Принцип неопределённости

И с чего вдруг Куроо взбрело в голову увлечься квантовой физикой? Кенма, бедный ведомый Кенма, теперь вынужден страдать не только из-за помешанности друга на волейболе, но и из-за постоянных рассказов того о вещах, которые сам Кенма ни за что на свете интересными бы не нашёл. Он и не находит — идёт, уткнувшись в приставку, слушая Куроо вполуха, словно тот — поставленный на фон подкаст, и иногда мычит что-то утвердительно, как будто и правда что-то понимает, но делая это скорее по инерции. — Нет, ну ты послушай! Разве не интересно иногда заглянуть за рамки привычного? Вот представь: всё, что вокруг тебя — это макромир, ты можешь это потрогать, увидеть, знать, что твоя приставка, которую ты оставил на столе, точно лежит на столе. В то время как в микромире она может находиться и на столе, и за пределами комнаты, пока ты на неё не смотришь, и… — Куро, — обрывает его наконец Кенма, что делает довольно редко, отчего Куроо всё-таки затыкается и наконец возвращается из своего микро-макро-пофиг-мира в мир реальный, — Голова сейчас взорвётся, прекрати. Это не фигура речи. Голова Кенмы в последние дни забита под завязку, и новая информация о котах, квантовой запутанности и бог знает чём ещё ему совершенно ни к чему сейчас. И Кенме бы побыть честным, поделиться с другом мыслями в ответ, сбросить ношу, но проблема в самом Куроо. Ведь это он совершенно некстати прописался у Кенмы где-то на подкорке, не желая съезжать оттуда и забивая собой всё возможное пространство. Куроо в реальной жизни стал абсолютно невыносим. Возможно Кенме просто кажется, но друга, для которого и раньше его личного пространства будто не существовало, стало как-то слишком уж много вокруг. Кенма поначалу не замечал. Ну приобнял за плечи, ну зарылся пальцами в волосы, это же Куроо. Но когда случайных прикосновений стало настолько много, игнорировать их больше не представлялось возможным. А самое страшное, что они что-то сделали с Кенмой, и теперь этих прикосновений он подсознательно ждал. Да так, что неосознанно вставал поближе, садился рядом, чтобы Куроо мог уже привычно закинуть руку на спинку сиденья в поезде, и создавалось ощущение, словно он Кенму приобнимал. А ещё так можно было приятно соприкасаться коленками. Понял всё Кенма тоже не сразу, а когда понял, менять что-то было уже слишком поздно. — Ну и пожалуйста, — бубнит обиженно Куроо, хотя Кенма знает, что это не по-настоящему, и совсем скоро он снова начнёт что-то ему говорить: об уроках, о волейболе, о планах на завтра, без разницы. Главное занять побольше пространства в голове Кенмы, а каким способом и не важно совсем. По крайней мере Кенма уверен именно в этом, ведь Куроо в его голове становится всё больше, а уверенности в собственной нормальности всё меньше. — Спасибо, — отвечает Кенма, снова утыкаясь в приставку, но мысли всё равно заворачивают куда-то не в ту сторону, и приставка больше не спасает. Он осознал это недавно совсем. То есть, как будто знал давно, существовал с этим внутри, просто не обращал внимания, а оно продолжало расти. И выросло до таких пределов, что игнорированию больше не поддавалось. А под действием этого осознания менялась и реальность вокруг. Всегда ли щемило сердце, стоило Куроо оказаться рядом? Всегда ли Куроо смотрел на Кенму этим мягким взглядом? Всегда ли сам Кенма чувствовал себя настолько деревянным? Чёрт, да конечно нет, но Кенма не знает, как откатить это дурацкое обновление реальности обратно. Уже дома Кенма скидывает кроссовки и поднимается к себе, надеясь, что сможет как-то перебить мысли рутиной, но вот он сидит, глядя в тетрадь добрых полчаса, а перед глазами снова предстаёт Куроо. И в ушах как назло его