная версия уже вышла? Телефон завибрировал, и Шейн, перегруженный этим постоянным жужжанием, давящим на кожу через обтягивающие спортивные шорты, не глядя вытащил его из кармана и уронил на стойку. Роуз Лэндри Все уставились на её имя, пока оно не исчезло с экрана. — Ей, наверное, очень паршиво, — тихо сказала Джеки. — И она, скорее всего, хочет понять, каким будет твой следующий шаг. Её команда тоже, вероятно, захочет сделать заявление. — Тоже, — глухо повторил Шейн. Он смотрел на погасший экран, пока друзья неловко переминались рядом, затем перевернул телефон. Ему хотелось снова остаться одному и свернуться калачиком на диване, чтобы никто не мешал. — Вы смотрели видео? — спросил он Хейдена, затем перевёл взгляд на Джеки. Они оба замялись. — Мы видели отрывки в твиттере, — ответил Хейден. — Не целиком. Мы бы не стали смотреть целиком. — Это… — нерешительно начала Джеки. — Это правда было… в самый первый раз, когда ты… кому-то признался? Ох, Шейн. Она, должно быть, сразу всё поняла по его лицу, потому что тут же обошла стойку и снова обняла его. — Мне так жаль. Это ужасно несправедливо. — Что… — голос сорвался. Он кашлянул и попробовал снова. — Что люди говорят? — Ничего совсем уж странного, — ответил Буазьё, но Хейден открыл рот одновременно с ним и заговорил поверх. — Ну, ожидаемое, наверное. Большинство удивлены, что ты гей, потому что ты не выглядишь как гей, другие говорят, что это фейк, третьи — что это ради пиара... — Джей-Джей, — устало вздохнул Хейден. — Ты вообще ни капли не помогаешь. — Ага, чувак, — пробормотал Митти. — Просто заткнись, ладно? — Большинство людей переживают за тебя, — мягко сказала Джеки. — Любой, у кого есть мозг, понимает, что для тебя это крайне неприятный момент. — Ну… — начал Шейн. Его голос так задрожал, что он оборвал себя и замолчал. Объятия Джеки, вообще-то, были приятными. Он чуть сильнее прижался к ней, стараясь не думать об инстинктивном, почти болезненном желании, чтобы она была выше, шире в плечах, вся в мышцах и пахла дорогим одеколоном. Он закрыл глаза. На этот раз зазвонил не его телефон. Хейден отодвинулся от стойки, глянул на экран, потом на Шейна — и принял вызов. — Вы на громкой связи, — сразу сказал он, кладя телефон на столешницу между ними, так что Шейн видел имя своей матери, высветившееся на экране. — Хейден? Шейн? Шейн, ты здесь? Шейн, солнышко? Шейн закрыл рот ладонью и зажмурился. — Да, миссис Холландер, мы здесь, — ответил Хейден. — Я, Джеки, Шейн, Джей-Джей и Митти. — Ох. Связь была так себе: из динамиков шёл треск и белый шум. — Тогда… от лица Шейна — огромное вам всем спасибо за поддержку. Как… — её голос дрогнул. Она взяла себя в руки. — Как мама, я даже передать не могу, что для меня значит знать, что он не один. Это было неловко. Шейн поймал себя на мысли, что хочет юркнуть в спальню и свернуться под одеялом (он, конечно, угробил бы простыни, если бы сначала не помылся, но, возможно, это стоило бы того — лишь бы снова услышать голос Ильи хоть на секунду раньше). — Хейден, мы примерно в пяти минутах, — продолжила она. — Мы уже паркуемся. — О боже, — пробормотал Шейн, выскальзывая из объятий Джеки и опираясь локтями и предплечьями о холодную столешницу. Ему хотелось навалиться на неё всем телом, прижать пылающее лицо к мрамору, пока снова не онемеет. — Шейн? — срочно спросила мама. — Шейн, Шейн? Ты меня слышишь? Хейден протянул руку и легко толкнул его в плечо. — Привет, — сказал Шейн. Больше слов он не нашёл. — О боже, малыш. Юна явно плакала. От этого Шейну стало только хуже. — Мы почти у тебя, хорошо? Мы скоро будем. Всё будет хорошо. Он услышал глухой, неразборчивый голос отца где-то на фоне. — Да, да, конечно, конечно. Шейн, ты слышишь? Мы тебя очень, очень любим. Мы так тебя любим, родной. Шейн сдался. Он осел на стойку, прижав щёку к камню. — Ладно. — Пойдёмте посидим в столовой, — тихо сказала Джеки, уводя его товарищей по команде. — Шейн, мы будем тут, хорошо? Давай. — Шейн? — снова сказала Юна, голос дрожал. Он услышал, как закрываются двери машины, как щёлкают замки, а потом — ночные городские звуки. — Ты меня слышишь? Он облизал губы, пересохшие несмотря на воду и недавнюю оттепель в Монреале. — Ага. — Мы сейчас поднимемся. Мы тебя так любим, ты понимаешь? Это ничего не меняет. Ты наш малыш. Ты всегда будешь нашим малышом. И нам так, так жаль, что это случилось. Она, наверное, продолжала говорить, но Шейн, должно быть, снова отключился — потому что в следующий момент разговор уже закончился, а на его плечах и руках лежали тёплые, настоящие руки, стаскивающие его со стойки и притягивающие к груди отца. Это был инстинкт — старый, детский: уткнуться лицом в изгиб отцовской шеи, прижаться и дышать. — Я здесь, — пробормотал отец, обхватывая его затылок и покачивая, словно Шейн снова был младенцем. — Я с тобой. — Милый, — сказала мама, и она точно плакала. Шейн держал глаза закрытыми, но был уверен, что она всё ещё плачет. Она стояла плечом к плечу с отцом, обнимая Шейна сбоку, стараясь удержать его. — Милый, всё хорошо. — Ничего не хорошо, — всхлипнул Шейн, и он был почти уверен, что говорил то же самое в видео. — Ничего. Я такой… такой идиот. Мне не следовало… мне никогда не следовало говорить это. Вот так. Публично. Вслух. Я идиот. — Ты не идиот, слышишь, не говори так, — мягко сказала Юна. Её пальцы переплелись с пальцами Дэвида у основания его черепа, щекоча короткие волосы на шее. — Не говори так о моём ребёнке. — Мы тебя любим, — негромко сказал Дэвид, продолжая покачивать его. — Всё будет хорошо. Мы тебя любим. — Меня выкинут из команды, — пробормотал Шейн. — Обменяют в… Аляску какую-нибудь. — А тогда я засужу НХЛ за дискриминацию и вытрясу из их директоров каждый последний цент, — уверенно сказала Юна. — Шейн, это неважно. Неважно. Ты лучший игрок Монреаля. Любой, у кого есть глаза, это знает. — У нас завтра игра, — голос Шейна дрогнул. — Меня посадят на скамейку. Меня... — Не посадят, — твёрдо сказала Юна. — Терио звонил мне, когда не смог до тебя дозвониться. Я сказала ему, что если не будет других указаний, ты играешь завтра. Она чуть отстранилась, мягко поворачивая его голову, чтобы посмотреть ему в лицо. — Я правильно сделала? Я просто… не была уверена, но я знаю, что… Шейн не совсем понимал, что она хотела сказать. Что хоккей для него важен? Что ему нужно сохранить видимость нормальности? Что игра отвлечёт его? Или она правда думала, что его главная забота сейчас — вывести «Вояджеров» в плей-офф? Он кивнул. — Да, — тихо сказал он. Что бы она ни имела в виду, он знал одно: ему нужно играть завтра. Если он не выйдет на лёд, ему казалось, что он может больше никогда не выйти. — Я… я играю? — Ты играешь, если сам не решишь иначе, — сказала она. — Это твоё решение, обещаю. Хорошо? — Хорошо, — прошептал он. Она повела их обратно к дивану. Шейн чувствовал, что Дэвид не хочет его отпускать, но он не собирался, блядь, сидеть у отца на коленях, так что сел между ними, с их руками у себя на плечах. Он старался не думать о том, что оставляет на их одежде несколько часов старого пота — и, вероятно, портит и диван тоже. — Прости, что не сказал вам раньше, — прошептал он, глядя на журнальный столик. — Нет-нет, не извиняйся, — мягко сказала Юна. — Шейн… это должно было случиться в твоё время. Мы это понимаем. И… мы понимаем, почему ты мог хотеть сохранить это в тайне. Учитывая твою карьеру и учитывая… меня. Он взглянул на неё, нахмурившись. — Я твой менеджер, — тихо сказала она. Её глаза были очень похожи на его — формой, цветом и тем, как они становились большими и блестящими, когда она плакала. — Я слишком много говорила о твоём имидже, о статусе ролевой модели, о публичности. Обо всём этом. Гораздо больше, чем следовало. Я понимаю это теперь. — Мам... — Всё в порядке, — сказала она, обхватывая его щёку ладонью и качая головой с натянутой, печальной улыбкой. — Правда. У нас всё хорошо, Шейн, ладно? Она прижалась лбом к его лбу. — Я люблю в тебе всё. Каждый сантиметр. Всегда любила. — Каждый сантиметр, — повторил Дэвид. Телефон завибрировал. Шейн закрыл глаза, потом неохотно вырвался из их объятий и вытащил его из кармана. Он положил телефон на стол перед собой — почти как раньше, только теперь он был не один. — Там будет столько сообщений, — пробормотал он, глядя на письмо, прежде чем экран погас. — Столько звонков… чёрт, я не брал трубку у Терио. Он меня распнёт. — Он же поймёт, — сказал Дэвид, но Шейн в этом не был уверен. — Я разберусь с почтой, — сказала Юна. — Я уже начала. Мы посмотрим, какие юридические меры можно принять против тех, кто выложил это видео— — Мам... — И я нанимаю людей, чтобы выяснить, кто вообще его снимал. Да, милый, именно так, потому что это важно. Твоя приватность важна. — Мам. — Бренды не будут сразу отказываться от тебя, так что об этом можешь пока не переживать, — строго сказала она, переходя в деловой режим. И в этом было что-то странно успокаивающее. Возможно, просто осознание, что кто-то другой действительно может — и будет — разбираться с этим за него. Хотя бы частично. — И тебе не нужно делать никаких заявлений. Вообще никогда, если не захочешь. И уж точно не до игры. Пусть за тебя говорят твои действия. Хорошо? Я подготовлю варианты, мы посмотрим их позже, но сегодня ничего делать не нужно. Сегодня больше ничего не должно происходить. Шейн почувствовал, как напряжение чуть отпускает плечи. Он посмотрел на телефон. — Я… э-э. — Он прочистил горло. — Кое-что всё-таки нужно. Мне нужно… я должен… — Всё, что тебе нужно, — спокойно сказал Дэвид. — Посидите со мной? — спросил Шейн, и они согласились. Он открыл контакты и наклонился вперёд, упираясь локтями в колени, прежде чем нажать кнопку вызова. Ответили почти сразу. — Роуз, — сказал он. — Шейн. Её голос был низким, сдавленным. Она явно плакала — и, возможно, очень долго. — О боже, Шейн. — Роуз, — повторил он, наклоняясь так низко, что лоб коснулся столика. Пальцы мамы легко и прохладно легли ему на шею. — Привет, Роуз. Она рассмеялась — высоким, несчастным смехом. — Привет, Шейн. Их разговор был недолгим, и позже, в следующие недели, он сотрётся из памяти Шейна так же, как сотрутся часы паники — хотя, разговаривая с ней, он уже не паниковал. Он держал лоб на столике, подбородок между коленями, чувствовал мамины мягкие пальцы на своей шее и знал, что его товарищи по команде тихо ходят по кухне. Они сказали всё, что нужно было сказать. Он это знал. Извинения. Уверения. Прощение — настолько, насколько оно вообще было уместно. Он закончил разговор, настолько вымотанный, что ему казалось, будто он сейчас просто рухнет и останется лежать бесформенной кучей на ковре. — Давай в душ, — тихо сказал отец, поднимая его. Шейн махнул рукой товарищам по команде, спотыкаясь по лестнице наверх. — Там… три гостевые спальни, — сказал он, зрение плыло. Когда адреналин ушёл, его накрывала почти кататония. — И другие квартиры… разберётесь. Оставайтесь, если хотите. — Спокойной ночи. Отец проводил его в ванную и остался, пока Шейн не уверил его, что сможет сполоснуться сам, а потом ушёл искать ему одежду для сна. Шейн смыл с себя то, что ощущалось как годы напряжения. Оно никуда не исчезло, но липкая плёнка пота, мешавшая думать и двигаться, наконец ушла в слив, оставив его чистым и дрожащим от холода. Отец помог ему одеться. Шейн был слишком уставшим, чтобы возражать. Дэвид убрал волосы с его лба. — Тебе не обязательно играть завтра, Шейн. Никто бы не осудил. Возьми больничный. — Я хочу играть, — пробормотал Шейн, забираясь под одеяло, всё ещё сжимая телефон в руке. — Я могу играть. — Я знаю, что можешь, — сказал отец и поцеловал его в лоб. — Поспи. Он закрыл дверь. Шейн натянул одеяло на голову, захлебнулся рыданием и прижал гладкий, холодный экран телефона к губам. Было странно осознавать, сколько людей сейчас в его квартире. Родители. Хейден и Джеки. Роуз — на другом конце провода, если понадобится. Джей-Джей и Митти — неловкие, не знающие, что делать, но здесь. Пришедшие. Это было… хорошо. Логически он это понимал. Он знал, что не один. Но больше всего на свете ему хотелось быть одному. Одному — с одним-единственным человеком. Шейн долго смотрел на чёрный экран телефона. Новых сообщений не приходило, и он видел только своё отражение — тёмное, но чёткое. Наконец он вздохнул, смахнул вверх и открыл контакт Ильи. Нажал «позвонить».

