Отражение

      Шепотом навязанных мыслей блуждают по Заполярному Дворцу истории.       Нелюдимая Коломбина, мягкосердечная богиня без имени, способная лишь бесславно погибнуть под приказом Ее Величества, замечает сразу: Сандроне не смотрится в зеркала.       Там шарниры, шестеренки, целостный механизм и ключик — что свойственно заводным куклам и неорганическим формам жизни. Идеальная автоматия крутится, квадратится и треугольнится, переключается и мерцает, пока у нее есть смысл.       Говорят, леди Сандроне — гениальное изобретение.       Говорят, леди Сандроне — высшее исследование.       Проходя мимо зеркал, Сандроне не ловит свое отражение: оно лжет, фальшивит, ровно настолько, чтобы показать главную слабость. Там искусственное тело, имитация человеческого организма, изящество в прическе и рюшах, в вылепленной красоте, запечатленной руками создателя, его плоть и кровь сострадательных желаний и заполняющего его мысли горя но Коломбине об этом знать не нужно.       — Почему ты не смотришь? Ты ведь такая красивая.       Сердце Сандроне сдавливает ненависть к отражению. Все от того, что вся жизнь ее — часть проекта.       — А почему ты просишь меня делать то, чего я не хочу, а, Коломбина? — взрывается она тут же, стоит притронуться, рычит, шипит, оборачиваясь в дверях возмущенно. Фокус оптики останавливается на собеседнице, берет ее крупным планом, отдаляется обратно. — И откуда тебе знать о моей внешности?       — Мне не нужны глаза, чтобы видеть. Мне ничего не нужно, чтобы сказать, что ты очень красивая.       Коломбина в ответ улыбается (раздражает неимоверно). Улыбается, лишенная кровожадности и жестокости, словно знает что-то, чего не знает она, словно знает всю ее подноготную, словно принимает бесполезные и секундные капризы.       — Ой как лестно, — Сандроне закатывает глаза в ответ, говоря честно, хочется отправить ее на все четыре стороны, велев никогда больше не соваться на порог — так, как не сделали все остальные, среди которых было куда больше тех, кого ненавидели в лицо и на каждом чаепитии. — В следующий раз придумай оправдание получше.       Коломбина притворяется, что не слышит. Стоит так близко, что можно коснуться кончиками пальцев темных волос, рассмотреть каждую ресницу и подавиться едкой печалью. Они едва знакомы, так когда и почему она успела сыпануть столько соли на шрамы?       Боги ведь не смогут понять — боги априори не могут воспринимать, как люди. Не могут, не способны, и это то ли ломает, то ли, напротив, собирает по частям. Дамселетт – развод сумрака, покрытый пресловутый белизной мантии. Позади Дамселетт зеркало, разваливается, кажется, весь дворец, сыплются обломки, разбиваются с грохотом в дюймах от ее головы, но Коломбина не шевелит и пальцем, не заходится в кашле, в крике, крылья не расправляет. На чужом лице безгрешный идеал, такой совершенный-чистый, какой увековечивают в камне, выставляют на обозрение в музеях и галереях, и лицо это могло бы принадлежать кому-то, явившемуся прямиком с небес — кому-то, кто заберет твою душу, прочтет ее и поймет, сольется с тобой в одно целое, утопит в себе; лицо это той, кто смог бы вопреки всему благословить.       Жаль только, отражения в зеркале не пугается. Не оттого ли, что в демоническую Семерку не входит?       Отражение ее, быть может, такое же чистое и не искривление, Сандроне почти чувствует от этой мысли, треплет подол собственного платья, и становится невыносимо, по ненастоящей материи бегут мурашки, и дрожат руки от желания разбить каждое зеркало. И она делает это позже, хлопая дверью перед чужим лицом, спотыкаясь, сыпля проклятиями, запирается на все замки, разбивает каждую отражающую поверхность в своей мастерской, рассыпает осколки и звон ровно до того момента, пока Пулония не включится на зарядной станции.       Она рушится на колени, прижимает ладонь к груди, точно к сердцу, оно функционирует и стучит набатом, как свойственно людям останавливается. Только, чтобы не увидел он. Слышали? Леди Сандроне оберегает своего спутника. Слышали? Ее страж реагирует слишком бурно, будто бы действительно все понимает.       