голос, который несёт какой-то бред. «Попробуй подумать об этом чуть дольше секунды: в железный ящик кладут адскую машину… Да неважно что за адская машина, подожди! И в эту адскую машину помещают крупицу радиоактивного вещества, которое может как распасться, так и нет. Ты слушаешь? Если распадётся, то машина начнёт выделять яд, если нет, то ничего не будет. Потом туда запускают кошку. Что? Нет, кошка не задохнётся, не думай об этом так! Это мысленный эксперимент, м ы с л е н н ы й. Правила нашего мира тут не работают. В общем, кошка не может повлиять на результаты эксперимента, они с машиной изолированы друг от друга. И до тех пор, пока наблюдатель не откроет ящик, кошка будет жива и мертва одновременно. Это называется суперпозиция!» Кенма мотает головой, стараясь изгнать призрак Куроо из своей головы. К сожалению, призрак оказывается настолько упрямым, что не только остаётся на месте, но и подтягивает за собой товарищей — остальные мысли, с которыми Кенма безуспешно борется последние несколько дней. Мысли о Куроо сменяются мыслями об их дружбе, и Кенме так болезненно тоскливо от того, что как раньше уже не будет. Что теперь он всегда будет такой нервный и неповоротливый рядом с ним, без привычной лёгкости, вечно уткнувшийся в приставку, лишь бы занять чем-то мозг и руки, лишь бы выглядеть естественней. Неужели теперь их дружба и не дружба вовсе? Нет, успокаивает себя Кенма, вполне себе дружба, пока он себя не раскрыл каким-нибудь совершенно глупым образом. Пока Куроо не догадался. Пока Кенма сам всё не испортил. Ведь это только со стороны Кенмы всё стало очень плохо, со стороны Куроо ничего ровным счётом не изменилось. «Дружба и жива, и мертва одновременно, — с ужасом думает Кенма, — Она в суперпозиции…» И чтобы проверить, не задохнулась ли дружба внутри ящика, Кенме нужно всего лишь его открыть. Но мысль о признании повергает его в ещё больший ужас, чем мысли о суперпозиции, так что он просто тяжело вздыхает и идёт в кровать — всё равно ничего выучить уже не выйдет. Утыкаясь лицом в прохладу подушки, Кенма жмурится, ощущая себя бесконечно усталым. Он совсем не привык чувствовать что-то настолько интенсивное, поэтому перегружается от одних только мыслей обо всём этом. На следующее утро лучше не становится. Голова кипит, и Кенме безумно хочется поделиться с кем-то кипятком, но под рукой так некстати оказывается только Тора, который хлопает глазами, чешет затылок и отвечает какую-то чушь про защиту животных, так что Кенма просто уходит. Тора не помогает, нужен явно кто-то поумнее. Кто-то по типу Куроо, но обсуждать чувства к Куроо с самим Куроо Кенме кажется самоубийственной затеей. Вдруг кот внутри ящика окажется мёртв? Весь оставшийся день Кенма тихо переваривает недавно осознанное в одиночестве, уже не привлекая к помощи никого постороннего, наученный горьким опытом с Торой. Погружённый в себя он даже не замечает, как проходит тренировка. Товарищи по команде шутят, что Кенма не выспался, но тот лишь отмахивается. По дороге домой Куроо и сам непривычно тихий, и Кенма не знает, начинать ему бить тревогу или радоваться, что никакой информации о квантовой физике сегодня не будет. Хватит с Кенмы пищи для размышлений и того, что они идут так близко, что почти касаются друг друга плечами. Этого ощущения достаточно, чтобы шум в ушах перекрывал даже щёлканье кнопок под пальцами. Кенма умирает уже в десятый раз. — О чём ты так задумался? — всё же спрашивает Куроо, и у Кенмы сердце само собой заходится бешеным ритмом от обеспокоенности в его голосе. Волнуется. — О принципе неопределённости, — отвечает Кенма, видя, как брови друга тут же ползут куда-то наверх. Куроо явно ожидал чего-то другого. Как и сам