***

Шейн сделал то, чего никогда раньше не делал. Он пропустил утреннюю тренировку и опоздал ко времени сбора перед игрой. Когда Шейн вошёл в раздевалку, там повисла густая, тяжёлая тишина. Он шёл прямо к своему месту, с туннельным зрением, уже в форме — оставалось только надеть защиту. Он чувствовал, что Хейден держится рядом, настороженно, но в остальном Шейн почти ничего не замечал. Они играли с Виннипегом. Сезон у команды был средненький, но сегодня Шейн собирался выиграть. Он сел на скамью шнуровать коньки, не отрывая взгляда от привычных движений пальцев в петлях, и не поднял голову, пока дверь не хлопнула. Даже тогда он не вздрогнул. Терио, тренировавший «Вояджеров» столько же, сколько Шейн играл за них, влетел в раздевалку с искажённым от злости лицом. Он начал орать сразу, как вошёл: — Слушать сюда! Лицо уже было красным, будто все в комнате не ждали его появления и не застыли, как только он появился. — Мне не нужны. Никакие. Грёбаные. Отвлечения. Он обвёл комнату взглядом — и остановился на Шейне. Его тёмные глаза впились в него через всю раздевалку, пока все остальные затаили дыхание. — Мы здесь, чтобы играть в чёртов хоккей сегодня вечером! — рявкнул Терио, не отрывая взгляда от Шейна. Шейн встретил его взгляд — не моргнув, не встав, не шевельнувшись. Он задержал дыхание и вспомнил, как Илья шептал: «Всё сложится». — Да, тренер! — кто-то сказал с опозданием, одиноким голосом. — Мы здесь, чтобы играть в чёртов хоккей, — повторил Терио. — И мы, блядь, должны выиграть. Холландер, если увидишь камеру, я хочу, чтобы ты закрывал лицо и убирался с поджатым хвостом. Ты ни с кем, блядь, не разговариваешь, пока не поговоришь с нами. Понял? — Да, тренер, — ровно ответил Шейн. — И ты никогда, — он ткнул пальцем с длинным белым шрамом от пореза коньком, почти разрубившего его когда-то надвое, — никогда больше не игнорируешь мои звонки перед игрой и не пропускаешь тренировки. Иначе ты больше не капитан. Ясно? — Да, тренер. Терио хлопнул дверью и ушёл. Шейн наклонился и снова принялся шнуровать коньки, пальцы были спокойны, мысли — далеко. Никто ничего не сказал. Ни Джей-Джей, ни Митти, ни даже Хейден. Хейден только положил руку ему на плечо и сжал. Они оделись. Шейн встал. Он чувствовал себя отстранённым, будто наполовину ослепшим, словно смотрел на мир сквозь марлю. Он никогда не был силён в зажигательных речах, способных взбодрить команду. Его стиль всегда был другим — личные советы, детали, внимание к каждому. Он всё ещё был хорошим капитаном. Сегодня он просто надел шлем под взглядами команды и сказал: — Мы выиграем. И вышел. Он чётко выполнял указания Терио, методично уворачиваясь от каждой камеры и каждого микрофона, сунутых ему в лицо. Выход на лёд был как шаг из тёмного тоннеля на солнце. В чём-то почти символичный момент — лёд под коньками, внезапная невесомость. Осознание того, что от одного толчка он полетит. Люди уже сидели на трибунах, но Шейн их не слышал. Он видел, как кто-то встаёт и аплодирует. Видел других — с ладонями, сложенными рупором у рта. Всё, что он слышал, — это оглушающий шум крови в ушах. Разминку он прошёл оглохшим, с сужающимся зрением и гулом в голове. Если кто-то из товарищей по команде ему что-то говорил, он этого не слышал. Он едва осознавал, что Хейден крутится рядом, с откровенной тревогой на лице, или даже то, что его собственное лицо уже выведено над головами на джамботроне. Шейн и не ожидал ничего другого. Скорее всего, большинство считало, что его сегодня посадят на скамейку. С игроками, у которых посреди сезона взрывался крупный скандал, обычно так и делали. Но был ли это вообще скандал? Наверное, именно над этим сейчас ломала голову НХЛ. И, чёрт возьми, это было не дело Шейна — до тех пор, пока ему не скажут убираться с ебаного льда и больше никогда туда не возвращаться. А до тех пор он мог делать это. Возможно, это было единственное, что он вообще мог делать. Первое вбрасывание. Центровой Виннипега — здоровенный тип, которого Шейн видел тысячу раз за эти годы, но о котором почти ничего не знал. Быстрый, жестокий, сильный игрок, но не особенно расчётливый. Когда они наклонились в позиции, широко расставив ноги, коньки под углом, готовые сорваться с места в момент падения шайбы, Шейн стиснул зубы, ожидая неизбежных подъёбок. Центровой Виннипега кашлянул. — Это было пиздец как херово, — сказал он неуверенно, поджав губы, будто сам это понимал. Шейн моргнул. Это были первые чёткие слова, которые он услышал с момента раздевалки, и на секунду их заглушил глухой рёв толпы (была ли она сегодня больше обычного? Возможно, ему и не хотелось знать). — Надеюсь, ты… надеюсь, ты в порядке. Шейн взглянул на него. Он всё ещё ждал подвоха. — Спасибо, — сказал он и снова уставился в лёд. — Ага, — ответил тот и снова кашлянул. Шайба упала. Шейн выиграл вбрасывание. Шейн и раньше выпадал из реальности во время матчей. Это началось давно, ещё до вступления в лигу, в играх, когда он чувствовал особенно сильное давление. Тогда это чаще всего было связано с тем, что происходило вне хоккея: экзамены, с кем идти на выпускной, вступительные тесты в колледж, на которые мама заставляла его идти «на всякий случай» — когда стресс реальной жизни накладывался на напряжение на льду. В последние годы это случалось в основном во время предельно важных матчей. Плей-офф. Или игры, от которых зависело — уайлд-кард и продолжение сезона или его конец. За шесть лет в лиге это происходило с ним всего несколько раз, и Шейн научился отталкивать это странное, сосредоточенное туманное состояние, которое иногда подкрадывалось к плечам и шее. Он не позволял себе привыкнуть к нему — потому что результат был непредсказуем. Иногда, когда он настолько терял фокус, он начинал играть грязно. Терял шайбу из виду, отточенные инстинкты притуплялись, повороты становились шире и медленнее, сбивался прицел, пропадала способность видеть игру на пять шагов вперёд. Но иногда сознание Шейна просто отключалось, и оставался только хоккей. Игра. Клюшка. Шайба. Ворота. В таком порядке. Его тело — и годы, годы, годы, за которые он не делал ничего другого. В тот вечер Шейн не играл так, будто ему нужно было что-то доказать. Он просто не мог мыслить настолько далеко. Он играл как один из лучших игроков лиги — потому что он им и был. Франчайз-игрок. Талант поколения. Шейн, мать его, Холландер. Хоккей в Америке был не так популярен, как в Канаде, но если кто-то в США вообще мог назвать двух действующих хоккеистов, его имя было бы одним из них. Он это знал. Но он позволил себе забыть об этом — и просто играл. — Холландер сегодня в огне. — Мы все гадали, чего ожидать от капитана «Вояджеров». — Да, для Монреаля всё могло сложиться совсем иначе. — Я вижу напряжение на льду и, безусловно, на скамейке, но точно не со стороны Холландера. Посмотрите только на этот гол — это же чистая красота... Он выиграл. Он выиграл так, будто это было легко, будто он был не человеком, а просто телом — роботом, созданным для одной задачи: загонять шайбы в сетку. Вокруг него партнёры по команде буксовали, застревали, теряли шайбу. Шейн забил три гола. Отдал одну передачу. Они выиграли 4:2 в основное время. По дороге обратно в раздевалку он, возможно, отключился. Он знал, что не участвовал в той жалкой имитации празднования, которую команда устроила на льду, хотя им отчаянно нужны были победы — сезон подходил к концу, плей-офф был всё ближе. Позже Шейн помнил только, как стоял на льду и смотрел на табло. Потом — ничего. Потом — как он стоит перед своим шкафчиком, вспотевший, без коньков, спиной к молчащим товарищам. Хейден кашлянул. Шейн задумался, как долго он уже стоит вот так — просто ничего не делая. Он стянул с себя джерси и ещё мгновение просто смотрел на него. — Ну, — это был Комо. Шейн тупо уставился на него. — Мы это… вообще не обсуждаем, или как? Шейн посмотрел на фамилию. Hollander. 24. C. Его имя было самым продаваемым в команде. Будет ли так завтра? В следующем месяце? В следующем году? Будут ли вообще джерси с его именем в следующем сезоне — и будут ли они джерси «Вояджеров»? Он не знал. — Видео настоящее, — сказал он, потому что смысла отрицать больше не было. — Мы с Роуз какое-то время встречались. Не срослось. — Потому что ты гей, — плоско сказал Комо. — Эй, мужик, — Хейден вскочил. — Если у тебя есть, блядь, проблема... — Если у тебя есть проблема, — перебил его Шейн, и ему не пришлось повышать голос, чтобы Хейден замолчал, — скажи её. Я твой капитан. В чём проблема? Как ты думаешь, это повлияет на твою игру? Комо фыркнул. — Повлияет на мою игру? Ты охуел, Холландер? На мою, блядь, игру? — Это повлияло на мою игру сегодня? — спокойно спросил Шейн. — В прошлом году? В позапрошлом? Сколько у тебя чемпионских колец — и сколько было до того, как я стал капитаном? Комо вскочил, но Шейн всё так же ровно закончил: — Я тогда тоже был геем. Просто для ясности. Он сказал это. Сказал вслух — будто эти слова его не раздавливали. Буазьё положил огромную ладонь Комо на плечо и жёстко усадил его обратно. — Капитан, — произнёс он с осторожным нажимом, — только идиот стал бы из-за этого париться. Сегодня ты всё доказал, разве нет? Шейн не хотел ничего доказывать. Он пожал плечами. — Мы все знаем, что ты отличный игрок, — сказал Митти, всё ещё в своей вратарской экипировке. Он выглядел неловко, но всё равно заговорил. — Никто не может в этом сомневаться, Шейн. И ты, чёрт возьми, отличный капитан. Ни у кого здесь нет претензий к твоему капитанству. — Ну да, если не считать того, что наш капитан годами врал нам в глаза, — пробормотал Драпо. Шейн обвёл взглядом раздевалку, наблюдая, как взгляды мечутся — настороженные, уклончивые, или неловкие, тревожные. Плечи расправлялись. Проводились границы. В раздевалке было двадцать человек. У Шейна были Буазьё, Мийтти и Хейден. Он знал, что Драпо и Комо никогда с этим не смирятся. Остальные были непредсказуемы. Он мог представить себе будущее, в котором кто-то из них — Кох, может быть, Куйяр — со временем примирится. Но рассчитывать на это он не мог. Он вообще ни на кого не мог рассчитывать. Он уронил шлем на пол — тот гулко лязгнул. — Я гей, — сказал он, и это ощущалось дико и безрассудно, но он должен был это сказать. Он знал, что должен. — Насколько я знаю, я всегда был геем. Он видел, как поворачиваются головы, как моргают глаза, и как Драпо ухмыляется с видом «я так и знал». — Вы правы, я никогда раньше этого не говорил. Но я почти уверен, что никто из вас не идиот — и вы вполне способны понять, почему я этого не делал. Думаю, это очевидно. И сегодня это стало более чем очевидным. Он кивнул в сторону выхода из раздевалки — в сторону прессы, фанатов, тренера. Он был уверен, что это дойдёт до Терио, но сейчас ему было абсолютно плевать. — Я скрывал от вас большую часть своей жизни. И, если честно, я не знаю, сколько бы ещё продолжал это делать, если бы этого не случилось. Я правда не знаю. Возможно, было бы лучше, если бы я мог всё контролировать. Но я не могу. Это полностью вышло из-под моего контроля, и, если уж начистоту, мне сейчас пиздец как хреново. Он закрыл глаза. Вдохнул. — Но это не имеет никакого отношения к хоккею. Вам не обязательно меня любить. Вы никогда и не были обязаны. Мне плевать. Но я, блядь, отличный игрок, и я выведу эту команду в плей-офф. Если вы хотите попробовать сделать это без меня — думаю, это разговор с менеджментом. Я мешать не буду. Он повернулся к ним спиной и продолжил раздеваться. — Может, ему отдельную раздевалку выделить, — пробормотал кто-то, и Шейн не понял, было ли это реальным предложением или злой подъёбкой. Плечи у него поднялись к ушам. Хейден что-то невнятно зарычал, и раздевалка снова погрузилась в напряжённую тишину — его вспышка растворилась, как рябь на воде. Шейн их игнорировал. Он пообещал себе, что он здесь ради хоккея — и ни для чего больше. Если они не на льду, его рот закрыт. Будет ещё одна игра. Потом ещё. Потом Бостон у них дома. А потом — плей-офф. В этом он должен был быть уверен. — Девка, — тихо прошипел Комо, намеренно врезаясь в него плечом, когда выходил. Шейн проигнорировал и это.