Ее создание, ее драгоценное детище, сломлено, совершенно разными способами перенастроено, слишком непохожий на себя прежнего. Сандроне вспоминает, как лил дождь за окном и как расплачивался Он за самонадеянность своей болезнью и как путаются на мокрой земле не-ее светлые волосы.       Сандроне больно — Мари в последние минуты была чувствительна к боли, — но она старается держать лицо, когда смотрит на себя из каждого отражающего фрагмента, оставленного-брошенного на холодном мраморе пола. В антураже мастерской краски приглушенные, свет тусклый, и чужие глаза заметно темнеют – результат наблюдения не удовлетворяет. Испуганная, она застывает, дыша едва, и снова чувствует себя ею – идет трещинами все ее естество, обнаженное помыслами, амбициями и гноящимися ранами, корни распустившими по стыкам разбитого зеркала обидами, разобщенными единой идеей.       Внешность узнаваема, идентична девушке из воспоминаний, как на близнеца смотреть, как на точную копию, которой она когда-то была, в теле которой когда-то жила — тогда она еще могла улыбаться, выражать эмоции без скрипа зубов, но погрузилась в бездну. Бездна ее кровава, без кодированных действий и надобности следовать протоколам: не сравнить копию с оригиналом, как фальшивку ‒ с подлинником. Мари – безликий винт. Озлобленная, страшная, потерявшая веру маленькая Мари, которая должна была остаться собой и сохранить дарованное имя, перестала принадлежать «роду людскому», когда обрела новое. Имя, дарованное Им, титул, дарованный Снежной Царицей. Внешность узнаваема, практически как с фотографии из твоего дома, братец, практически как процесс формирования м-а-р-и-о-н-е-т-к-и. Сандроне задумывается о том, что, быть может, сомнения преследуют всех пылких деятелей науки. Думает, теперь пришел ее черед. Для изобретателя – вечный камень преткновения всей тяги к понятному, способному быть выраженном в терминах и уравнениях.       На основе живого получается неживое и неидеальное, — но функционирующее, как живое. До какой-то степени.       Осколками усыпан весь пол, и ни один не смог поцарапать до крови.       Кровь у меков, как известно, черного цвета.       Не пристало содержимому обладать знакомой теплотой оттенка.       Говорят, леди Сандроне – кукла. Леди Сандроне соткана из ненависти и злобы, потому что отчего-то дефектна.       Говорят, собрал Он все горячие искры, все знания, запретные и постигнутые, сплел из них ленты жизни сестрице по памяти.       Пальцы касаются лица, проводят по щеке, очерчивают скулу и, находя волю, ниже опускаются. Мягкая, горячая кожа, тик-так-тик-так, пульс в шее тикает, и это неестественно. Пальцы тянулся дальше, останавливаются на хрупком фарфоре, спрятанном в полутьме на ближайшей полке — к чашкам она притронуться не смеет. Слишком много моры было потрачено, потому что уважение и память по старой родине ценнее всего, потому что нельзя позволять ничему и никому свернуть с предначертанного пути и неумелыми, невежественными руками испортить ее бионические творения, потому что все остальное — производственный хлам, декоративный мусор и части роботов, до которых никому дела нет, как нет дела до леди Сандроне.       – Ненавижу, – шипит она уязвленно, скалится с укором лазурному мареву собственных – такие же, как будто, – глаз, складывая в памяти мозаику образов. Отражение повторяет за ней – Мари пред ней совершенно собой не является. Отражение хмурится едва – глядит в зеркало с опаской. – Ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, нанавижу.       Щелкает безошибочно узнаваемо ключ. Ритм оборотов срывается, разгоняется до бешеной скорости, срывается и Сандроне: ее сводит судорогой, как при лихорадке, мигают болезненно-желтым-красным-синим аварийные индикаторы, и Марионетка все думает, думает, думает, как объяснить все, пока собственная тень становится слишком большой, но никак не может просчитать собственные действия, когда встает медленно, почти механически наклоняя голову вбок. Перед ней – разбитые чашки, зеркала, стекла, поцарапанный поднос; трещины настоящие, как росчерки ран, настоящие, как и она – воздух накаляется, вибрирует, в нем предвестие молний и угроза высоковольтного напряжения, а лучше бы метана: чиркни − взорвется.       Сандроне больно, и «Мари» больше не ее имя.

