Пьяные звёзды
6 февраля 2026 г., 12:06
«Я видел Сергея Есенина, пьяного! Я еле узнал его. Надо как-то, Коля, взяться за Есенина. Попал в болото. Пропадет. А ведь он чертовски талантлив.»
День был до боли мрачным, такой какой бывает при душевной боли России. Раньше все её переживания впитывал Петроград: потопы из слёз, белые ночи без сна, сильные ветра истерик. Сейчас же роль платка русской души вновь приняла на себя Москва. Она, как бывалая и закалённая, переносит все беды намного тише, предпочитая пропускать всё через жителей. Так и отыгрывается город на людях, особенно людях искусства. Колатая рана порождает великий мыслителей, пульсирующая боль же даёт им толчок. И раной, и болью стали революции. Сейчас они не так ярко играют в груди, некоторые люди и вовсе залечили эту зловредную болячку. Но есть личности в нашем обществе, что не хотят мириться со шрамом: им легче жить с увеличивающийся раной, что разъедает душу, чем видеть уродливый шрам. Поколение революционеров. поэтов! Ремесленников слов и строф! Выросшие на лозунгаз «долой царя!», «долой войну!». Те, кто потерял смысл борьбы со временем. То будущее, о котором они с таким трепетом говорили наступило. Был Николай, стал Ленин. Была империя, старала республика. Был Ленин, стал Сталин. Теперь, живя в этой реальности, в будущем, детям революции нелегко. Кого-то застрелили, кто-то застрелился, но это — малая часть! Страна вольных нравом пьёт как бес! И поэты… О, поэты! Они тоже лакают спирт. Главным законодателем спиртной моды в совесткой России стало солнце! Хотя и не такое яркое как прежде. Светлые букли уже не радуют глаз, скорее вызывают тоску и печаль на душе, а голубые глаза ныне и не блистают вовсе. Они погрязли в выпивке и мучениях. Все это видели и понимали, но сделать ничего не могли. Хотя скорее не хотели. Ох уж этот русский крестьянский нрав, что не так как он хочет — недовольства, бабья истерика! И это ещё в трезвом состоянии… С пьяным забиякой-балалаечником никто кроме его собутыльников и дела то иметь не хочет. Лишь в редкие моменты трезвости старые друзья наведываются к нему, но и тогда это всё выглядело как жалкая попытка вразумить. Нет. здесь надо действовать! Твёрдо и решительно. Иначе не быть Сергею Александровичу, новому солнцу русской поэзии!***
Широким, но умеренным шагом Владимир Владимирович прогуливался по улицам Москвы, раз в какое-то постукивая своей горячо любимой бамбуков тростью дорожки столицы. Наверное одним из самых любимых занятий поэта было «вышагивание» стихов; сидеть сложа рука он не мог, лишь движение и атмосфера улицы придавала ему ясность и преподносила новые строки в голову. Себе под нос он еле слышно бурчал острые строки, давая им характерную «красную» окраску, проходясь также взглядом по мрачной улице. Дамы в курьёзных шляпках тихонько хихикали подругам в ухо, а редкие мужчины либо куда-то очень опаздывали, либо от них несло стойким перегаром. После шлейфа от последних не хотелось никогда более не брать сиграту в руки. А ещё лучше руки помыть, хоть те и были в кармане. Так, проходя мимо пивнушки, где уже днём собиралась пьянь, на Маяковского вывалилось три мятых рожи. Двое из них окружили голову в нелепой шляпе, под которой чуть выглядывали выцветшие кудрявые локоны. Можно было бы и проигнорировать доходяг, но шляпник подал знакомый голос, который, конечно, был с большой нотой алкоголя. — Я б навеки. забыл кабаки… О — голова поднялась, и из-под шляпы показались голубые глаза, чуть помутневшие из-за большого количеством алкоголя, но всё же такие же чистые как про них говорят дамы — Маяковский! Вот так. встреча! — Сергей Александрович — отчеканил футурист, рассматривая представшую перед ним картину с долей отвращения — на часах. — из верхнего кармана пиджака в массивную руку легли карманные часы — полчетвертого, а вы уже нажрались. — Не нажрался! — с плеча одного из его попутчиков поднялась чуть качающаяся рука с задранным указательным пальцем — Немного. перебрал. Собутыльники горе-поэта, чуть шатаясь, начали цыкать, мол «Серёг, пойдём уже», от чего тот как степной пожар вспылил, да так, что с уст его вырвались деревенские обороты, а руки, что лежали на плечах товарищей, зарядили им по затылкам с неимоверной силой, от чего те даже вскрикнули. Владимир моргнуть не успел, как Есенин уже был вовлечён в драку. Хотя эту потасовку сложно было назвать так. это скорее пьяный бред вчерашнего поэта, ведь крестьянские ругательства сливались со столичными оборотами в его пьяной речи. Маяковский сдвинул брови, сделал широкий шаг, и за шкирку, как бездомного котёнка, вытащил из пьяной драки поэтического опонента, пока тот «не наломал дров, иль чего хуже лиц», а после, зафиксировав его на себе и придержав в конец опьяневшее тело за талию, направился в обратную ему сторону. Первый попавшийся закоулок; футурист облокотил пьяньчугу на стену, учащенно вдыхая запах улиц Москвы и перегара. Ладонью он зарядил точно в щёку балалаечника, от чего его шляпа покатилась куда-то вдаль. Один раз, второй. на третий тот наконец пришёл в какое-то состояние, проморгавшись и чуть сотрясясь всем телом. Есенинская ладонь коснулась раскалённых ударами щёк, тот же морщился и оглядывался по сторонам. Постепенно пальцы легли и на очи, что явно только сейчас преобрели вновь способность видеть… — Ну что, забулдыга подмастерье, протрезвел? — левая рука футуриста держала опонента за плечо, не давая тому упасть. Правой же он залез в карман за сигареткой, за пару движений зажёг её и закурил. Мир же Сергея наконец сошёлся: перед глазами больше не играли тысячи волн, лишь огромный, по его меркам, силуэт с сигаретой в руках. — Мне обычно великаны не мерещутся — с иронией промычал поэт, устремляя уставший взгляд в грозные очи опонента. — А мне обычно не приходится вытаскивать Есениных из пьяных драк. — прогремел в ответ Владимир. Сейчас, без шумных компаний и драк, он смог разглядеть лицо Сергея. Выглядел он менее ослепительно, хотя красивые черты даже за припухлостью и усталостью отчетливо проглядывались. — И зачем же. вы меня вытащили? — неторопливо проговорил солнцеволосый тунеядец, перейдя с яркости на меланхолию. — Я вытаскивал Сергея Есенина из нелепой драки, а не «Серёгу» из пьяного дебоша. — громом страктовал поэт, сильнее сжимая чужое плечо. Берёзка, кажется, лишь качнулась, опуская макушку за невозмотью её держать. Нет, в таком состоянии оставить его не вариант, особенно в центре Москвы, где его подберут и поведут в следующий кабак — Есенин, скажите свой адрес. Я вас отведу. — Нет у меня «адреса» — прошелестела берёзка. — Не морочьте мне голову, оставьте свой пьяный бред своим друзьям по бутылке. Адрес. В ответ лишь тишина и звуки города на фоне. Затянувшись, и выпустив сигаретный дым чуть ли не в лицо поэта, Маяковский что-то промычал себе под нос про «няньку», проходясь взглядом по копне светлых волос. — И что вы прикажете мне делать, товарищ. — кажется, на этих словах, грудь Сергея чуть замедлилась, пытаясь то ли не вдыхать дым, то ли намереваясь остаться незамеченным. Футурист же с усталостью вздохнул, начав прикидывать следующие свои действия. Имажинистов он и не хотел видеть, и не знал кто где распложен, к футуристам нести это нечто не вариант — покачают головой и спросят «Зачем нам эта туша?», Брики?.. нет, они и так то на дачке, то на квартире живут, попутно пытаясь выбить себе квартирку побольше. — Значит пойдёте со мной — заключил Владимир, делая себе в голове пометку сделать генеральную уборку в «лодочке» после всего этого. На том и порешили: Есенин особо не сопративляясь оперся на опонента, тяжело вышагивая под боком «дылды» на Лубянку.***