***

Родители Шейна не пришли на игру — по его просьбе. Он не хотел, чтобы камеры были направлены на них, чтобы репортёры осаждали их. Юна пыталась спорить, говорила, что хочет совершенно ясно показать, что они с Дэвидом на стороне Шейна, но он упёрся и сказал им не приходить. — Это ничего не изменит, — сказал он. — И… если кто-нибудь что-нибудь скажет, я не хочу, чтобы вы были там. — Именно поэтому мы и хотим быть там, — настаивала Юна. — Именно поэтому нам нужно быть там. Шейн, когда у тебя будут свои дети, ты... Она осеклась. Шейн отвёл взгляд, не отвечая на невысказанный вопрос и не отмечая её внезапного понимания. — Ну, — продолжила она сбивчиво. — Для родителей это просто… иначе. Нам нужно быть рядом. С тобой. — Не сегодня, — твёрдо сказал Шейн. — Просто… не сегодня. Пожалуйста. В конце концов они послушались. Шейн был рад, что их не было. Он знал, что если бы родители сидели на трибунах, он бы отвлекался — реально ловил бы себя на том, что во время игры смотрит на зрителей, пытаясь понять, какие плакаты они принесли, какие относятся к нему и в какую сторону они — поддержка или ненависть. Откровенную ненависть на арене бы не допустили, но было полно оскорблений, которые спокойно проходили под радаром — и проходили раньше. Он не хотел, чтобы родители это видели. И он не хотел смотреть, как они сталкиваются с реальностью, в которую он сейчас входил. По крайней мере, он хорошо сыграл. Хейден поехал с ним домой, хотя Шейн пытался убедить его, что всё в порядке. — Да не, чувак, всё нормально. Джеки меня не ждёт — она, по сути, сказала мне идти за тобой домой. Он хлопнул Шейна по плечу, карие глаза слишком серьёзные, но искренне тёплые. — Мы за тебя, чувак. Я просто… я просто заскочу на ужин, если не против. Конечно, Шейн был не против. Он и так был благодарен, что у него вообще были друзья в команде, учитывая, каким, блядь, неловким и странным он себя считал. Но словами невозможно было передать, насколько он был благодарен за такого друга, как Хейден. Они вышли из лифта, оба выжатые после напряжённой игры — особенно потому, что им пришлось тянуть на себе команду, пока остальные были рассеянны или раздражены. Как только двери разъехались, открывая пустую стену напротив лифтового холла, они услышали громкий, жёсткий голос Юны Холландер, доносящийся из-за угла. Но Шейн никак не мог быть готов к тем словам, которые она произнесла. — Мистер Розанов, достаточно. На секунду у Шейна остановилось дыхание, и он замер на месте. — Я уверена, что Шейн оценит этот… жест поддержки, но это абсолютно неприемлемо. Я даже не хочу знать, кто сообщил вам этот адрес, не говоря уже о коде от двери, но это… Я прошу вас уйти. Снова. Шейн сорвался с места. Илья что-то ответил ей, но Шейн едва расслышал его раздражённый, рычащий русский акцент сквозь гул в ушах. — Нет, я выражаюсь предельно ясно, я... Он оборвался. Шейн вылетел из-за угла, Хейден у него за спиной. На секунду все замерли. Илья стоял у его двери. Рядом с ним была красивая женщина в элегантной чёрной одежде, с руками, скрещёнными на тонкой груди — наверняка Светлана, по описаниям Ильи. Мама Шейна стояла перед полуоткрытой дверью, загораживая вход, будто лайнбекер, а не менеджер за пятьдесят. Жёсткое выражение её лица смягчилось, когда она увидела Шейна. За её плечом Шейн заметил отца — тот выглядывал с любопытством. И Илья. Он выглядел уставшим — нет, вымотанным. Черты лица были резко очерчены холодным светом стерильного коридора, под глазами залегли тени. Он был небрежно одет — спортивные штаны и худи, помятые от носки. У ног его и Светланы стояли сумки, будто они приехали сюда прямо из аэропорта. Сюда. В Монреаль. В дом Шейна. К Шейну. — Илья, — вырвалось у него, и он снова побежал. Илья тоже побежал. Они встретились посередине, как всегда. Шейн уже плакал, когда обвил руками шею Ильи и потянул его голову вниз, а руки Ильи сомкнулись на его талии и приподняли его на носки. И между ними, как всегда, их рты встретились — в диком, отчаянном поцелуе, ставшем ещё влажнее от слёз Шейна. — Илья, — повторил он, задыхаясь, чувствуя Илью, чувствуя каждый дюйм его тела, прижатого к нему. Он впервые за весь вечер был в своём теле — с самого момента, как шайба упала на лёд. — Шейн. — Ох, — где-то вдалеке услышал он голос Хейдена. — Ох. Подожди. Что? Какого хуя? — Вау, — это, наверное, была Светлана, судя по акценту. — Горячо. Извините, миссис Холландер, можно воспользоваться вашим туалетом, чтобы привести себя в порядок? Долгий перелёт из Москвы. Дверь скрипнула. — Шейн? — позвала мама. Шейн не оторвался от губ Ильи. Он не хотел. Его руки судорожно шарили по его шее, плечам, волосам, ища хоть какую-то опору, пока он ощущал, как почва под ногами наконец становится твёрдой — после самого длинного дня в его жизни, проведённого в невесомости. Руки Ильи сжимали его талию до синяков. Между отчаянными поцелуями он бормотал короткие фразы по-русски — неразличимые для Шейна, возможно, вообще бессмысленные даже для носителя языка. Его пальцы сжимались, дёргались, спазмировали, и Шейн дрожал под этим давлением, вжимаясь грудью в Илью, будто пытался залезть внутрь него. — Ты здесь, — выдохнул он, в восторге, наверняка безнадёжно растягивая ворот худи Ильи. — Ты здесь, ты здесь, ты здесь... — Да, да, да, я здесь, — пообещал Илья, резко развернув их и прижав Шейна к стене так, что у того вырвался хрип облегчения. Ладонь Ильи легла ему на затылок, чтобы он не ударился головой о гипсокартон, но всё остальное тело Шейна оказалось зажатым — между стеной за спиной и массивным телом Ильи впереди. Заземлён. Заземлён. Ноги стояли на полу. Илья был здесь. И целовал его. — Ты мне был нужен, — сказал Шейн, чувствуя, как слёзы снова текут по щекам. Он моргнул, жалея, что не может разглядеть лицо Ильи чётко, без этого проклятого размытия. — Боже мой, ты здесь. Глаза Ильи были открыты — просто размытые пятна яркого цвета, но такие родные, такие до боли знакомые. Он запустил пальцы Шейну в волосы и почесал ему кожу головы. — Я здесь. Всегда. Как только я тебе нужен — я прихожу. — Какого хуя? — снова сказал Хейден. Шейн сжал худи Ильи спереди. Ему хотелось вытереть слёзы с лица пальцами Ильи, а потом засунуть их себе в рот. — Твоя семья смотрит, — прошептал Илья. Шейн рассмеялся. — Я знаю. Он снова его поцеловал. — Они тоже знают, — признался он, чувствуя, как к щекам приливает жар. И это была правда. Они уже знали. — Илья, мать его, Розанов? — выдохнул Хейден. — О господи… Бостонская Лили?! Светлана, видимо, успела вернуться, потому что тут же вклинилась: — Ой, да они такие милые! Илья зовёт его Джейн. Шейн выглянул из-за плеча Ильи. Мама всё ещё стояла в дверном проёме с приоткрытым ртом. И она, и Хейден выглядели куда более потрясёнными этим фактом, чем тем, что он гей — хотя Шейн, по правде говоря, их первоначальной реакции и не видел. Светлана стояла, скрестив руки на груди, и широко ухмылялась. Отец Шейна выглядывал из-за плеч двух женщин и неловко ему помахал. Шейн поднял взгляд на Илью, который всё ещё прижимал его к стене своим телом. — Ты здесь, — прошептал он. Илья улыбнулся. — Да. Прямо здесь.

***

Их ужин после игры вышел неловким, но терпимым. Шейн почти не говорил, зато Илья говорил за двоих. Он демонстративно отказывался отвечать на любые вопросы об их отношениях и подначивал Хейдена до тех пор, пока тот не швырнул ложку в гостиную — а потом вынужден был извиняться перед Юной. Усталость, накопившаяся за день, наваливалась на Шейна всё сильнее, и он был благодарен за то, что никто не стал вытягивать из них немедленных объяснений или комментировать то, как они исчезли сразу после мытья посуды, направившись прямиком в спальню Шейна. Шейн затащил Илью внутрь и запер дверь. Он сгрёб все свои дурацкие декоративные подушки и скинул их на пол, потом рухнул на кровать, раскинувшись на спине, запрокинув голову в сторону Ильи и протянув руку — приглашение. Илья забрался на него сверху. Тяжесть его мускулистого тела была утешительной. — Что тебе нужно? — Вытащи меня из моей головы, — выдохнул Шейн, уже задыхаясь, когда Илья вжал его в простыни. — Это я умею. Позже, когда Илья привёл в порядок их обоих, а Шейн сменил простыни, они снова забрались в кровать, хотя было ещё слишком рано, чтобы кто-то из них мог уснуть. Кто-то из них должен был проверить, как там Светлана или родители Шейна, но Шейн решил, что может позволить себе быть эгоистом. Хоть раз. — Не могу поверить, что ты уехал из России, — пробормотал он. — Я бы пробыл там ещё три-четыре дня, — сказал Илья. — Но к чёрту. Я могу переслать брату бумаги по квартире через адвоката, я вообще не хочу там быть ради этого. Я вообще больше не хотел там быть. Я хотел быть здесь. Он сказал это так искренне — и это было настолько не похоже на них прежних, настолько отличалось от того, как они общались ещё месяц или два назад, — что у Шейна ёкнуло сердце. Он поцеловал Илью в плечо. — Спасибо, — прошептал он. — Даже если ты просто не хотел больше быть в Москве — спасибо. За то, что приехал. — Да, — сказал Илья. — Всегда. Я… я не хотел, чтобы ты был один. Шейн выдохнул дрожащий воздух. Ему почти хотелось, чтобы они просто снова трахнулись вместо разговоров, но раньше это никогда не заканчивалось для них хорошо. Часть его боялась сейчас что-то говорить, признаваться в уязвимом, зная, как легко этим можно ранить. Но он знал — с Ильёй это не так. С ним никогда так не было. То, что случилось с Шейном, не имело к Илье отношения. — Я тоже больше не хочу быть один. — Больше? Шейн пожал плечами. — Что случилось? — тихо спросил Илья. — Вчера ночью… как ты узнал? Шейн протянул: — Я только что закончил тренировку. — Он пересказывал без интонаций, будто читая отчёт. — Пришло письмо от менеджмента, там было слово «слухи». Я зашёл в Твиттер, увидел видео. Потом сел и просто… выключился часа на два, пока не приехали Хейден и Джеки. Ты позвонил чуть позже, потом родители, потом ещё Мийтти и Буазьё. Я… никому не отвечал какое-то время. Наверное, все перепугались. — Ну да, — сказал Илья. — Увидеть такое и не получить от тебя ни слова? Я бы тоже очень волновался. Шейн поморщился. — Родители — точно. Хейден и Джеки так перепугались, что ночью поехали в центр города. Да. — Он провёл пальцами по груди Ильи. — Почти рад, что ты тогда спал. Не уверен, что вообще взял бы трубку. — Я не рад, — жёстко сказал Илья. — Я бы хотел быть с тобой на связи. И я думаю, ты бы ответил. — Да, — согласился Шейн. — Наверное. — Ты правда… — Илья замялся. — Ты вообще никому не позвонил? — Нет, — признался Шейн. Его рука сжалась на Илье. Он держался за желание быть честным. — У меня был… какой-то срыв. Полная диссоциация. Это не ощущалось как два часа. Это было как… будто времени не существовало. Я просто смотрел на телефон, как приходят сообщения, снова и снова прокручивал тот разговор. Я ничего не делал. Просто сидел. — Я должен был быть там, — напряжённо сказал Илья. — Здесь. Я хотел бы. Шейн успокаивающе коснулся его. — Когда приехали Хейден и Джеки, стало легче, — сказал он. — И когда ты позвонил. И когда все остальные пришли. Я даже Роуз набрал — просто поговорить, понимаешь? Илья приподнялся на локтях и уставился на него с недоверием. — Ты с ней разговаривал? Зачем? — Она была расстроена — почти так же, как и я— — Кого это ебёт? — резко сказал Илья. — К чёрту её. Она подлавливает тебя на людях, вынуждает признаться в том, к чему ты не готов, а потом рыдает тебе в трубку, когда её ошибка всплывает и портит... и делает твою жизнь очень тяжёлой, — он тут же поправился. Шейн нашёл его руку под простынями и стал большим пальцем водить по косточке на запястье, ощущая плотность и тепло тела Ильи. — Она меня не подлавливала. Он фыркнул зло, но руку не убрал. — Так выглядело. — Ты же говорил, что не видел видео. Илья замолчал. — Я видел начало. Шейн отпустил это. Если Илья солгал, то потому, что знал: Шейн не хотел бы, чтобы он это смотрел. И был прав. Если Илья давал ему возможность ещё немного побыть в счастливом неведении, Шейн был готов её принять. — Это не было подставой, — повторил он. — Она… была честной. Уязвимой. И просила меня быть таким же. — Она не выглядела уязвимой, — упрямо сказал Илья. — Была. Она могла расстаться со мной по смс или как-нибудь ещё. Она знала… — он вздохнул. — Она знала, что мне нужен этот разговор. — Но посмотри, что из этого вышло... — Я знаю, — резко сказал Шейн. Он выдохнул. Поднёс руку Ильи к губам и поцеловал ладонь, расправляя пальцы и прижимая их к своей щеке. — Поверь, я знаю. Конечно, нам надо было говорить наедине. Но… мне нужен был этот разговор. Илья, если бы она не… если бы она не заставила меня столкнуться с моими чувствами, я бы, наверное, никогда не поговорил с тобой в Тампе. Я бы не смог — не смог бы признать ничего. Я бы продолжал отрицать себя — отрицать тебя — всё. Я не хотел быть… — он зажмурился, желая прожить хотя бы день без слёз. Большой палец Ильи гладил его щёку, пальцы охватывали лицо, тёплые и защищающие. — Мне нужно было, чтобы кто-то сказал, что всё нормально, и взял меня за руку. Мне правда это было нужно. Мне была нужна она. Иначе… я бы так и застрял. Навсегда. — Не навсегда, — прошептал Илья. — Я хочу думать, что рано или поздно вытащил бы тебя. Никогда не мог тебе сопротивляться, Шейн. — Я тоже, — прошептал Шейн. — И… если уж на то пошло, я рад, что нам не пришлось ждать ещё восемь-девять лет. Я всё равно рад, несмотря на… это. — Хорошо, — тихо сказал Илья. Он поцеловал его в щёку, обрамляя лицо пальцами. — Хорошо. — Тогда не будь злым к Роуз, ладно? — Я и до этого её не любил, — сказал он, и Шейн рассмеялся. — Что? Она во всех журналах, носит твоё имя на играх — конечно, я её ненавижу. Она поймёт, думаю. — Я не рассказывал ей про тебя, — торопливо сказал Шейн. — Никто не знает про тебя. Ну, теперь родители и Хейден, но… — Я знаю. — Он убрал руку и поцеловал Шейна в губы, и Шейн подался навстречу этому мягкому нажиму. — Всё нормально. Я знаю, что ты бы ничего не сказал. Раз уж ты достаточно смел, чтобы играть так, как сегодня, будучи аутнутым(имеется в виду аутинг — прим. пер.), я могу быть аутнутым для Хейдена Пайка. Всё нормально. — Я не смелый. — Да, — сказал Илья и на этом закончил. — Спасибо, что ты здесь, — сказал Шейн, зная, что это ненадолго, и всё равно чувствуя благодарность. — Мне больше негде быть, — сказал Илья, будто это было самым простым фактом на свете.