Кенма, в общем-то, ожидал чего угодно, только не того, что его мысли будут забиты наблюдателями, частицами и тем, жив ли кот в этом трижды проклятом железном ящике. — Я думал игрой какой-то новой что ли увлёкся, а тут… Что-то не замечал в тебе страсти к квантовой физике раньше, — криво улыбается Куроо, не вполне искренне, и Кенма лишь фыркает в ответ. Конечно, лучше б это была игра. Он и сам в себе раньше многого не замечал: ни страсти к квантовой физике, ни страсти к своему лучшему другу. Родителей сегодня допоздна не будет дома, поэтому Кенма идёт сразу к Куроо. Не то чтобы для этого ему нужен какой-то особый предлог, просто думать об этом таким образом гораздо проще, чем о том, что он бы хотел провести с Куроо побольше времени. Кенма почти жалеет об этом решении. Он наблюдает за тем, как Куроо стоит у кухонной стойки, накладывая им еды, и чувствует, что новая реальность изменила даже друга. У него всегда были такие широкие плечи? Он бездумно обводит взглядом чужую спину, руки, спускается к домашним штанам, свободно висящим на бёдрах… Как же Кенма ненавидит эти штаны. Когда Куроо поворачивается с двумя тарелками, Кенму странно дёргает, и он резко отворачивается к окну. За свою реакцию тут же становится стыдно. — Ты чего? — в голосе Куроо слышится непонимание и едва уловимое веселье, — Всё в порядке? — Всё нормально, — вопреки словам, от окна Кенма ещё долго отвернуться не может. Всё ненормально. Он слишком не привык воспринимать Куроо подобным образом, и внезапные открытия раз за разом ощущаются как катастрофа для их нынешних отношений. Как… Как адская машина. Как крупица радиоактивного вещества. Как что угодно, способное кошку убить. Куроо предлагает остаться на ночь, и Кенма уже почти готов отказаться, но нужные слова просто застревают у него в горле. Ему нужно уйти, чтобы всё не стало только хуже, он и сам это понимает, вот только одного понимания оказывается недостаточно, чтобы попрощаться, а потом мучиться дома с мыслями о Куроо в одиночестве. Вместо этого Кенма валится с приставкой на кровать Куроо, пока сам Куроо сидит за столом, напряжённо вглядываясь в учебник. Кенма, даже не глядя на него, это напряжение чувствует и безбожно отвлекается от игры, без возможности сосредоточиться. Впервые тишина не кажется уютной и правильной. — Куро, — тихо зовёт Кенма, гипнотизируя глазами окошко паузы и заставляя друга отвлечься, — Расскажи что-нибудь. — Например? — голос Куроо совсем не кажется напряжённым, но Кенма знает, что это видимость. Когда это Куроо не знал, что говорить? — Что-нибудь, — повторяет Кенма с нажимом, ложась лицом к стене, и тут же проклинает себя за первое попавшееся, пришедшее на ум, — Да хоть про квантовую запутанность. Куроо молчит. Кенма уже почти готов сказать, чтобы тот забыл и о просьбе, и о существовании самого Кенмы в этой комнате, когда Куроо наконец прерывает тишину, звуча почти обиженно. — Я же уже рассказывал. Не припомню, чтобы в прошлый раз тебе было интересно. — Ну не рассказывай, если не хочешь, — тут же идёт на попятную Кенма, снимая игру с паузы и снова готовясь молчать. — Ну уж нет. И он рассказывает, бесконечно долго рассказывает Кенме что-то про запутанные частицы, которые связаны друг с другом настолько, что образуют систему, оставаясь единым целым с любого расстояния, даже находясь за миллиарды световых лет друг от друга. Кенма слышит, как Куроо говорит про особую связь, что быстрее скорости света, а потом почему-то про перчатку в чехле, которая может оказаться как левой, так и правой, и кажется на этом месте окончательно теряет нить повествования. Мысли путаются, а связь с реальностью становится всё тоньше. «Эти частицы — как мы с Куро,” — последнее, что