***

      Легкие едва не рвутся лоскутами — не могут в месиве деталей и органов. Легкие едва не рвутся лоскутами — и все же ей удается сделать вдох. Среди сплетенных льдом пейзажей Сандроне видит заснеженные просторы, растянувшиеся от края до края ее зрения.       И лунную богиню.       И то, как на ветру раскачиваются крылья ее диковинной заколки.       Слухи как обоюдоострый меч – о ней говорили также много. Говорили, будто она – чудовище в облике уязвимой девы, и глаза ее – Бездна, выжженная детьми Морозной Луны; сплетничали, называли ее мастером обмана, бесценным союзником и одним из худших соперников, какие могут встретиться в Тейвате; шептались, что для Царицы сделала она что-то, но силу свою исчерпала, и прочее, прочее рассказывали, нелепое, правильное или далекое от истины.       – Коснешься ее – и рябью пойдет, и заострятся зубы почуявшими опасность клыками, и ангельский лик сменится, и тебя утянут в тени, которых не разогнал бы даже не заглядывающий в геенну огненную свет Светоносца, и там от твоей души останется лишь последний крик.       – Она – жертва своего народа, безутешная мученица, сокрывшая пути к спасению бесконечной ночи, ведомая неуемной жаждой мести и воплощением смерти в себе.       Слухи, шелуха и зерна, слухи, научные подробности в легенды, слухи, замочная скважина и компетентность, слухи, тени, сказания и мертвая пустошь, слухи, куклы и боги, и когда они разносятся все громче и громче, Сандроне непременно становится смешно.       Ах, кто внушил вам вздор этот несусветный? Невозможный фарс и святотатственная ересь, к тому же глупость; звучит как миф, как неинтересные страшные истории или как фатальный страх перед Фатуи. Если вам не о чем порассуждать на досуге, так порассуждайте о том, как быстро вы лишитесь должностей или жизни, оставшись моими куклами, сделанными, как о них говорите, против воли или обратившись статуями изо льда у трона Ее Величества.       Говорят, велика и непреодолима разница положений Фатуи и планов их Царицы. Что правда – не зря они собрались в Нод-Крае.       Говорят, цветы в обители Куутар небесной красоты. Только бы там побывавший себя не обманывал – среди цветов невозможно сыскать что-то, кроме холода.       Говорят, в темноте серебро не может сиять. Здесь — огни большого чужого города: ни горе-Тарталье, ни Пьеро ее не найти.       «Эй, эй, говорят, тебя уронили с Луны. Поэтому ты не чувствуешь, не видишь, не пребываешь среди людей?».       — Здесь заварена столетняя пыль, — Дамселетт щебечет неловко, кажется немного ветреной, беспечно чашку в хрупких пальцах сжимая; они на чаепитии, друг напротив друга, и преломляются лучи солнца сквозь тонкие оконные стекла. — Разве… ты не должна пить масло или, может, что-то более подходящее для тебя?       Сандроне вздыхает и выдыхает, пытаясь сдержать собственные эмоции. Коломбина то ли непроходимо тупа, то ли гениальна в своем упрямстве, хочет ли поговорить или помочь – не важно. Нелюдимая Коломбина все так же нетактична, впрочем, с неразумной бедняжкой смириться можно: такое поведение — исход столетий.       — Как будто я не совершенное творение? Не смеши, — хмыкает Сандроне с горькой насмешкой в голосе — не над кем-то еще, над самой собой, точно ожидая быть спрошенной. Коломбина, дымящуюся чашку на стол возвращая, не спрашивает кто тебя создал? Какой мастер и почему? Отчего ты не смотришь в зеркала? Я слышала, как тебе больно, Сандроне — вопрос чрезмерно личный, забирающийся вовнутрь, как будто касаться чужих механизмов, скользить пальцами по зубчикам шестеренок.       