***

Шейн всегда просыпался раньше Ильи. Илья, казалось, идеально синхронизировался с солнцем, где бы он ни находился, и потому выглядел абсолютно невосприимчивым к джетлагу. Так что, когда Шейн встал в восемь утра — хотя в Москве была уже середина дня, — Илья всё ещё крепко спал. Он на цыпочках спустился вниз в носках и нашёл Светлану и Юну, пьющих кофе у кухонного острова. — Я вчера не успела сказать, — сказала Светлана, — но я огромная фанатка, Шейн Холландер. — Спасибо, — сказал он, покраснев, и принял кружку из рук матери. Она приподняла бровь, и он был уверен, что покраснел ещё сильнее. — Илья Розанов, — сказала она. Шейн кивнул. — Ага. — Лили и Джейн, — проворковала Светлана. Юна вздохнула. — Он делает тебя счастливым? — спросила она немного беспомощно. Шейн обхватил кружку обеими руками, чувствуя, как тепло напитка проникает в пальцы. Были времена, когда ответ на этот вопрос безоговорочно был бы «нет». Времена, когда его отношения с Ильёй — и сам Илья — делали Шейна постоянно несчастным; когда Илья был мудаком, холодным и жестоким, или когда сам Шейн был наивным и глухим к боли Ильи; времена, когда тяжесть их секретов и стыд Шейна казались настолько давящими, что он думал — его заживо хоронят. Думал, что это его убьёт. Но прошлой ночью, когда он услышал голос Ильи, его первым порывом было бежать. К нему. А в ночь слива, когда он увидел «Лили» на экране, это было как первый вдох за долгие часы. — Да, — сказал он, и этого было достаточно. — Хорошо. — Юна быстро кивнула. — И ты ведь никогда не сливал игру ради него? И он ради тебя? Потому что это было бы так же плохо, ты же понимаешь? Шейн смерил её взглядом.

***

— «Холландер сейчас просто в огне...» — «Это доводит серию результативных матчей Холландера до ровно десяти». — «Холландер тащит буксующих “Вояджеров” через изматывающий конец сезона». — «Команда по-прежнему не даёт комментариев по поводу обвинений, всплывших ранее в этом месяце». — «...его игра говорит сама за себя». — «...это просто не то, что фанаты хотят видеть». — «...отвлекающие факторы, на льду и вне его». — «Посмотрите на этот гол!» — «...весь сезон лидировал в лиге по передачам, но в отсутствие Розанова Холландер выходит и в лидеры по голам». — «...до сих пор не появлялся в конференц-залах, так что полная тишина со стороны». — «...заслужил своё капитанство». — «...должен подавать пример». — «...я просто говорю, куча игроков женятся посреди сезона, и мы никогда...» — «Холландер сегодня один на льду? Где был Драпо? Где был Комо?» — «От неуверенного старта к одному из самых мощных рывков под конец сезона, что мы видели за долгое время». — «...ещё пару недель назад мы молились о вайлд-карде, а теперь...» — «...почти как забег Скотта Хантера». — «Илья Розанов возвращается в игру после смерти отца». — «Немногие игроки отвечают на удары судьбы так, как Розанов, но если последние матчи нас чему-то и научили, так это тому, что Холландер — один из них». Шейн закрыл глаза. Вдохнул. В раздевалке по-прежнему было напряжённо. По-прежнему почти тихо. У них была серия из пяти побед подряд, и все в комнате знали, что это из-за Шейна. И всё же — почти ничего не изменилось. Ему нечего было доказывать. — Мы и эту выиграем, — сказал он — фраза, полностью заменившая его прежние предматчевые речи. Он даже не посмотрел на них, когда это произнёс. Он надеялся, что они знают: это правда. Он надел шлем. Он встретился с Розановым на льду. Прошла неделя с тех пор, как тот вернулся в Бостон, и вот он снова был в Монреале, растягивался, наблюдая, как Шейн намеренно подъезжает к нему. (Они это обсудили, и Илья неожиданно охотно согласился всё отрепетировать.) — Прими соболезнования, — сказал Шейн, стряхивая лёд с клюшки. — Принято, — ответил Илья, выпрямляясь. Он протянул руку, сняв перчатку. Шейн снял свою, и они пожали друг другу руки под ярким, слепящим светом арены. — И смотри, — добавил Илья, чуть усмехнувшись и наклонив голову так, чтобы свет отражался от визора, — теперь мир видит, что я на самом деле не мудак. Шейн сумел улыбнуться в ответ. — Похоже, я стал детектором гомофобов, — сказал он, пытаясь шутить, несмотря на дрожь в голосе. Они не задержали рукопожатие и снова надели перчатки. — Забавно. Некоторые капитаны любят очень явно обозначать свою позицию — в ту или иную сторону. — Ты скажешь мне, кто пойдёт по плохому пути, — мрачно сказал Илья, но время уже вышло, и каждый из них начал разворачиваться к своей команде. — Может быть, — сказал Шейн. — Потом. — Потом. Он покатился к своей скамейке, чувствуя своё тело на льду острее, чем за последние недели. Хейден смотрел на него во все глаза. — Чувак, — сказал он. — Что? — спросил Шейн, беря бутылку с водой. — Я выразил соболезнования. — Ну да, — фыркнул Хейден. — Конечно. — Конечно, — сказал Шейн, ставя бутылку. — Мы идём в плей-офф. На Матче всех звёзд Шейн чувствовал столько радости, катаясь с Ильёй в одной команде. Было тяжело возвращаться к их обычному соперничеству, даже если азарт встречаться с Ильёй на льду никуда не делся. Но, наклоняясь для первого вбрасывания, Шейн не почувствовал, как на него снова опускается туман диссоциации. Вместо этого в животе разлилось глубокое облегчение. Он начал бояться, что больше никогда не сможет играть так же — что больше никогда не будет по-настоящему присутствовать на льду. Он боялся, что это будет хуже, чем просто больше никогда не играть. Но он встретился с Ильёй взглядами сквозь визоры — и это было почти… нормально. Он выиграл вбрасывание. Илья, впрочем, не собирался облегчать ему жизнь. Они никогда этого не делали: просто не в их природе. Игра есть игра, и они всегда будут выкладываться на максимум — пока плечи не заноют от работы, а бёдра не начнут гореть от каждого мощного толчка. Шейн был предельно сосредоточен, несмотря на облегчение от собственной ясности. Иногда во время игр он входил в состояние, когда казалось, что у него есть круговой обзор. Будто он знал всё о площадке и обо всех на ней. Он выкатился в нейтральную зону с шайбой на крюке, осознавая, что он полностью открыт. Его защитники где-то проёбывались, их не было рядом, но это не имело значения — он был один, и он всё равно собирался забить. Марло рванул к нему. Шейн почувствовал себя танцором, уходя от него пируэтом, шайба перескакивала с одной стороны крюка на другую, когда он резко ушёл влево, избегая столкновения. Защитники «Медведей» были перед ним, но Шейн нырнул в сторону. Передавать было некому. Он резко развернулся, обогнул ворота на скорости и протолкнул шайбу за линию за долю секунды до того, как вратарь навалился на его клюшку, выбивая её из рук — но шайба уже была в сетке. — Один есть, — сказал Шейн себе. Через два часа они выиграли матч. Шейн покинул лёд, оглянувшись через плечо на Илью. Он всё ещё ощущал покалывание в ладони от рукопожатия в линейке. Он уходил, задыхаясь и в синяках после жёсткого силового от Марло — серьёзно, где, блядь, были его защитники? Было трудно не принимать их отсутствие на свой счёт, трудно не думать, что, возможно, им было бы не так уж жалко, если бы он получил травму. Шейн не хотел в это верить, но матч за матчем история повторялась. Рёбра могли быть ушиблены, но к врачу он не пошёл. Он пошёл в раздевалку. — Плей-офф, — просто объявил он, стягивая экипировку. На груди уже проступали синяки, но он надавил пальцами на кожу и не почувствовал смещения. Он посмотрел на товарищей по команде: кто-то смотрел на него с неприязнью, кто-то старательно избегал взгляда. По мере того как его игра только улучшалась, несколько человек снова начали быть с ним дружелюбными, но для Шейна это мало что значило. — Будьте готовы. Шейна периодически вызывали на встречи — с тренерами, менеджментом и один раз даже с владельцами «Монреаль Вояджерс». Им отчаянно нужны были ответы, которые он им так и не дал. Ни на одну из этих встреч он больше не приходил без своего нового адвоката. Он согласился на это по настоянию матери — и теперь был за это бесконечно благодарен. — В контракте мистера Холландера нет ни единого пункта, обязывающего его раскрывать информацию о своей сексуальной ориентации или сексуальных партнёрах, — говорила она, наверное, уже в сотый раз. — Было бы безумием даже предполагать, что такой пункт там есть или должен быть. Он не нарушил ни одного условия контракта. Он не совершал никаких действий — незаконных или иных, — которые могли бы нанести ущерб репутации НХЛ. Он стал жертвой незаконной записи, а также клеветы, которая продолжает распространяться без какого-либо участия со стороны мистера Холландера или его команды. Я повторяюсь, но вы, очевидно, меня не слушаете. — Мы не пытаемся развязать конфликт, — напряжённо сказал генеральный менеджер, так и не взглянув на Шейна. — Но как бизнес мы обязаны признать, что Шейн не выполняет свои контрактные обязательства перед командой и игнорирует наши PR-рекомендации. — Он обязан участвовать в медиамарафонах, однако на данный момент вы сами отстранили его от этих обязанностей. Официальных запросов на активность в социальных сетях не поступало, а даже если бы поступили, он имеет полное право от них отказаться. Контракт не предусматривает предоставление публике доступа к его личной информации. Если вы хотите изменить контракт мистера Холландера, включив туда подобные условия — что противоречит стандартным соглашениям между НХЛ и игроками, — тогда разговор был бы совсем другим, и мне пришлось бы привлекать представителя профсоюза. — Холландер, — рявкнул Терио. Шейн, до этого разглядывавший свои кроссовки, поднял взгляд, не меняя выражения лица. — Ты просто позволяешь ей говорить за тебя? — спросил Терио, криво усмехнувшись. Кто-то из PR попытался вмешаться, но он перекрыл их. — Тебе правда нечего, блядь, сказать? Шейн моргнул. — Нет. — Думаю, на этом всё, — сказала адвокат, поднимаясь. — Всего доброго, господа. +++ — Слишком долго, — сказал Илья, прижимая Шейна к двери его спальни, как только та захлопнулась за ними. Родители Шейна всё ещё жили у него, но они были внизу, в гостевой спальне, и он не думал, что им придётся слишком беспокоиться о шуме. К тому же они знали, что Илья здесь. Всё равно Шейн запер дверь, прежде чем позволить Илье потащить себя через комнату. — Очередная встреча, — сказал он. Илья держал его за талию, и когда он сел на край кровати, Шейн воспринял хватку как приглашение и тут же устроился у него на коленях, внезапно отчаянно нуждаясь быть как можно ближе. — Что-нибудь новое? — спросил Илья между жёсткими, кусачими поцелуями — такими, которые ясно говорили, что ему тоже это нужно. — Вообще ничего. Шейн не хотел говорить, но будет. Все хотели, чтобы он говорил больше. Он знал, что они волнуются. Знал почему. Он выпадал из моментов с ними — не только на льду. Он поцеловал Илью жёстко. Раньше он просил вытащить его из головы, но сегодня хотел, чтобы Илья вернул его в тело. Если сначала нужно поговорить — он постарается. — Честно, я не понимаю, чего они хотят. Думаю, они и сами не хотят это формулировать, потому что мой адвокат только и ждёт повода подать иск о дискриминации. Но… да. — Ты этого не хочешь. Шейн выругался, отстраняясь. Он держался за плечи Ильи, пока тот сжимал его бёдра и впивался пальцами в ягодицы, но Шейн откинул голову, закрыв глаза от злости. — Я хочу играть в хоккей. Это моя лига. Я не хочу судиться с ней. Илья вытянул шею, чтобы поцеловать его горло — конечно, аккуратно, чтобы не оставить следов. — Может, придётся. Шейн опустился ниже, перенося вес на бёдра Ильи. Матрас накренился под их общим весом, и они съехали глубже, устраиваясь удобнее. — Если дойдёт до этого… возможно. Но не дойдёт. И я не хочу сейчас об этом говорить. — Тогда не будем. Ты сегодня играл, как танцор. Чертовски красиво. Твоя команда, как всегда, была бесполезна, но ты — нет. Ты как… как эта машина, где шарик падает и отскакивает от всех штырьков? Шейн рассмеялся, пряча лицо у него на шее. — Пинбол. — О, хорошее слово. Первое хорошее английское название для чего-то. Ты такой же. Твои партнёры стоят бесполезно, а ты от них отскакиваешь и летишь ровно туда, куда нужно. — Это преувеличение, — возразил Шейн, хотя в последнее время оно всё меньше походило на таковое. Илья провёл рукой по его спине, ухватил край футболки и снял её одним отработанным движением, помогая себе тем, как Шейн выгнулся и поднял руки. На секунду — только белый хлопок, потом голова прошла сквозь вырез, и перед глазами остался только Илья. — Чего ты хочешь? — спросил он, проводя ладонью по голой коже. Шейн поцеловал его. — Трахни меня так жёстко, как можешь, но без синяков, — сказал он, губы к губам, слова — прямо в рот Илье. — Не дай мне уйти куда-то ещё. — И это я тоже умею, — пообещал Илья и сделал именно это. Шейну было приятно вспоминать, что у него есть тело. Что душа всё ещё в нём. Илья всегда умел возвращать его обратно. Было приятно и просто лежать рядом с Ильёй. Чувствовать жар его тела, липкую от пота кожу, движение мышц. Это было… нормально. Настолько нормально, насколько вообще могло быть. Словно в кровати Шейна можно было притвориться, что утечки никогда не было. Хотя бы ненадолго. Шейн прижался глубже к боку Ильи, и тот обнял его длинной, сильной рукой, притягивая ещё ближе. Шейн осторожно пошевелился — обоих сегодня жестко приложили во время матчей, и теперь у них были одинаковые синяки на груди. — Меня обменяют в конце сезона, — прошептал Шейн. — Они больше не хотят меня. Даже если я их лучший игрок... — Ты и есть, — жёстко сказал Илья, сжимая крепче. — Я разрушаю командную динамику. Это факт. Я не смогу весь сезон играть в таком темпе, а если получу травму — у них всё пойдёт по пизде. — А учитывая, что твои защитники нихуя тебя не прикрывают... — Я ещё и чаще рискую травмироваться. Да. Так уже было — ничего серьёзного, но Шейн был более побитым и уставшим, чем обычно. Он чувствовал, как выдыхается, но замедлиться не мог. «Монреаль» в целом играл плохо. Их спасали вратари — Миитти и остальные — но полевые игроки давно не тянули. Илья всё ещё тяжело дышал. — У тебя есть пункт о запрете обмена? — осторожно спросил он. Шейн покачал головой. — Я указал список команд, куда не хочу попадать. Просто… на всякий случай. Не хотел оказаться на юге США. Мне было страшно там жить. Это было откровенно, но Илья лишь кивнул и поцеловал его в висок. — Кроме этого — нет. Наверное, надо было. Я думал, не понадобится. — Понимаю, — сказал Илья. — Может, сейчас эта свобода и к лучшему. На драфт отказов тебя вряд ли выставят — им выгоднее обмен. И желающих будет полно. Команд, которые действительно хотят Кубок. — Может быть, — сказал Шейн, вспоминая капитана «Виннипега», который первым подошёл его поддержать. Поддержка была разной — взгляды, рукопожатия, намеренная близость на льду. И были другие: те, кто отворачивался, бил жёстче, отпускал злые реплики. Без прямых оскорблений. Пока. И всё это выматывало. — Может, это и к лучшему, — тихо сказал Илья. — Я… боюсь за тебя. За твою команду. — Они бы никогда... — Они бы, — перебил Илья. — Если сейчас так себя ведут, потом будет хуже. Если разозлятся. Если выпьют. Если узнают обо мне. — А может, привыкнут, — сказал Шейн, сам не зная зачем. — Может, — согласился Илья. — Но я не верю. Шейн посмотрел на их переплетённые пальцы у себя на животе. — Я тоже, — признался он. — Чёрт. Это… это пиздец. Я не хочу, чтобы так было. Так не должно быть. — Прости, — сказал Илья, прижимая его к груди так, что Шейн слышал его сердце. — Если бы я мог выйти и этим снять с тебя давление, я бы сделал это сразу. — Не надо... — Я сам решу. И я хочу тебя. — Я понимаю, — перебил Шейн. — Это твоё решение. — Очевидно. — Я просто… не хочу сейчас объявлять о нас. Не хочу, чтобы ты, мы — были связаны с этим. Мне нужно время. Понять, как быть открытым на своих условиях, даже если меня уже раскрыли. — Да, — прошептал Илья. — Это только раздуло бы историю. Он гладил его по волосам. Они оба знали, что слухи уже ходят. — Думаю, с такими рёбрами я Кубок не выиграю, — наконец сказал Илья. — А я — с этой командой, — признался Шейн. Илья улыбнулся — Шейн услышал это в голосе. — Ага, признался. — Мы сейчас такие отстойные. — Ты — нет, — возразил Илья. — Я не хочу выигрывать этим мудакам ещё один Кубок, — тихо сказал Шейн. Илья рассмеялся и поцеловал его в макушку. — Правильно. Думай о себе хорошо, а о других — плохо. Шейн приподнялся, опираясь подбородком на его ключицу. — Я тоже хочу тебя, — сказал он. Он хотел добавить: любить тебя стоило всего этого. Но момент был не тот. (Он и так почти был уверен.)