успевает подумать Кенма перед тем, как окончательно провалиться в сон. Кенме снится, что они с Куроо — две запутанные частицы, и всё, что происходит с одним из них тут же напрямую влияет на другого. Для этого даже не нужны слова — Кенма чувствует Куроо как самого себя, поэтому запрещает себе думать о чувствах к нему — о том, что творится у Кенмы внутри он не должен узнать ни за что на свете. Кенма — это перчатка в чехле, которую отправляют на Марс, в то время как Куроо остаётся на Земле. И теперь они слишком далеко друг от друга, пусть всё равно связаны, но этой связи Кенме критически не хватает, так что он, забывая собственный запрет, думает о Куроо, взывает к нему, до тех пор, пока чехол не снимается. Всё это время Кенма был левой перчаткой. На Марсе почему-то чертовски жарко… Кенма выныривает из сна весь в поту и пытается прийти в себя. Он чувствует жар и духоту, футболка неприятно липнет к телу, влажные волосы облепили лицо и совсем скоро становится понятно, в чём причина. Всему виной горячее тело, что прижимается к нему сзади, обвив Кенму своими конечностями, словно гигантский спрут. По-хорошему, Куроо бы следовало разбудить или осторожно выпутаться из объятий и перелечь на гостевой футон, вот только чужая ладонь так неправильно правильно давит на живот, который сводит судорогой от дыхания в шею, что Кенма просто невольно расслабляется и сдаётся. По спине ручьём катится пот, но Кенма просто закрывает на это глаза — во всех смыслах — и утыкается носом в сгиб локтя Куроо. Он знает, что пожалеет об этом завтра, что это будет иметь свои последствия (перед глазами почти мелькает иконка бабочки из игры), правда всё это меркнет перед ладонью на животе, дыханием на шее и горячем теле сзади. Кенма сварится заживо в этом адском котле, зато умрёт счастливым. Просыпается Кенма ожидаемо один. С тяжёлой головой и целым ворохом страхов он спускается вниз, находя Куроо на кухне. Тот ставит перед ним чашку с какао и молчит. Молчит и Кенма. Прячет лицо в чашку и пьёт, не чувствуя вкуса. Страхи, немного утихшие поначалу, вновь начинают макабр внутри, постепенно убивая уверенность в том, что всё может быть как раньше. Иконка с бабочкой снова мелькает перед глазами, но Кенма мысленно отмахивается — он ни о чём не жалеет, разве что совсем чуть-чуть. Они проводят вместе половину выходного, полного несмешных шуток, неловких пауз и гнетущего молчания, а затем Кенма делает то, что должен был сделать ещё вчера — позорно сбегает к себе домой. Ему нужно всё исправить, и единственным выходом для этого видится только вернуться к тому, с чего они начали. К тому, что было до случайных касаний, до неразберихи из квантовой физики и неправильных чувств внутри Кенмы, до жарких объятий в кровати. Кенма обнимает подушку, представляя, что Куроо, как ночью, прижимается к нему сзади. От воспоминаний о ладони на животе шею и уши опаляет жаром, и Кенма прерывисто вздыхает. Ему до последнего не хочется думать, что в ящик всё-таки проник яд. Вопреки вчерашней неловкости, Куроо заходит за Кенмой перед тренировкой на следующий день. И на следующий. И на следующий. Кенма уже почти верит, что ещё ничего не испорчено, если бы не показная лёгкость, с которой Куроо заводит разговоры, идёт рядом и вообще держится с Кенмой. «Он притворяется, ” — думает Кенма, зная Куроо как облупленного. Он знает эту небрежность, натянутые улыбки и деланный, совсем не его, смех. Куроо вёл себя раньше так с другими, но ни разу с Кенмой. «Ему неприятно, и он пытается это скрыть, ” — мысль осознаётся как-то слишком просто, будто ответ уже был в сознании, стоило только Кенме увидеть Куроо на пороге его дома после той злополучной ночи. Поэтому Кенма совершает