Дверь за ними закрылась, точнее Владимир закрыл её на ключ за Сергеем, что почти сразу свалился на диван с тяжёлым вздохом. Недовольно зыркнув на упавшую берёзку, он бросил пиджак на стул, после чего сел на него, принимая позу «мыслителя»: голову подперев рукой, глазами устремясь в стену, а потом и на диван. Балалаечник же, чуть помявшись на животе, положил под голову руки, повернув «светлый лик» свой в сторону футуриста. Он чуть насупился, непонятно от удара по носу от дивана или пьяного дебоша уже в голове, однако вопреки этому на лице всё же читалась ангельская мягкость, что даже с прошествием двадцати восьми лет жизни никуда не делась. В мыслях Владимира этот вид охарактеризовывался скорее как падший поэт, нежели ангел. Он всё себе в голове приговаривал о том, что это надо исправлять, надо Есенина «отряхнуть», взбодрить, а то так и потеряем второе солнце русской поэзии! Однако «курс лечения» для Сергея всё никак не приходил в голову. Так и оставалось футуристу смотреть в «будущее», в котором тот пьянчуга, что лежит сейчас на его диване, всё же вступит в «ЛЕФ», как тот и хотел год назад, они разрешат все свои разногласия, подписав заключительный мир, и назвав его как-нибудь по эдакому, «Парнасский мир» или же «Цилиндро-кепочный меморандум»…***
Копна кудрявых волос дрогнула, открыв заплывшие от снов глаза. Перед ним — маленькая тёмная комнатка, которая своей миниатюрностью напоминала кукольную. Тело ныло, болело о прошлой пьянке, и хоть приятная атмосфера некой потаенности навивала приятные строки, все хорошие мысли разбивались о пульсирующую боль в виске. Пальцы прошлись по опухшим глазам, растирая сны, и постепенно привыкая к темноте. Серёжа совсем смутно помнил пьяную драку и тяжёлый силуэт, но был уверен — его выкрал Маяковский в свою лочугу. Хотя как выкрал, вроде и спас от синяка под глазом. так, ладно! Он наконец-то сел, почувствовав стопами холодный пол в этой берлоге. Осмотрелся: кудрявый камин, скромный столик с друмя стульями, да книжный шкаф с рабочим уголком. Они все были в порядке и, кажется, крайне чистыми. Чистоплотность Маяковского не покидала его ни на минуту. Чуть привыкнув к отсутствию света, Есенин заметил листок с размашистым и энергичным почерком. Пришлось встать на непослушные ноги и пройти к обеденному столику, чтобы в лунном свете прочитать маленькое, слегка спешное письмецо: «Кухня в конце коридора, санузел вторая дверь слева. 2-35-71 мой номер телефона. Если нужна личная встреча я здесь с одиннадцати до часу. В. М.» Хм. Есенина даже слегка позабавила эта свалившаяся на него с таких широких плеч забота. Однако с чего МАЯКОВСКИЙ решил заботиться о «балалаечнике»? Конечно в их общении не всегда присутсвовала вражда, они могли говорить на равных, даже поддерживать какой-никакой диалог, но чтобы так — никогда. Но Серёжа всё же упрятал записку в карман брюк, которые ужас как неприлично замялись за те часы, что он спал-выпивал. Поглядев в окно, за которым ярко и с гордо поднятой голой святила луна, мужчина, спрятав руки в брюки, вышел из «лодочки», пообещав себе и этим жёлтым стенам «когда-нибудь вернуться».