***

Шейн не притворялся, когда говорил, что не верит в победу «Вояджерс». И всё же они дошли до чёртового финала. Это, чёрт возьми, было охуенно. При всём том дерьме, через которое он прошёл за последний месяц, — всё равно, это было охуенно. Три года подряд после десятилетней засухи, и не было на свете человека, который не приписывал бы этот рывок Шейну Холландеру. В идеальном мире ему бы не пришлось никому ничего доказывать. Но он ничего не мог с собой поделать — доказывать всё равно было приятно. Шейн не думал, что играет в лучший хоккей в своей жизни, хотя, конечно, его безумный проход по плей-офф вполне мог бы войти в список легендарных достижений, когда он однажды подведёт итоги карьеры. Но он не считал, что играет принципиально лучше, чем в двух предыдущих плей-офф. В некоторых матчах он снова проваливался в это диссоциативное состояние — в туман, где тело и мозг работали слаженно, играли в хоккей, а вот сознание как будто выходило покурить. Он не слышал подколок, не обрабатывал взгляды, которые бросали на него игроки соперника — и свои тоже. Он просто играл. Ему по-прежнему не позволяли выходить к прессе. После утечки это было резкое изменение: раньше менеджмент таскал своего звёздного игрока к каждой камере при любой возможности. Но Шейну это даже нравилось. Пресса всегда была одной из худших частей игрового дня — ненужный сбой ритма. Сейчас это ощущалось бы ещё хуже. Перед игрой, как обычно, они растягивались на льду. Команда была напряжённой, подавленной, заранее ожидая поражения. Шейну не хотелось их утешать. Не хотелось говорить очевидное — что они выиграли Кубок всего год назад и не обязаны так убиваться. Он чувствовал, что такую перспективу сейчас никто не оценит. Он тянулся, опираясь руками на клюшку, когда к нему подъехал Скотт Хантер. — Эй, — сказал он. — Привет, — ответил Шейн. К этому ритуалу он уже начал привыкать: случайные капитаны и игроки, которые специально заезжали к нему, чтобы поздороваться и чтобы это заметили. Скучно, но не раздражало. Он понимал, зачем это делается, и с мрачной тоской желал, чтобы в его собственной команде нашлось больше людей, готовых на подобный жест. — Удачи, — сказал он искренне, хотя они оба прекрасно знали, что удача сегодня была на стороне «Адмиралов». — Спасибо, — Скотт перекатился на коньках с ноги на ногу. — Спасибо, чувак. Это… много значит. Он развернул носок конька, собираясь уехать, но не сдвинулся с места. Шейн предпочёл смотреть на его коньки, а не на лицо. — Я хотел сказать, — продолжил Скотт, глядя куда-то поверх плеча Шейна, — ты один из лучших игроков, которых я когда-либо видел. Без вариантов. Это факт. Шейн опустил голову, смущённый. — Спасибо, Хантер. Наступила пауза. Трибуны заполнялись, партнёры катались кругами, поглядывая на них. Все смотрели на них. — Насчёт нашей драки несколько лет назад, — сказал Скотт. — Я просто… я знаю, как это звучало. И мне жаль. Но я не… не такой. — Ладно, — тихо сказал Шейн, сосредоточившись на растяжке. Он не знал, сколько может сказать. Не знал, что именно Хантер знал, и именно поэтому годами старался его избегать. Теперь, очевидно, Хантер понял, что подозрения, которые он выплюнул тогда на лёд, были отчасти правдой. Но знал ли он про Илью? Шейн не мог рисковать и потому замолчал. — Нет. Резкость в голосе Скотта заставила Шейна поднять голову. Тот смотрел на трибуны, нахмурившись. — Нет, чувак, я правда… я правда не такой. Он снова посмотрел на Шейна. — Я знаю, что это был не твой выбор, — сказал Скотт, и у Шейна ухнуло в животе, — и это самое ёбаное дерьмо на свете, но, Шейн… Он подъехал на фут ближе. — Шейн, дружище, ты здесь не один, понял? Шейн тупо кивнул, смысл наконец сложился. — А. — Я хотел связаться раньше, — сказал Скотт. — Надо было. Стадион уже почти заполнился. Камеры были направлены на них. Несмотря ни на что, Скотт протянул Шейну руку. Шейн взял её, позволил подтянуть себя и пожал её — прямо на льду, перед последним матчем за Кубок. — Всё нормально, — сказал Шейн. От этого разговора он чувствовал себя выбитым из колеи и на секунду даже подумал, не попытка ли это вывести его из равновесия. Но он видел искренность в глазах Скотта — и узнавал её. — Спасибо. Это… правда много значит. — Да, — Скотт снова отвёл взгляд. — Да. Для меня тоже. Он уехал. Шейн вернулся к своей команде, остро ощущая клубок противоречивых чувств в груди и животе. — Всё нормально? — прошептал Хейден, подъезжая к борту. — Ага, — сказал Шейн, игнорируя косые взгляды за «дружбу с врагом». — Всё нормально. Нормальный парень. — Хорошо, — сказал Хейден. — Давай… выиграем это, а? Он попытался добавить в голос бодрости, но дело было в том, что… Шейну было, в общем-то, плевать. Не сегодня. Не ради этой команды. Ему было всё равно, но он никогда не слил бы матч. Он был Шейном Холландером и физически не умел играть ниже своего уровня — что бы ни стояло у него на пути. — Давайте просто сыграем в ёбаный хоккей, — сказал он и поймал себя на том, что отчаянно хочет, чтобы Илья был здесь и смотрел на него с трибун. Это была хорошая игра. И «Вояджеры», и «Адмиралы» славились чистым хоккеем, так что матч не превратился в отчаянную драку с выбитыми зубами, как это иногда бывает в плей-офф. Просто хороший хоккей. И с первого же вбрасывания было ясно — это игра Скотта. Часть Шейна была рада, что Хантер не стал щадить его — точно так же, как никогда не щадил бы Розанов. Это же всем всё доказывало, разве нет? Все ехидные разговоры про отвлекающие факторы, про «неженок», «педиков» и «висящие запястья». Они могли доказать, что всё это чушь, даже если Шейн был единственным, кто это знал. Шейн играл хуже, чем раньше в этом плей-офф. Он был выжат. Он чувствовал слои синяков и растянутых мышц по всему телу — холст из мелких болей. Он устал. Он потерял больше веса, чем следовало, даже с учётом конца сезона, когда все в лиге выглядят чуть измождёнными — при том количестве калорий, которые они сжигали на льду. Он был не в пике формы. Он старался изо всех сил, но у Шейна не было команды, способной прикрыть его слабину. Он всё равно забил. Он всё равно дал болельщикам повод кричать. Шейн упёрся руками в колени, тяжело дыша так, что нижняя часть визора начала запотевать. Когда прозвучала финальная сирена, «Адмиралы» рванули по льду, а весь стадион взорвался рёвом. Перчатки летели в воздух, игроки валили друг друга в кучу у своих ворот, а остальные перелезали через борта, чтобы присоединиться к празднованию победы и Кубка Стэнли. Хейден затормозил рядом с Шейном и хлопнул его по плечу перчаткой. Они ничего не сказали. Это не стало неожиданностью. Но Шейн спокойно, про себя, чувствовал: он сделал всё, что мог. — Я, блядь, устал, — признался он Хейдену, выплёвывая капу. — Я реально охуенно устал. — Пошли, — сказал Хейден. Их молча увели со льда, по тоннелям, обратно в раздевалку. Шейн катился на волне усталости, почти как под кайфом. Его ведь, наверное, сегодня заставят выйти к прессе, да? Было странно, что до сих пор всё скидывали на Хейдена как ассистента капитана — но он был настолько пресный и безскандальный, насколько вообще возможно. Но сегодня… ждут ли они, что Холландер наконец заговорит? И что он скажет? В раздевалке работали телевизоры. Кто-то сел и мрачно уставился на экран, где «Адмиралы» праздновали победу. Другие ушли искать семьи. Шейн, чувствуя, будто кровь в венах превратилась в свинец, медленно раздевался, игнорируя дрожь в пальцах. — Чувак. Рука Хейдена сомкнулась на его предплечье железной хваткой, и Шейн дёрнулся. — Чувак. Рот у него был приоткрыт. Шейн проследил за его взглядом — на экран, всё ещё показывающий лёд, где «Адмиралы» праздновали Кубок Стэнли. Скотт Хантер вытаскивал кого-то к себе на лёд. Шейн уставился в телевизор. Он подумал, смотрит ли кто-нибудь на него сейчас — или все прикованы к трансляции. Если бы кто-то смотрел, он бы увидел, как по щеке Шейна скатилась слеза, прежде чем он резко вытер её и отвернулся. Я тоже этого хочу, — яростно подумал Шейн, чувствуя себя как никогда одиноким под эхом чужого ликования. Я тоже этого хочу.