самый логичный, на его взгляд, поступок из всех возможных — ведёт себя как раньше. Как раньше раньше. Не встаёт поближе, даже если очень хочется, уходит от любых прикосновений, держит дистанцию между их с Куроо плечами по дороге домой, и даже коленками в поезде они больше не соприкасаются. Но лучше не становится совсем, а на Куроо уже даже больно смотреть — первое время он пытается Кенму то приобнять, как раньше, то похлопать по руке, но Кенма не даётся, и тогда Куроо перестаёт пытаться, выглядя при этом совсем уж несчастным. Кенма не понимает, что он сделал не так. Без постоянного присутствия Куроо рядом у Кенмы внутри слишком пусто и холодно. Кризис в отношениях не остаётся незамеченным со стороны сокомандников, что угнетает Кенму только сильнее — неужели всё настолько очевидно? Он бы не хотел, чтобы их личное с Куроо стало достоянием общественности. Ему не нравится, что что-то, что только их, так бросается чужим людям в глаза. Когда обеспокоенный Фукунага спрашивает, не поругались ли они с капитаном, Кенма только качает головой. По сути, они и правда не ругались. Просто произошло нечто непоправимое, что, кажется, больше не в силах исправить даже чудо. Несколько недель проходят в отвратительном подвешенном состоянии, а принцип неопределённости так и не думает исчезать из их с Куроо жизней. Кенма не в силах смириться с напастью, но и как бороться с этим не понимает совсем. Они с Куроо идут молча по пути домой, и тишина кажется удушающей. Кенма был бы рад даже лекции по квантовой физике сейчас, но Куроо идёт чуть поодаль, больше не пытаясь сокращать расстояние, и даже не смотрит на Кенму. Который, впрочем, тоже старается на Куроо не смотреть, правда делает это с трудом — по сравнению с ним игра уже не кажется такой интересной. Перед домом Кенмы Куроо останавливается, неловко и сдавленно прощается с ним и поднимает руку, как всегда делал перед тем, как потрепать Кенму по волосам. Но рука останавливается на полпути и возвращается на своё место. Кенма притворяется, что не чувствует, как внутри него расползается разочарование, только прощается в ответ и толкает входную дверь. В своей комнате он долго играет в игры, меняя одну за другой, лишь бы отвлечься от тягостного чувства, но видимо больше ничто не способно заткнуть сосущую пустоту, оставшуюся там, где всё это время жил Куроо Тецуро. Мысли раз за разом возвращаются к точке невозврата, и от них скручивает внутренности. Кенме нравилась эта близость. Но стоила ли она всех отношений с Куроо? Кенма не уверен. За тягостными мыслями он почти даже не замечает, что последние пять минут его телефон настойчиво пиликал входящими сообщениями. Когда Кенма всё же открывает их, внутри него всё холодеет — это от Куроо. «Нам надо поговорить». «Кенма». «Эй, не игнорируй меня, я вижу, что ты не спишь». «У тебя горит свет». «В общем, если захочешь, я жду у твоего дома». Куроо стоит снаружи, сгорбившись и засунув руки в карманы. Он будто находится в своих мыслях и не замечает несмелого приближения Кенмы до последнего, но когда тот его окликает, то на его лице видно облегчение — почти неверие, что Кенма всё же пришёл. — Послушай… — начинает он, заминаясь, так и стоя с руками в карманах своих растянутых домашних штанов, будь они прокляты. Куроо словно теряет всю свою уверенность на глазах и упирает виноватый взгляд в землю, Кенма давно его таким печальным не видел, — Если ты на меня зол или обижаешься, просто скажи. Но не отдаляйся, а? — Я не отдаляюсь, — голос выходит совсем жалкий и сдавленный. Кенма и правда не отдаляется. И никогда не хотел. Просто как объяснить, что Куроо остался в простом и знакомом макромире, а Кенму унесло в далёкое и пугающее место, полное