Коломбина, быть может, ловит себя на мысли в очередной раз — имеет, кажется, Марионетка страхи и сомнения не вне пределов понимания обычных людей, потому что единственное, что выдает в ней человека, это сердечные удары и то, что течет по венам и что капает с ресниц. . Может, роль Предвестницы сделала ее нервной? Может, гнев – плохой режим? Может, Сандроне очень устала, и лучше ей найти себе ассистента?       Чай вкуса не имеет ни с медом, ни с сиропом, или Сандроне его не чувствует — привычки играть в леди не дают показать всей правды. Сандроне не уходит от теплоты в своих руках — сквозь чашку и перчатки жар опаляет руки, будто греет маленький огонек.       Говорят, ее Мастер приручил усию и пневму, зачерпнул душу, искрящуюся в ладонях, влил в сердце, которое ей подарил, для того, чтобы вернуть утраченную смертность, для того, чтобы снова быть вместе — и все для нее.       Коломбина напевает чудесные песни, Сандроне сахар в чашке размешивает нервно, не пытаясь понять смысл в древних мотивах и в незнакомом языке, и гордо цепляется за свое хладнокровное игнорирование, будто бы не заботят ее дела Предвестников, явственная опасность и разыскиваемая неземная слепая девочка за ее столом, и если бы не необходимость в защите, проявленная слабость да взрывы, играючи достигающие Грешника и высекающие искры от неутомимой жажды действий, она бы – безусловно − не задерживалась бы рядом так часто и так долго. Могла бы — не сидела бы здесь с ней, забыла о ней, а еще лучше — даже не взглянул бы на меланхоличную, мягкую и мерцающую Куутар. Коломбина поет чудесные песни, как морская сирена, завлекающая серенадами моряков, от того опаляюще завораживающе-очаровывающе действует на нервные клетки, стирает алгоритмы, но ни о чем не спрашивает. Сандроне не спрашивает тоже и смотрит так, будто одновременно умоляет и грозится убить на месте, однако относительно ей благодарна. Что с ней станет, с Коломбиной, когда она услышит эти слова? Что будет с ней, когда она узнает, к кому приходит на чай, кому доверяет, кого подпускает она слишком близко к себе, к своей силе, к своему с-е-р-д-ц-у? и знаний возжелавший Доктор, ставящий эксперименты, не единственный, к кому подходить не стоит.       — Считаешь меня живой? Интересуешься, о чем молва идет мимо твоих ушей?       Сандроне язвит, ругается, пока все хорошо, пока небо не разломилось на осколки волей Селестии или дорогого мерзопакостного коллеги, пока не посыпались миры из межпространственной черной дыры, пока морозный воздух холодит кожу до мурашек, вбегая сквозняком в Кураторию тайн.       — Прости, но прошлую меня разломали и уничтожили, раздробили на кусочки, правда, по чистой случайности, и той, с кем ты говоришь, кого зовешь «Сан-дро-не», не существовало никогда в привычном понимании.       – В той же степени, сколько и меня, наверное.       Коломбина от холода не прячется, в меха не кутается. Глаз не открывает, зрачки под веками и кружевом — белки режет, ох, дело не в Нод-Крае, слезливая стеклянная крошка, и она даже не пытается ее сморгнуть. Коломбина улыбается посмертной черноте. Складывает в улыбку карамельно-розовые губы с остервенелой нежностью беглянка из псевдоблаженной общины, дочь лунной утробы, улыбается, должно быть, с брезгливой жалостью: боги снисходительны и благосклонны, Кутууар бы молиться под сводами витражей священной капеллы, но страшно то, что сокрыто под маской добродушия – отказалась богиня от всего, только бы исчезнуть, забыть, раствориться, направлять несчастных с исключительным покоем; у нее не было дома, не было имени, не было личности, сбежала она, ушла, и все знают куда.       Прошлое одно и суть одна.       Говорят, леди Сандроне все потеряла тоже.       