Обертоны и полутона

      Именно так. Вся наша жизнь – это обертоны и полутона, а не эти дурацкие, кричащие основные цвета. Солнце – не желтое, оно слепительно-белое, похоже больное. Трава – не зелёная, она выцветше-оливковая, уставшая. И его любовь – не красная, не алая, не какая-то там пламенная. Она цвета старого, крепкого чая, с презрением вылитого в раковину. Мутно-янтарная, с непонятной плёнкой на поверхности. И я её пью каждый день.       Я, как всегда и бывало, сижу в углу, в кресле гостиной Кавендиша. Пол сидит у окна. Он что-то строчит в свой блокнот, выглядит помятым, но как обычно цветущим. Не завядшим, как всё остальное. Яркий солнечный свет заставляет меня жмуриться, прятаться в тени комнаты. Пол же в нём нежится, лучи падают на его ресницы, отбрасывая веера теней на щёки. Он всегда так делает: находит самый освещенный угол, будто растение, которое тянется к солнцу. Гелиотроп. А я – его тень. Нужная, прохладная, без которой он бы просто сгорел. Под тенью иногда нужно укрыться, остыть.       Он что-то напевает себе под нос. Мелодия льётся, как патока, сладкая и прилипчивая. Очень в его стиле. Он всегда так. Крадет твои мысли, еще до того, как ты их подумал, и возвращает в упаковке получше. С бантиком. И все вокруг ахают. А я уже давно перестал спорить. Потому что знаю ту самую первую, сырую, корявую ноту, из которой это выросло. Её родил я. А он просто пришел и полил ее, как цветок. Но оно и к лучшему.       Он поднимает глаза и улыбается. Но не мне – солнцу, мелодии, самому факту своего существования. Или все-таки мне? Нет, конечно, нет. Это просто рефлекс. Вежливость хорошо воспитанного мальчика из Ливерпуля. Глаза его при взгляде на меня рассеянные, напряженные, словно он очень старался меня разглядеть, хотя вот он я, сижу прямо напротив.        — Слушай, Джон, — говорит он, и голос у него как мед, теплый и густой. Никаких других звуков, кроме его голоса, я не слышу. — Как думаешь, тут лучше «любовь» или «кровь»? Рифма с «вновь». — «Кровь», — бурчу я, не отрываясь от сигареты, откуда-то зажатой в моих пальцах. — Всегда «кровь». Это честнее.       Он смеётся, и звук этот – колокольчик, в который бьют, чтобы позвать к обеду. Аккуратный, правильный, домашний. И снова строчит. Пишет всё-таки «любовь». Конечно. Он всегда выбирает «любовь». Он верит в нее, как в электричество: нажал на выключатель – и светло. Не задумываясь о грязных проводах, о трансформаторных будках, о том, кого там могло током шарахнуть ради того, чтобы он сейчас не вяз в темноте.       Иногда мне кажется, я его ненавижу. За эту легкость. За то, что он спит по восемь часов. За то, что его песни лечат, а мои – вскрывают нарывы. Но я знаю, что мне всего лишь кажется. Мне просто очень холодно, но когда я смотрю на него – становится легче.       Пол встает, потягивается. Подходит к пианино. Садится. И начинает играть. Это что-то новое, нежное, щемящее. Он погружен в это полностью, его плечи расслаблены, профиль четок и беззащитен. И в этот момент я знаю наверняка. Знаю, что он ничего не помнит.       Не помнит, как в шестнадцать, напившись дешевого портера за гаражами, когда отец снова настоял на том, чтобы он отдавал больше внимания учёбе, плакал мне в куртку, повторяя, что без этой музыки он умрёт. Что умрёт без меня. Не помнит, как его пальцы вцепились в мою руку так, что остались синяки. А потом его вырвало в кусты, и он забыл. Проснулся утром с легкой головной болью и продолжил жить. А я, кажется, каждый раз оставлял кусочек чего-то изнутри в каждый из таких дней, постепенно находя себя странно неполным.       Ведь я помню. Я помню каждое слово. Каждую истерику, каждую ночную исповедь, каждую слезу. Я – архив его настоящего, нелакированного «я». Музей его теней. Он оставляет их тут, как грязную одежду, а я аккуратно собираю, каталогизирую, храню. Потому что это – настоящее. Это та самая «кровь», а не «любовь». И он не смог бы смириться с утратой этого архива.       Мелодия на пианино затихает. Он оборачивается, и его взгляд падает на меня. И снова эта улыбка. Теплая. Отстраненная. Бездонная. — Ну как? — спрашивает он. — Неплохо, — цежу я сквозь зубы и сигаретный дым. — Для очередной популярной песенки.       Он фыркает и снова поворачивается к клавишам. А я всё смотрю на него. И чувствую ту самую, старую, ржавую любовь. Ту, что цвета чая. Ту, что живет в обертонах и полутонах. Ту, что он безуспешно пытался похоронить под слоем блестящего лака своих мелодий.       Он играет. А я слушаю и знаю правду, которую он так тщательно закапывает в каждом аккорде: он забыл те слова, но помнит боль. Он всё ещё ищет в музыке то самое спасение, о котором тогда кричал. И он играет для меня. Всегда для меня. Даже когда думает, что играет для всего мира.       Потому что я – единственный, кто до сих пор слушает не только ноты, но и ту тишину между ними. Ту самую, в которой до сих пор слышно его пьяное, отчаянное дыхание и мое молчаливое обещание, которое я дал тогда и несу, как крест, до сих пор. Даже не смотря на то, что мне уже, кажется, должно было быть совершенно всё равно.       Он оборачивается еще раз, и на этот раз его взгляд задерживается на мне чуть дольше. В его глазах на секунду мелькает что-то неуловимое, знакомое. Может, отблеск старого страха? Или просто солнечный зайчик?        — Эй, Джонни. — Что? — Спасибо, что всё ещё слушаешь.       И он снова улыбается. Но сейчас... сейчас я почти готов поверить, что эта улыбка – для меня. Для нас.       Потому что она источает печаль. И я знаю почему. И он знает тоже. Знает, что вглядывается сейчас в пустое кресло, где я обычно разваливался, потягивая тот же табачный дым и отпуская те же острые комментарии о его работе. И знает, что обещал себе больше так не делать. Прошло уже несколько лет, в конце концов.       А я всё сидел тут, его самый надёжный архив. И до отчаяния боялся напоминать, что быть здесь не должен.