неопределённости, и теперь их дружба — это кот в ящике, а чувства Кенмы, да как будто и сам Кенма сейчас, находятся в суперпозиции? — Тогда что не так? — в голосе Куроо звучит почти что отчаяние. Он хватает Кенму за плечи, и это первое прикосновение за всё время заставляет Кенму сжать губы, чтобы не сказать лишнего, чтобы не признаться, как ему Куроо всё это время не хватало, чтобы не вывалить на него свои чувства. Куроо трактует молчание друга по-своему и совсем сникает. — Ладно, я понял, — говорит он упавшим голосом и хочет уже отстраниться, но Кенма хватает Куроо за руку быстрым движением. — Нет! От резкого вскрика дёргаются оба. Кенма сам не ожидал, что получится так громко, но пути назад уже нет. Он крепко сжимает пальцы, как будто боится, что Куроо просто убежит. Пальцы дрожат, и Кенму как будто самого начинает бить дрожью, когда он снова открывает рот. — Я не отстраняюсь, — повторяет он, глядя в землю и избегая взгляда напротив, — Я не хотел всё испортить. Он не силён в словах, да и как уместить в речь все его чувства, которые разом поднялись откуда-то из глубин и теперь рвутся наружу, перебивая друг друга? Кенме хочется сказать, что Куроо ему нужен, и без разницы, касается он его, рассказывает про квантовую физику или просто находится рядом, но он глубоко вдыхает, как перед прыжком в воду и просто говорит: «Кажется, ты мне нравишься». Кенма не успевает и пикнуть, как оказывается у Куроо в объятиях, ожидая чего угодно, но только не этого. От шока он даже чуть не пропускает сбивчивое и заполошное «Ты мне тоже» и совсем не верит своим ушам. — Я думал, ты всё заметил и поэтому отстраняешься, — бормочет Куроо Кенме в шею, и ему от этих слов горячо и щекотно. И непонятно, виной тому их смысл или всё-таки чужое дыхание на коже. — Я заметил, что ты притворяешься, — ответ тихий, Кенма даже не уверен, что Куроо что-то услышал, — И подумал, что тебе неприятно. В ответ Куроо только сильнее стискивает его в объятиях, вжимает в себя, а Кенма, который всё это время не понимал, куда деться, наконец обнимает его в ответ, чувствует пальцами движение мышц спины, и к нему постепенно возвращается спокойствие. Куроо рядом. Ничего не испорчено. Кот выбрался из железного ящика и теперь живёт свою счастливую кошачью жизнь. — Какие мы дураки с тобой, — слышит Кенма приглушённый голос Куроо, наконец-то лишённый боли, и против воли улыбается, прижимаясь ближе. Когда сухие губы Куроо касаются сначала щеки, а затем и губ, Кенма замирает на мгновение, и Куроо, видимо почувствовав напряжение в его теле, пытается отстраниться, но Кенма не даёт. Он наконец отмирает и резко подаётся вперёд, из-за чего они неловко стукаются зубами. Куроо смеётся, но спустя мгновение всё-таки делает всё, как надо, осторожно и нежно, как будто боится Кенму сломать. Поцелуй ни на что не похож, и новые ощущения заставляют голову кружиться — Кенма чувствует себя так, как не чувствовал ни на одном матче. Кажется, что сердце сейчас просто проломит грудную клетку: этот бешеный стук — единственное, что Кенма слышит сквозь будто бы заложенные уши. Касание губ ощущается тепло и мягко. Это круче всех забитых очков вместе взятых, и если бы Кенма знал, что так будет, он бы признался раньше, не морочил бы себе голову бесполезными вещами, но что сделано, то сделано, поэтому Кенма просто наслаждается происходящим, теперь уже без необходимости прятаться. В мыслях Кенмы снова мелькает мысль о квантовой запутанности, но она распуталась таким восхитительным образом, что думать об этом больше не хочется. А когда Куроо принимается покрывать мелкими поцелуями его челюсть, спускаясь ниже, все мысли и вовсе пропадают из головы. И Кенма бы не хотел, чтобы было иначе.