По-уязвимому дрожат ее ресницы, дрожат губы, дрожит изнутри грудная клетка. Она не скажет, что это первое, что она говорит Марионетке о своей не-жизни. Она не скажет, что «ненавижу» шепчет, глядя в зеркало, точно так же, как Марионетка.       Что-то щелкает в этот момент внутри Сандроне и раздражает, злит, гнев пробуждает, и хватает лишь одного заносчивого взгляда, граничащего с кричащей откровенностью. Что-то царапает – острыми, стократно обдуманными мыслями, обточенными до зеркального блеска и кристальной ясности сомнений и смятения, разрывая на безоговорочное, непреложное доверия и полное его отсутствия. К чему кукле утешение, с ее фарфоровой идеальностью? К чему доверие манифестации луны? Говорят о тебе, Коломбина, что мягкость твою убила черствость, прошу тебя, только не плачь. В тебе нет человечности тоже, ты ведь бог, ты ведь прочувствовать не сможешь, понять не сможешь также, как я себя не могу. Смешок срывается со слипшихся губ, зрачки ширятся, когти втягиваются. Тикает, просачивается фантомная боль сквозь полости, переплавляясь с металлом, усиливающаяся, растекающаяся и ложно-убаюкивающая, пахнущая электричеством, живым теплом, ржавчиной и машинным маслом, и едкие замечания тают: это называется «ребячество», Коломбина, не пытайся понять меня, у нас нет на это времени.       — Только не плачь, прошу тебя.       В словах – тихий шепот.       – Ничего страшного, — под гнетущим взглядом Коломбина через стол перегибается, и зеркальце маленькое в ладонь умещается; голос сиплый, размягченный сентиментальностью. – Прости, что у нас с тобой насыщенные на события встречи.       – Не рушь только мне репутацию, Коломбина, это все-таки секрет.       Чай выливается на оборки платья. Горячо. Системы не сбоят.       Чай выливается. Чашка выскальзывает из ее хватки и разбивается, вслед за чашкой осколками разбивается Сандроне – ладонь Коломбины на ее плече горячая-горячая настолько же, насколько горяча сладкая субстанция, ладонь обычного, живого человека на ее плече; резкое движение, резкое сокращение дистанции, и Сандроне, не церемонясь, руку ее от себя отстраняя, посмеивается как ты объяснишь госпоже Нефер испорченную посуду?. Все превращается в нелепицу, ирреалистичную и фривольную. Серебряные хлопья меж ее пальцев – куувяки и насыщенное гидро – блестят: бант движется магическим усилием и с волос соскальзывает, фатально нарушая уложенную прическу.       – Хочешь, заплету тебе косы? Красивые-красивые, аккуратные, с вплетеными цветами?       По щекам стекают две дорожки от слез, смешиваясь с разводами туши – Сандроне видит свое отражение. В отражении – теория, гипотеза, остаточное воспоминание, бракованная кукла; лишь она, марионетка-без-ниточек, русые локоны вместо ожидаемого спутанного беспорядка. И непонятно зачем Коломбина – догадливая, нетактичная Коломбина – оставляет поцелуй на оголенном плече – касание равное благословлению; Коломбина тайну раскрывает, совершает немыслимое, зная, что делает и для чего, и в жесте нет ни насмешки, ни злого умысла. И почти не страшно, но все так же кровь горит — и ярость пламени не выплескивается наружу, только выжигает изнутри живое, чувствующее, не пропахшее гнилью сердце.       «Наверное, ты просчитала это? Наверное, ты злишься? Прости, пожалуйста, Сандроне».       «Мне так жаль».       «Мне безумно жаль, что с тобой все так. И я соболезную, мы соболезнуем, мы – все и Царица».       «Я слышала, все, что способно отражать ровно, тебя расстраивает».       «Ты хотела, чтобы я не вмешивалась – я хотела, чтобы ты увидела то, что вижу я».       «Ты это ты, но искаженная собственным восприятием».       «Хочешь, Сандроне, посмотрим страху в глаза? Вместе».