***

Илья всё ещё был в квартире Шейна, когда тот вернулся домой. Он был здесь, когда Шейн с родителями улетал в Нью-Йорк на финальный матч сезона. Теперь родители Шейна уехали к себе, Светлана вернулась в Бостон, Хейден был с семьёй, а остальная команда — всё ещё молчаливая и кислая по отношению к Шейну — либо разъехалась по домам, либо разбрелась по Монреалю. А Илья… Илья никуда не уходил. Шейн обнял его и поцеловал. — Теперь я чувствую себя единственным геем-хоккеистом, который всё ещё в шкафу, — пожаловался Илья, едва их губы разомкнулись, обвивая Шейна руками за талию и утаскивая в квартиру. — Скотт Хантер получает свой великий момент раньше меня? Бред какой-то. Шейн вздохнул, но улыбался. Плечи расслабились. — Ну, думаю, люди бы поняли, если бы ты сказал, что вдохновился им и тоже решил выйти, — поддразнил он. Лицо Ильи перекосилось от отвращения. — Я? Я? Вдохновлён Хантером? Да ни за что, блядь. Шейн тихо ахнул, когда Илья вдруг сжал его талию, пальцы вдавились в мягкие мышцы. — Меня вдохновляешь ты, Шейн Холландер, не тупи. — Я вообще-то не делал каминг-аут. — Нет, — согласился Илья, — с тобой случилось кое-что хуже. Тебе пришлось быть куда, куда храбрее. Храбрее, чем Скотт Хантер. У Шейна дрогнуло сердце. Он опустил голову, хотя прятать улыбку от Ильи было бессмысленно. — Он только что поцеловал своего парня в прямом эфире, перед всем миром, — сказал Шейн, чувствуя, как его заливает румянец. — Это довольно смело, Илья. Даже ты можешь это признать. — Нет, я ничего признавать не буду, — упрямо сказал Илья, и Шейн никогда бы не стал возражать против этого. Ему нравилась эта упрямость. Он её любил. — Я… я люблю тебя, — сказал Шейн. — Спасибо, что ты здесь. Спасибо, что ждал. Илья медленно моргнул. — Тебе не обязательно отвечать, — поспешил добавить Шейн, смущённый, потому что смущался он перманентно, но при этом почему-то был не так напуган, как должен был бы быть. Потому что впервые он не думал, что Илья сейчас уйдёт. Шейн не верил, что вообще существует что-то, что он мог бы сказать и навсегда выставить Илью за дверь. — Мне просто нужно было, чтобы ты знал. И… чтобы ты это услышал, ладно? Только это. Огрубевшая ладонь Ильи обхватила его лицо. Большой палец скользнул по тонкой коже под глазами. Следующие слова он сказал по-русски. Шейн нахмурился. — Что? Илья фыркнул со смешком. — Давай, мистер «Самый высокий IQ», — поддразнил он. — Думай. Он ткнул пальцем себе в грудь. — Я. Потом развернул палец и ткнул Шейна между грудными мышцами (и Шейн, чувствуя себя идиотом, действительно посмотрел вниз). Илья рассмеялся на следующем слове: — Тебя. Он твёрдо постучал пальцем по грудине Шейна. — А теперь слушай внимательно, потому что это самое важное: люблю. Понял? Всё вместе. Я… тебя… люблю. — Я тебя люблю, — тихо повторил Шейн. Илья застонал. — Уф, я так и знал, я так и знал, что у тебя вообще не будет акцента, это нечестно... Шейн поцеловал его. — Я люблю тебя, — сказал он и снова, отчаянно желая, чтобы однажды эти слова стали привычными на языке, — я тебя люблю. Так, блядь, сильно. Я так, блядь, сильно тебя люблю. — Взаимно, — самодовольно сказал Илья. А потом схватил Шейна за бёдра и поднял его в воздух, легко неся их на кухню. — Ты слишком похудел, — надулся он. — Я хочу хоть немного напрягаться, реально вспотеть, когда трахаю тебя вот так — не делай это для меня таким простым. Шейн закатил глаза и снова его поцеловал. — Конец сезона, — сказал он. — Мы все худеем. — Да, но ты — слишком, — сказал Илья, осторожно усаживая его на столешницу. Шейн, оказавшись выше ростом, не смог удержаться от дурацкой улыбки. — И ты отвратительно набираешь массу, Холландер. Вся эта хрень с макро-чего-то там. Тебе нужен «Макдоналдс». — Никому не нужен «Макдоналдс», — сказал Шейн, обвивая его шею руками и запуская пальцы в кудри. — Я люблю тебя. — Ты это уже говорил, — сказал Илья, задирая его футболку, чтобы коснуться боков и живота. — Звучит приятно, так что давай. Повторяй. Я буду слушать. Шейн прижался к нему щекой. — Я знаю, что будет трудно. И я даже не знаю, где буду жить в следующем году — я вообще могу оказаться в Западной конференции. Но я хочу… я хочу, чтобы у нас получилось, Илья. Мне нужен ты. Я хочу тебя. Иногда ты — всё, чего я хочу. Всё, что я вообще способен хотеть, даже когда всё остальное… тьма. Я знаю, что это тяжело, и я знаю, что прошу тебя рискнуть куда большим, чем я, особенно теперь, когда меня уже аутнули, и любое внимание ко мне будет для тебя опасным и может помешать тебе вернуться в Россию... — Стоп, — сказал Илья, прерывая этот разгоняющийся поток слов. — Нет. Хватит. Тсс. Он слегка покачал их, отстранился ровно настолько, чтобы зажать подбородок Шейна между большим и указательным пальцами, удерживая его. — Шейн, — тихо сказал Илья. Шейн смотрел на него и молчал. — Это неправильно говорить так. Шейн уже кивал. — Россия — я люблю Россию, это мой дом, моя страна. Но у меня там очень мало всего, — он знал это. — И я знаю… я не могу отказаться от России ради тебя. Я, возможно, должен оставить Россию ради самого себя. — Конечно, — прошептал Шейн. — Я люблю мужчин, — сказал Илья. — Некоторых мужчин. Но я люблю трахать мужчин. Я делал это, я трахал русских мужчин. И я знаменитость, а это опасно, очень опасно. Он посмотрел куда-то мимо плеча Шейна, на стену. — Думаю, там будет только хуже, — признался он. — У меня есть… чувство. В России всё не улучшается, как иногда улучшается здесь или в Америке. Так что если мне придётся уехать, я уеду, чтобы быть в безопасности, быть счастливым и быть собой. Неправильно говорить, будто я мог бы жениться на женщине и быть счастливым. Будто я мог бы остаться в России навсегда и быть счастливым. Я не смог бы. Он выдохнул. — Ладно. Да. — Я знаю, что я предлагал Светлану, — сказал Илья, бросив на него взгляд и тут же отвернувшись. — Поэтому ты так говоришь. Ты думаешь, что мне было бы проще с кем-то другим. Но это неправда. Я должен быть прямолинеен. Я ничем не жертвую ради тебя. Я делаю это ради себя. Шейн положил руку ему на лицо, обхватив челюсть — так, как Илья обычно касался его. Он пожалел, что они не сидят на диване, чтобы он мог забраться к Илье на колени и держать его так же, как они держали друг друга в Тампе. — Я рад, — сказал он, — что ты достаточно храбр, чтобы сделать это. Потому что ты этого заслуживаешь. Ты заслуживаешь всего. Я люблю тебя. — Я тебя очень-очень люблю, — счастливо сказал Илья. — Мне всё равно, что у тебя всего два жалких Кубка Стэнли. Я на это закрою глаза. — Эй, засранец, это вдвое больше, чем у тебя! — Бла-бла-бла, я этого не слышу, — громко перебил Илья. — Ты, чертов засранец. И они говорят, что я плохой победитель? — Да, ты такой, — сказал Шейн, отталкивая его плечом, но не отпуская. — Ты… ты думал о том, чтобы поехать в мой коттедж? Я серьёзно, когда предлагал, — в постели, в тихий момент, несколько недель назад. Илья тогда не дал прямого ответа, но теперь, когда он здесь, у Шейна появилась надежда спросить снова. — Сейчас? — внезапно спросил Илья. — Мы едем сейчас? — Не знаю, — сказал Шейн. — Возможно, у меня есть командные дела в Монреале… — К черту команду, — сказал Илья. — Если Скотт Хантер может поцеловать своего парня по телевизору, то я хотя бы могу провести выходные у своего парня в его шикарном коттедже на озере. — Я могу быть готов через час, — сказал Шейн. — Полчаса. — Нет, час. — Двадцать минут. — Так торг не работает. Час. — Час с половиной. Я приму душ и… подрочу. — Хорошо, да, договорились. Девяносто минут, — рассмеялся Шейн. Он протянул руку, и Илья с широкой улыбкой сжал её, словно подписывая сделку. Они метались по квартире, и Шейну не понадобилось даже девяносто минут — и уж точно не шестьдесят — прежде чем он встретил Илью у двери с упакованным чемоданом и пустым холодильником. Он выключил свет. Они стояли в темноте в шаге друг от друга, улыбаясь. — Пошли, — сказал Илья, ведя его за собой в коридор, мчась по лестнице и вылетая наружу в летнюю тёплую, но не душную ночь. Они проскользнули через тёмный паркинг, не совсем одни, но незамеченными. Илья привёл его к самой неприметной машине (его попытка быть скрытным), и Шейн улыбнулся ему через крышу перед тем, как оба сели внутрь, складывая ноги в ограниченном пространстве. Илья почти сразу снова положил руку на консоль. — Я тебя люблю, — сказал он. — Всё будет хорошо. К чёрту Вояжёров и молодец, Скотт Хантер. — Пробуешь новые девизы? — спросил Шейн, чувствуя положение и биение своего сердца отчетливее, чем обычно. — Эх, — пожал плечами Илья. Он завёл двигатель, и машина заурчала. — Мне не нужен девиз. Мне нужен только ты. — Я тоже тебя люблю, — сказал Шейн. — Поехали, — сказал Илья, выписывая быстрый и грациозный вираж. — А когда приедем, я трахну тебя так же жестко, как ты старался вести свою команду долбаебов. Кубок не обещаю, но звезды ты увидишь. Они умчались, и смех Шейна был слышен сквозь закрытые окна.

