Отречение

Когда Грэйс касается руки Северины, ей кажется, что она трогает саму зиму. Не ту, что злая и колючая, а ту, что величественно застыла в хрустале фьордов. Кожа у Северины бледная, почти прозрачная, словно выточенная из норвежского льда, и под ней едва заметно пульсируют голубые нити вен. Грэйс Старридж совсем другая. В ней — пыль библиотек Академии, запах чернил и солнечное тепло. Она «простая» слишком по сравнению с той, кто сидит напротив. Грэйс — это земная твердь, это корни, это сама Октавия. Они прячутся в старом крыле поместья, где Грэйс обычно проводит лето. За окном стрекочут цикады — звук, который Северина, выросшая под шум северных ветров, находит странно убаюкивающим. — Тебе не холодно? — шепотом спрашивает Грэйс, хотя ночь душная, липкая. Северина отрицательно качает головой. Её светлые волосы рассыпаны по подушке, как лунное серебро. Она смотрит на Грэйс так, как смотрят на единственную свечу в огромном темном зале. Грэйс проводит пальцем по линии челюсти принцессы, очерчивает скулу. Ей до сих пор не верится, что эта девушка — та самая «норвежская гостья», о которой шепчутся в кулуарах. Северина, которая должна стоять рядом с Лукианом Модестом. Здесь, в полумраке, она просто Леа. Второе имя, которое Лукиан считает «милым», для Грэйс звучит как что-то очень личное. Северина тянется первой. Её поцелуи не такие, как ожидала бы Грэйс от ледяной принцессы. Они не прохладные. Они обжигающие, отчаянные, словно Северина пытается вдохнуть в себя всё тепло Грэйс, забрать его с собой, сохранить про запас перед тем, как двери золотой клетки захлопнутся. Грэйс знает: это побег. Пусть не тот, где они садятся на корабль и уплывают на край света, но побег. Северина сбежала из дворца, сбежала от вежливых улыбок Лукиана, от строгих писем из Осло, чтобы просто быть. Когда Грэйс сжимает плечи Северины, она чувствует, как под тонкой кожей напрягаются мышцы. Принцесса выглядит хрупкой, как фарфоровая кукла, но Грэйс знает правду. Она видела, как в глазах Северины загорается сталь; знает, что эта девушка способна отречься от престола не моргнув глазом. — Они говорят, ты останешься, — шепчет Грэйс в изгиб её шеи. — Говорят, выйдешь за Лукиана. Станешь нашей императрицей. Тело Северины на мгновение каменеет. Она отстраняется, и в её глазах бушует та самая норвежская вьюга. — Я останусь, — твердо говорит она. — Но не ради короны. И не ради Лукиана, как бы добр он ни был. Она берет ладони Грэйс в свои — маленькие, прохладные ладони в теплых руках октавианки. — Я отказываюсь от Норвегии. Родня в ярости, они грозятся отлучить меня от двора, — в голосе Северины звучит злое веселье. — Пусть. Моя душа здесь. «Моя душа здесь». Грэйс смотрит на неё и понимает то, что будет скрыто от историков. Народ Октавии полюбит Северину за эти слова. Они будут думать, что принцесса полюбила их земли, их культуру, их императора. Они будут воспевать её преданность новой родине. Но сейчас, в этой душной комнате, Грэйс видит истину. Октавия для Северины — это не имперский дворец. Октавия — это Грэйс. Это её теплые руки, её растрепанные светлые волосы, её смех. Северина влюбилась в страну, потому что эта страна породила Грэйс. — Ты сумасшедшая. Северина целует ее снова — требовательно, глубоко. В этом поцелуе — горечь будущего. Грэйс знает, что однажды ей придется стоять в толпе и смотреть, как Северина идет к алтарю с Лукианом. Она знает, что выйдет замуж за Уильяма, что их жизни пойдут параллельными прямыми, которые могут пересекаться лишь в тех самых литературных салонах, которые Северина так старательно создает. Салоны. Грэйс улыбается в поцелуй. Северина создает мир, где они смогут быть рядом, прикрываясь любовью к искусству, где императрица и чистокровная леди смогут сидеть плечом к плечу, и никто не посмеет их осудить. Северина — необходимая, как воздух. Острая, ранящая, прекрасная. Когда Грэйс проводит ладонью по её спине, чувствуя каждый позвонок, она думает, что Северине стоило бы родиться не принцессой, а птицей. Но птиц можно запереть в клетку. А Северина сама выбрала свою клетку, только чтобы ключ от неё остался в кармане у Грэйс. — Пообещай мне, — шепчет Северина, когда рассвет начинает окрашивать небо над Ромусом в бледно-розовый. — Пообещай, что будешь приходить. — Конечно. Она смотрит на будущую императрицу, на женщину, которая войдет в историю как верная жена императора, и видит только испуганную девочку, которая сбежала из холодного Осло, чтобы согреться. Северина улыбается — редко, искренне, только для неё. И в этой улыбке Грэйс видит свою погибель и своё величайшее счастье.