***

После всего произошедшего коттедж все еще оставался безопасным для Шейна местом, где он мог сбросить груз со своих плеч хотя бы на время. Они выехали на следующий день после финала, зная, что это лишь вопрос времени — прежде чем Шейн узнает, что его собираются обменять. Это было открытой тайной в их мире, и причина была, мягко говоря, известна. Полное видео так и не просочилось. Интернет этого не знал, но Шейн прекрасно понимал. Видео было достаточно жалким, учитывая его слёзы, неспособность говорить под давлением и мягкое, но твёрдое расставание с Роуз. Но ради последних клочков собственного достоинства Шейна, видео не зафиксировало его бормотание про плохой секс, хотя многие догадались по комментариям Роуз о их несовместимости, и видео обрывалось до того, как Шейн успел признаться на камеру, что он пассив. (Хотя интернет не испытывал проблем с домыслами, и другие игроки лиги тоже, судя по их подколам.) Шейн понимал, что видео, вероятно, где-то существует. Юна наняла личного детектива, чтобы как кровавый пес проследить источник, но новостей пока не было. Шейн сомневался, что когда-либо будут. Если бы он должен был угадать — в тёмные вечера он много думал о возможностях — то, скорее всего, оригинальное видео снял фанат Роуз, возможно, кто-то, кто даже не узнавал Шейна. Предположительно, оно сначала распространялось среди друзей, а потом шире, пока не оказалось на сабреддите Роуз, где автор (теперь уже удалённый аккаунт) заявил, что не снимал видео и даже не узнал Шейна. Просто случайное видео, где Роуз Ландри вытягивает гей-исповедь у заплаканного неудачника, с которым встречалась. Шейн думал о том, кто снял один из важнейших поворотных моментов его жизни. Он сомневался, что когда-либо получит ответы или закроет все свои гештальты, и остальное видео либо появится, либо нет — но от него ничего не зависело. Он пытался не зацикливаться. Сосредоточился на коттедже и Илье. Обычно у него было бы больше дел, но некоторые бренды, с которыми он подписан, этим летом не заказывали съёмки, а другие — явно прайд-тематики, к которым он ещё не соглашался (опять же, Шейн пытался не думать об этом), так что он был полностью свободен. Две недели, а может, больше. Только он и Илья. Это было приятно. Даже с учётом всего происходящего, тяжести на плечах — приятно. — Ты слишком худой, нужно набирать массу, — сказал Илья, роясь в морозилке Шейна в поисках ужина. — Я стараюсь, — засмеялся Шейн. — Но я так устал от протеинового порошка. — Это наше проклятие, — сказал Илья, с фальшивым сочувствием. — У тебя три квартиры в красивых высотках Монреаля и приватный коттедж на озере с собственным катком, но бу-у-у, приходится пить протеиновый порошок, чтобы набрать массу. — Заткнись, — засмеялся Шейн. — Я знаю, что ты понимаешь, о чём я. Это много! — Да, понимаю, — сказал Илья, поднимаясь с подносом с замороженной лазаньей. — Будешь? — Ладно, закажем еду, — засмеялся Шейн. Илья радостно швырнул лазанью обратно в морозильник и захлопнул дверцу. — Да, такое я люблю, действуй, Холландер, — подмигнул он. — Я не придирчивый. — Я знаю, — с сожалением сказал Шейн, и Илья поймал его в поцелуе. На самом деле, это было легко. Иногда Шейн забывал, что остальной мир вообще существует. Между бассейном, спортзалом, озером и пустыми лесами вокруг было достаточно отвлечений. Шейн попросил родителей дать ему пару недель побыть одному; они, наверное, догадывались, что это связано с Ильёй, но он был бесконечно благодарен им за это. Так что остались только он и Илья, спящие вместе в каждой комнате коттеджа, тренирующиеся вместе в спортзале — не ради спорта, а просто ради удовольствия, плавающие в озере, катающиеся на каяках, отрабатывая прыжки, догоняя фильмы и сериалы, которые они пропустили за сезон, и... Быть… нормальными. — Я тебя люблю, — сказал Шейн, лежа на диване, одной рукой касаясь лица Ильи. — Я люблю быть с тобой. — Да, я такой любвеобильный, — мурлыкнул Илья, и Шейн фыркнул, но улыбался. Он улыбался больше за последние сорок восемь часов, чем за весь сезон. — Как ты себя чувствуешь? — тихо спросил Шейн. — Я знаю… я знаю, что в последнее время всё было про меня. Но… у тебя тоже был сумасшедший год, Илья. Как ты? Илья дождался паузы, словно придавая ответу значимость. — Иногда мне грустно, — сказал он. — Почему тебе грустно? — мягко спросил Шейн. — Папа? Брат? Племянница? — Все они, да, — пробормотал Илья. — Они делают меня… очень грустным. Думаю о том, какими мы все могли бы быть. Иногда мне легко представить, как всё могло быть проще. Но этого не было и нет. — Когда-нибудь, — сказал Шейн, — это может быть. — Да, — сказал Илья, но в голосе прозвучало что-то тяжелое. — Тебя ведь еще что-то беспокоит, так? — спросил Шейн. — Моя мама, — сказал Илья. Шейн коснулся уголка его глаза и почувствовал влагу на кончике пальца. Это был не первый разговор о маме Ильи, но каждый раз это ощущалось по-настоящему. Шейн гадал, сколько лет Илья не упоминал о ней, и был безмерно благодарен, что Илья доверился ему с историей Ирины. — Я часто думаю о ней. Думаю, она была бы рада видеть меня здесь, с таким человеком, как ты. С тем, кто делает меня счастливым. Быть счастливым заставляет меня думать о ней, и иногда… это снова делает меня грустным. Но это того стоит, всегда, конечно, — сказал он, сжимая талию Шейна. — Жаль, что я не встретил её, — пробормотал Шейн, думая о благотворительном проекте, который хотел начать, решив, что позже сможет обсудить свои идеи. — Жаль… надеюсь, что она каким-то образом знает, как сильно я стараюсь сделать тебя счастливым. — Ты делаешь это легко, — сказал Илья. — Так же легко, как всё остальное, мистер Идеальный. — Эй, не насмехайся, — сказал Шейн, подтолкнув его живот. — Я пытаюсь… не знаю, я пытаюсь быть меланхоличным. Быть грустным вместе с тобой, — сказал он, почти прося. Он хотел сидеть с Ильёй в их общей тревоге, грусти и горе, не умея всё решить, но и не быть одному. — Ладно, — сказал Илья. — Мы можем быть меланхоличными вместе. Мне это нравится. — Правда? — спросил Шейн, чтобы убедиться. — Так хорошо, — сказал Илья, быстро поцеловав Шейна. — Мне всегда не так грустно, когда я с тобой. И я рад, что не в России, хотя жаль, что я так себя ощущаю. — Он пожал плечами. — И я всё ещё беспокоюсь о тебе, но знаю, что это не то, что ты хочешь слышать. — Эй, — тихо сказал Шейн. — Я просто хочу, чтобы ты был честен. Всё. Спасибо за честность. Я знаю… — Это не наша сильная сторона, да? — спросил Илья. — Я стараюсь, — признался Шейн. — Я тоже, — сказал Илья. Шейн притянул его к себе, наслаждаясь ощущением его мозолистых рук на гладкой коже лица Ильи. — Я так рад, что ты здесь. Если бы всё это произошло, и тебя не было бы рядом, я не знаю, что бы я делал. Правда, Илья. Даже если бы тебя сейчас не было, я не знаю, чем бы занимался. Спасибо, что ты здесь. — Я люблю быть здесь. Я не знаю, кто, чёрт возьми, я был бы без тебя, — пробормотал Илья, убирая волосы за уши. — Ты очень честен, — тихо добавил он. — Я хочу, — пробормотал Шейн, — я хочу быть честным, я хочу быть уязвимым. Даже когда это сложно, когда это… когда это чертовски пугает, я хочу этого с тобой. — Здесь можно быть уязвимым, со мной, — прошептал Илья, произнося слово «уязвимым» с ударением. — Я знаю… я знаю, ты был… уязвим с Роуз, и это было не… это было не хорошо... Он замялся, зарычав так, как Шейн понял; это значило, что Илья раздражён, что не может выразить себя на английском. Шейн фыркнул, в тысячный раз желая знать русский. Придётся начинать учить. — Ты когда-нибудь смотрел это? — тихо спросил он. — Видео. Всё видео. Я знаю, ты говорил, что нет, но я подумал… может, ты пытался защитить мои чувства. Рука Ильи провела по его плечам, следуя за веснушками, задержалась на старом шраме. — Да, — сказал он. — Было отмечено в Instagram. Сначала я запутался. На мгновение не понял, когда видео снято. Я думал, что оно недавнее. — О, — сказал Шейн. — Но ты и я... — Я знаю, — сказал Илья, быстро поцеловав его. — Я понял. Потом мой желудок… я не знаю, как это по-английски объяснить. Он охладел. Как будто я съел слишком много снега и одновременно заработал себе боль в животе и голове. Шейн быстро кивнул. — Именно так я себя чувствовал, — признался он. — Дело не только в том, что я гей. Я имею в виду, что меня выдали. Я ненавижу, что это чертово видео существует. Ненавижу, что кто угодно может просто посмотреть этот момент. Для меня это значило так чертовски много, а для них — ничего. — Да, это худшее в мире, — мрачно сказал Илья. — Эти чертовы ублюдки... — Нет, — сказал Шейн. Его пальцы прошлись по лицу Ильи, от виска до подбородка. — Эй, нет. Я не хочу об этом говорить, ладно? Я просто хочу быть здесь. Я всегда любил это место, но люблю его ещё больше, когда я здесь с тобой. — Ты крадёшь мои слова, — сказал Илья. — Повторятор. — Мы можем делиться, — сказал Шейн, притягивая его к поцелую. Между последней игрой плей-офф и первым июля прошло две недели — именно тогда Шейн почти наверняка узнает, обменяют ли его «Вояджеры». Конечно, он уже знал, все знали. Ходили слухи о десятке команд, о множестве возможных обменов, некоторые из которых выглядели лучше, некоторые хуже, но «Вояджеры» дали понять максимально ясно, не очерняя его напрямую: Шейн Холландер им больше не нужен. Это было больно. Конечно, чертовски больно. Но Шейн знал об этом уже несколько месяцев, и когда голоса фанатов «Вояджеров» взревели в возмущении, боль чуть-чуть смягчилась. — Посмотрим, — сказал он Роуз, стоя на террасе рядом с бассейном. Илья плавал по кругу, будто игнорируя Шейна — он не хотел, чтобы тот вообще звонил Роуз. — Думаю, скорее всего, это будет Виннипег. Их звёздный центр раньше играл на правом крыле, и там ему было лучше, а если его обменяют в Монреаль, они смогут позволить себе меня. Не думаю, что меня обменяют из Восточного дивизиона, надеюсь, останусь в Атлантическом — но да, посмотрим. — Они идиоты, — сказала Роуз густым голосом. — Ты три года подряд выводил их в финал, и тебе только что исполнилось двадцать шесть! Они идиоты, что тебя меняют, Шейн. Она не извинилась. Шейн сказал ей больше не делать этого. Он позволил себе следить глазами за движениями Ильи в воде, за тем, как он сгибает руки и выталкивает ноги от стенки бассейна. Разговор был трудным, но визуальное сопровождение хоть немного радовало. — Дело не только… в том, что я гей, — сказал он. — Я имею в виду, это, конечно, часть причины. Но на уровне руководства, даже если бы моя игра была на высоте, было очевидно, что команда развалилась. Я больше не мог быть капитаном этих ребят. И это из-за того самого гей-факта, что чертовски неприятно, но руководство не могло его игнорировать. Легче заменить капитана, чем всю команду. — Надо бы избавиться от гомофобов, — воскликнула Роуз. — Это НХЛ, Роуз, — сказал он сухо. — Думаю, лигу устроило, что Скотт Хантер стал их новым «гордым талисманом» — его каминг-аут был милее моего. Если угадывать, я бы сказал, что его поцелуй ещё больше убедил их в правильности обмена меня. Если лига может показать принятие одного из нас, дать ему MVP и всё такое, то другой… ну, можно и изолировать, и это не делает их такими уж плохими. Он наблюдал, как руки Ильи рассекают воду, ноги выталкиваются от стенки. Он вряд ли признался бы, если бы думал, что Илья слышит его мысли. Он знал, что видеть Скотта Хантера по телевизору было для Ильи совсем другим опытом. Может, когда-нибудь он расскажет об этом Илье, но сейчас хотел, чтобы его парень удержал чувство того, что впервые его заметили и поняли. — Шейн. Я… я знаю, тебе, наверное, не нужно это слушать, но это будет преследовать меня всю жизнь. Я так, так… — Роуз, — перебил он. Илья подплыл к краю бассейна, оперся на локти, вытащив себя наполовину, вода стекала с него. Он наклонился и поцеловал Шейна в щиколотку. — Ты должна понять — ты, наверное, спасла мне жизнь той ночью. Илья взглянул на него. Шейн встретился с его глазами и улыбнулся. — Что? — тихо спросила Роуз. — Не в драматическом, ужасном смысле, — объяснил Шейн. — Просто… Думаю, ты недооцениваешь, как сильно — как сильно я ненавидел себя раньше. Я ненавидел себя, Роуз. Я… я не мог быть собой никогда, ни с кем, ни один, и всегда носил маску, и ненавидел маску так же сильно, как то, что было под ней. Мне нужен был кто-то, кто бы признал меня настоящего и сказал это без стеснения и отмазывания. И никто другой этого не делал, Роуз, никто, кроме тебя. Так что если бы ты ничего не сказала, я, наверное, провёл бы остаток жизни, ненавидя себя. И всё это, это было, очевидно, чертовски ужасно, но было бы ещё хуже. — О, боже, Шейн. — Я просто люблю тебя, — сказал Шейн. — За это. За то, что сделала это для меня, и тебе нужно понять, как это важно, прежде чем думать о чем-либо ещё. — Я тоже тебя люблю. Она снова плакала. Шейн надеялся и верил в будущее, где они смогут быть проще друг с другом. Сейчас между ними, возможно, было слишком много для обычной дружбы на расстоянии, но он верил, что они снова найдут друг друга через несколько месяцев или год. Он действительно верил. И это чувство надежды было для него непривычным. — Надеюсь, тебя обменяют в команду, которая по-настоящему ценит тебя, — сказала она. — Да… да, знаешь что? Было бы неплохо. Илья обхватил рукой его щиколотку. Несмотря на воду, его ладонь была тёплой. — Повесь трубку, — сказал он. — Пока, Роуз. Поговорим завтра. — Пока. Удачи. Я буду здесь, если что. Шейн бросил телефон на шезлонг и сел на край бассейна, окуная голени в воду. Илья положил голову ему на внутреннюю часть бедра, его пухлые губы и идеально очерченный профиль Купидона касались ткани плавок Шейна. — Всё в порядке? Шейн глубоко вдохнул и задержал дыхание на мгновение. Он запрокинул голову, чтобы почувствовать солнце. Был поздний полдень, но в Канаде летом дни длинные и яркие. — Да, наверное, — сказал он. — Думаю, да. Я над этим работаю. Илья чуть больше высунулся из воды, оперев локти по обе стороны от бедер Шейна. — Теперь будет только лучше. Шейн моргнул и улыбнулся ему. — Слащаво, — заметил он. — Только для тебя, — сказал Илья, прижав палец к губам. — Никому не рассказывай. — Всё равно никто бы не поверил, — сказал Шейн, дёрнув его за руку. — Выходи из бассейна, давай. Они оказались бок о бок на двух шезлонгах, загорая в последних лучах дня. — Я хочу быть в порядке, — признался Шейн, глядя в небо. — Кажется, я должен быть в порядке. Я явно показал всем, что всё ещё могу играть в этой лиге. И теперь я даже не единственный открытый игрок, но… не знаю. — Невозможно стать таким за ночь, — сказал Илья, — но единственный способ — не заботиться о мнении других. Другие — идиоты. Они всегда будут озабочены неправильными вещами. — Некоторые, да, — сказал Шейн. Прошлой ночью он наткнулся на видео, где кто-то сжигал коллекцию его свитеров. Илья протянул руку через несколько дюймов между их руками и взял его. — Некоторые люди идиоты, — сказал он. — Но не все. И он был прав, потому что Шейн тоже видел видео с детьми с радужной раскраской на лицах, ликующими на трибунах Bell Centre, и фанатов с плакатами вроде #StandWithHollander и «Love the Game! Love the Player!». Он наконец одобрил своё первое официальное заявление после утечки. Он не писал его сам, но прошло несколько недель, прежде чем он смог выбрать из вариантов, подготовленных его мамой и командой. Мама собиралась опубликовать его в Instagram через два дня, надеясь, что к тому времени будет известно, где Шейн окажется в следующем сезоне, хотя они готовились к любому исходу. Суть была краткой и ясной: подтвердить, что видео реально, осудить его существование и окончательно заявить, что Шейн Холландер, (бывший) капитан «Монреаль Вояджер», второй номер драфта 2009 года и двукратный обладатель Кубка Стэнли, гей. Было больно это читать. Шейну не нравилось, что достижения аккуратно перечислены рядом с его сексуальностью, как будто нужны для оправдания. Но так было. Так будет всегда. Даже Скотт Хантер, который сделал свой выбор добровольно и понимая последствия, дождался победы в Кубке Стэнли, прежде чем привёл своего парня на лёд. Таковы были дела. Они могли быть лучшими игроками в лиге — и были ими — а людям всё равно важнее, с кем они спят. — Эй, — пробормотал Илья, но его перебил знакомый, слегка противный звук телефона Шейна. Оба посмотрели на экран и одновременно узнали имя. Агент Шейна. Шейн взглянул на Илью. Илья кивнул. Они оба знали, что этот момент наступит. — Хочешь, чтобы я остался или ушёл? — просто спросил он. Шейну оставалось принять решение до того, как прозвонит звонок, но это было удивительно легко. — Останься, — сказал он и ответил. Шейн в основном слушал. Его агент справился с ситуацией спокойно, что Шейн ценил с самого начала — всегда заступался за него без криков и драм. Они уже обсуждали вероятность обмена и слухи о командах. Это была просто формальность, новая формальность и новый адрес. Шейн моргнул. Илья сжал его руку. Где-то у причала завыла гагара. На другом конце озера ответила вторая. Шейн успел заметить, как гагара поднялась в воздух, летя искать пару. Он сжал руку Ильи снова, так крепко, что хорошо, что сейчас не сезон — он почти сломал бы пальцы. — Что? — спросил он агента, ошарашенный. — Правда? Илья внимательно смотрел на бок Шейна, держал его так же крепко. — Нет, нет, я… это… всё в порядке. В порядке. Да, я понимаю. Я свяжусь с… ладно, подходит. Спасибо. Нет, серьёзно, спасибо. Звонок закончился. Шейн снова оказался перед чёрным экраном, видя лишь своё отражение на его поверхности. — Что? — спросил Илья через мгновение. — Боже, Шейн, я должен быть терпеливым насчёт этого? Прямо сейчас? Я не хочу блять терпеть, скажи мне! — Бостон, — сказал Шейн, наблюдая, как губы повторяют слова в отражении. — Трёхсторонний обмен. Грегорс и Уимблдон идут в Питтсбург, Бриджнорт и Эбботт — в Монреаль, а я… в Бостон. Он отвёл взгляд от отражения и встретился глазами с Ильей, видя в них свет заката. — Я еду в Бостон, — повторил он. Голос Ильи срывался. Язык скрипел на "р" — он спросил: — Правда? Шейн уронил телефон, впервые в жизни абсолютно не заботясь о трещинах и царапинах — на самом деле, чёрт с ним, пусть ломается — и схватил Илью за лицо. — Бостон, — повторил он. — Правда. Илья поцеловал его так сильно, что Шейн свалился с кресла, и они оба упали на землю. — Бостон, — сказал Илья прямо в рот, слова смешались, язык был слишком занят. — Бостон, чертов Бостон? Чертовы Медведи? — Чертовы Медведи, — задыхаясь, проговорил Шейн, хватаясь за волосы. — Чертовы Медведи! — закричал Илья, поднимаясь, глаза сверкали безумием. — Моя чертова команда! Ты играешь в Бостоне, на «Медведях», за мою чертову команду? — Наша команда, — сказал Шейн, и Илья снова набросился и поцеловал его так, что Шейн врезался головой в кирпичный патио. — Ай, ай, ай.. — Извини, извини, — сразу сказал Илья, поднимая его. — Извини, чёрт, извини. Чертовы Медведи? Шейн был уверен, что его улыбка ослепительна, с оттенком истерики, но радостна, безумна и совершенно разрушительна. — Медведи. — Холландер и Розанов в стартовой пятёрке, чертово большинство, Холландер и Розанов — мы сука выиграем Кубок Стэнли! — закричал Илья так, что его голос эхом разнесся по озеру и обратно, а Шейн смеялся не меньше. — Чёрт возьми, мы выигрываем Кубок Стэнли! К черту Скотта Хантера и его парня, мы самая мощная парочка! Он вскочил на ноги и потянул Шейна за запястья, крутя его в воздухе. — Илья, мы в бассейн упадём! — захохотал Шейн, протестуя. — Мы выиграем Кубок! — кричал Илья. — Победители, детка! Какие идиоты! Кто, чёрт возьми, поставил нас в одну команду, что за черт?! — Я знаю, я знаю, — смеялся Шейн, не в силах делать что-либо, кроме как смеяться. — Одна блять команда, — сказал Илья, замедляясь, ошеломление сменялось благоговением в голосе. — Холландер, одна блять команда. — Я знаю, — сказал Шейн, заставляя его перестать крутить его, чтобы поцеловать снова. Илья воспользовался моментом, поднял его в воздух, Шейн легко подпрыгнул, предугадав движение, и обхватил ногами талию Ильи. — Я буду видеть тебя каждый день, — сказал Илья, глаза широко раскрыты. — Можешь спать в моей кровати каждую ночь. — Ну, — сказал Шейн осторожно. — Это, эээ, будет сложнее, чем кажется. — К черту сложности, — заявил Илья. — Ты, Шейн Холландер, скучный. Это только делает тебя ещё скучнее. — Эй! Я не… — Да, скучный, и я чертовски люблю тебя, — сказал Илья, удерживая вес Шейна одной рукой, второй за шею притянул к себе для ещё одного поцелуя. — Одна команда. Один город, — дышал он. — Мы… всё же должны держать это в секрете, — сказал Шейн. — Пока хотя бы. Я всё ещё… это всё ещё плохо для меня, Илья. Тебе не стоит… я знаю, твой выбор, но лучше подожди немного. — Немного, год, десять лет, — сказал Илья. — Кого это, черт возьми, волнует? Товарищи по команде, Шейн, чертовы товарищи. Как будто Матч всех звезд каждый день. Я буду играть с тобой. — Да, — сказал Шейн, глупая улыбка расплылась по лицу. Он постучал по плечу Ильи и стал извиваться, пока тот не опустил его, их пальцы коснулись друг друга, они прижались близко. — Эээ, но, честно. Это… это будет слишком, ты понимаешь, да, Илья? — Да, — сказал Илья. Одна его рука переплелась с рукой Шейна, другая всё ещё держала за шею, изгибаясь под челюстью. — Да, я знаю. Для тебя это большее дело, но да, и для нас тоже. — И как… — Шейн пытался отдышаться. — Как мы будем это делать? Нам нужен, типа, план. — Я знаю, что ты любишь свои планы, — сказал Илья, улыбаясь так широко, что Шейн только мог смотреть и моргать. Он боялся, что от солнца появятся пятна в глазах, так было широко. — Ладно, план, игровой план. Шаг первый: мы больше не враги, даже не соперники. Наверняка тренер вызовет нас обоих до предсезонки, и мы скажем, что никогда не были врагами, да? Просто молоды и соревновательны, как сказать…? — Нас столкнули друг с другом, — сказал Шейн, подхватывая мысль. — Это была медийная спин-история НХЛ. Мы соперники по игре, начали в одно время, но личной неприязни никогда не было. — Да, — согласился Илья. — Мы всем это скажем, может, пресс-конференцию дадим, только ты и я — как в старые времена. — Он улыбнулся, Шейн понял, что Илья вспомнил конференцию, где они играли ногами под столом, общаясь без слов лучше, чем могли говорить тогда. — Скажем, мы уважаем друг друга, хорошо ладим вне льда, но, конечно, никогда не идём на уступки в игре. Поэтому мы всегда играли усерднее: потому что каждый знал, что другой лучше. — Лучшие, — пробормотал Шейн. — Ну, — наклонил голову Илья, — вторые лучшие. — Сволочь. — Шаг второй, — сказал Илья. — Ты станешь настоящим Медведем. Мы сделаем тебя злым и страшным, проведём через курс новичка, да? Моя команда, они лучше, чем твоя. — Его лицо немного потемнело. — Я очень, очень ясно дал понять, когда новости вышли, и я вернулся — сказал, что не буду этого блять терпеть в своей чертовой раздевалке, в своей арене. Я сказал, что готов выбивать зубы. Но ничего страшного не случилось, ни у кого не было проблем, и теперь тоже не будет. — Ну, — сказал Шейн, голос немного дрожал, — есть разница между игрой против гея и совместным душем с ним… — Нет, — перебил Илья. — Никакой блять разницы. Они знают это, и я капитан, и я дам им понять это. — Ладно, — сказал Шейн, потому что с такой убеждённостью в голосе он сам начал верить Илье. — Да, хорошо. Шаг третий: ты учишься играть левого крайнего… — Нахуй иди! Я бы мог тебя центровать! — А потом мы станем величайшей блять парой, которую когда-либо видела лига. Шаг четвёртый: выиграть Кубок Стэнли, это самый лёгкий шаг в списке. Шаг пятый... — Думаю, ты что-то пропускаешь... — Наши контракты заканчиваются после следующего сезона, — сказал Илья, крепко сжимая руку Шейна. — Мы станем свободными агентами, вместе. Свободными, по-настоящему свободными. Мы свободны вместе, и вместе решаем, где хотим быть. Если тебе нравится Бостон, отлично, остаёмся в Бостоне. Может, потом подпишем короткие контракты в Бостоне, они разрешат, потому что они не ебаные идиоты, как Монреаль, который просто отпустил тебя. Если хочешь быть ближе к дому — окей, найдём канадскую команду, которая будет тащиться от наших чемпионских задниц. Но мы будем свободны, вместе, ебаные победители — можем идти куда хотим. — Свободны, — повторил Шейн, и слёзы потекли по щекам. — Куда захотим. — Шаг шестой, — сказал Илья, прерываясь, чтобы стереть слёзы с лица Шейна, по его веснушкам, — мы скажем миру, что эти сука победители — на самом деле победители, понимаешь? Шейн моргнул. — Что? — Может, это будет через долгое время, — спокойно сказал Илья. — Может, через много лет. Но в конце концов, да, есть шаг шестой: я скажу миру, как сильно я тебя люблю. Мы женимся, я получу канадское гражданство, и, может, я сделаю предложение на причале среди миллиона свечей... — Это угроза пожарной безопасности. — А потом окуну тебя в бассейн или озеро, что подойдёт, если загоришься. — Илья закатил глаза, а Шейн был пойман между плачем и смехом. — Кого это волнует? Потом я сделаю тебя беременным, и у нас будет целая команда маленьких хоккейных гениев, которые захватят лигу. — Это шаг седьмой? — Хмм, девятый или десятый, — поправил Илья. — Я должен выиграть с тобой хотя бы ещё два Кубка после первого, да? — Да, — сказал Шейн. — Я этого хочу. Я хочу всё. — Я отдаю всё тебе, — сказал Илья. — Шаг за шагом, пока это не станет величайшей блять историей всех времён. Мы получим всё: в Бостоне, в Канаде, в ебаной Оттаве, мне всё равно, потому что куда бы мы ни пошли, мы сделаем это, Холландер. Мы сделаем. Вот что мы делаем. — Я люблю тебя, — плакал Шейн. — Я люблю тебя. Я блять так люблю тебя, люблю тебя... Илья втянул его в очередной поцелуй. — Однажды, — сказал он, прижавшись к губам Шейна, — то, как Скотт Хантер мило поцеловал своего парня будет выглядеть как деловое рукопожатие. Так сильно я тебя поцелую, главное обойтись без гипоксии. — Вау... Гипоксия... — Мечтательно произнес Шейн, рассматривая до одури счастливое лицо Ильи. — И это произойдёт в твоё время, — настаивал Шейн, толкаясь. — Когда ты будешь готов. Когда мы будем готовы. Мы должны быть осторожны до того момента, Илья. — Я могу быть осторожен. Я могу быть осторожен, когда знаю, что то, что у меня есть, такое чертовски драгоценное. Шейн поцеловал его щёку, угол челюсти, мочку уха, отчаянно, спеша коснуться каждого дюйма. — Обстоятельства могут меняться, — сказал Шейн между поцелуями в кожу, тёплую от солнца, небо розово-фиолетовое, превращая воду озера в густой индиго. — Нам придётся быть гибкими... Илья вытащил Шейна на кресло, рама заскрипела под их совместным весом. — Я могу быть гибким, — проворчал Илья. — Шейн. Одна команда. Один город. — Может, не навсегда, — признал Шейн, потому что последние месяцы научили его одному: он не знает, что ждёт их впереди. Но, несмотря на это, впервые в жизни он видел путь вперёд. Он не знал, чем он закончится, но знал, что путь есть. Он понимал, что рулит, и что он контролирует ситуацию, и что Илья на пассажирском месте, смеётся, волосы развеваются на ветру, всегда готов схватить руль и держать его, если Шейн нуждается в паузе. — Но пока — да. Одна команда. Один город. — Это вселенная делает нам одолжение после тех дерьмовых карт, что нам раздали, — настаивал Илья. — Я собираюсь извлечь из этого максимум, Шейн Холландер. Я так люблю тебя. — Я тоже люблю тебя, — сказал Шейн. — Я буду держаться за тебя, Илья, понял? Я не отпущу, даже не надейся. — Я тоже, — сказал Илья, и они оставались в объятиях друг друга до тех пор, пока солнце медленно окрашивало небо в красное зарево заката.