Парселтанг Одиночества

Ночь наступила, но не дала покоя. Тишина в комнате была обманчивой. Она не была пустой. Она была густой, как тяжёлый шёлк, насыщенной невысказанными словами, неотпущенными прикосновениями и тем напряжением, что повисло между ними за столом и теперь медленно оседало в углах, смешиваясь с тенями от почти угасшего камина. Том сидел в кресле, книга на коленях была лишь формальностью. Он не читал. Он наблюдал. Его разум, обычно такой ястребино-острый и направленный вовне, на цели, на планы, был сейчас полностью сфокусирован внутрь этого маленького, тёмного мира комнаты. На неё. Он видел, как она лежит под одеялом, повернувшись к нему лицом. Её глаза не были закрыты. Они смотрели на него из полумрака, и в них не было сонной затуманенности. Была ясность. Странная и… напряжённая ясность. Золотистые зрачки, теперь в человеческом лице, казались огромными, почти чёрными в этом свете, и в них горел тот самый, узнанный им за столом огонь. Огонь не благодарности и не любопытства, а желания. Он видел, как она медленно, почти лениво, вытянула ногу из-под одеяла. Движение было плавным, но в нём чувствовалась намеренность. Одеяло сползло, обнажив сначала щиколотку — хрупкую, с чётко очерченной косточкой, потом икру, потом бедро до самого края рубашки. Кожа на свету углей казалась фарфоровой и мерцающей синеватым отсветом. И её пальцы — те самые, что только недавно дрожали на его рукаве, — опустились на собственную кожу. Не поглаживая. Проводя. Медленно, от колена вверх, к тому месту, где заканчивалась ткань и начиналась скрытая теплота. Её взгляд не отрывался от его лица. Губы, чуть приоткрытые, были влажными. Дыхание, которое он теперь слышал отчётливо в тишине, стало чуть глубже и чуть шумнее. Она звала его. Не вслух. Её мысль, тонкая и острая как шило, коснулась его сознания. — «Том…» Имя. Просто имя. Но оно ударило не в уши, а куда-то глубже. Прямо под рёбра. В ту самую пустоту, что всегда была в нём, и которую её присутствие начало понемногу заполнять. Оно коснулось чего-то сырого и первобытного, что он в себе не признавал. Контроль дрогнул. На миллиметр. Он почувствовал, как по спине пробежал холодок, немедленно сменившийся волной жара. Но он не двинулся. Его рука, лежавшая на подлокотнике кресла, ее пальцы вцепились в дерево. Он наблюдал. Как учёный. Как стратег. Но его объект наблюдения вышел из-под контроля протокола. Она не стала ждать ответа, которого, вероятно, и не ждала вовсе. Она села на кровати, потом встала. Движения были уже не такими неуверенными, как днём. В них была странная, змеиная грация, перешедшая по наследству — плавность, экономичность и смертельная точность. Его рубашка, огромная на ней, болталась, полурасстёгнутый ворот съехал, обнажив одно плечо, ключицу и начало груди. Кость под тонкой кожей сияла в полутьме. Она прошла через комнату. Не к двери. Не к столу. К нему. И остановилась прямо перед ним, между его расставленных ног, так близко, что он чувствовал исходящее от её тела тепло сквозь ткань своих брюк. Он смотрел на неё снизу вверх. На этот хрупкий силуэт, залитый багровым светом углей. В её хрупкости он видел теперь не слабость, а иную форму силы. Уязвимость, выставленную напоказ как оружие. Как приглашение. Контроль требовал действия. Бездействие было уже проявлением слабости. Спокойно, без суеты, он отложил ненужную книгу на пол. Оторвал спину от спинки кресла и выпрямился. Его руки поднялись. Медленно. Плавно. Как бы давая ей время отступить. Но она не отступила. Тогда его ладони легли ей на бёдра. Ткань рубашки была тонкой преградой. Под ней он ощутил твёрдость кости таза, податливость мышц, дрожь, пробежавшую по коже в ответ на его прикосновение. Его пальцы обхватили её, и он повёл ладони вверх. По бокам, мимо талии, к рёбрам под рубашку. Кожа под его пальцами была прохладной, шелковистой и невероятно живой. Он водил ладонями по её бокам, изучая рельеф рёбер, впадину позвоночника на спине, когда его руки сошлись сзади. Это было иное изучение. Не клиническое, не для записей. Это было картографирование новой, запретной территории. Каждый мускул, каждый изгиб, каждая родинка или шрам (а их было немало — следы старой жизни, превращений, небрежного обращения) фиксировались не в памяти учёного, а в памяти мужчины. Тактильные данные поступали прямо в мозг, минуя фильтры анализа, пробуждая что-то древнее, животное и безраздельно его. Она стояла неподвижно, лишь голова её слегка запрокинулась, когда его пальцы скользнули по самым чувствительным местам у позвоночника. И её дыхание стало громче. Её собственные руки пришли в движение. Она не торопилась, нет. Её пальцы нашли оставшиеся пуговицы на его рубашке на своём теле. Одна. Другая. Ткань расходилась, обнажая всё больше кожи. Свет от огня ласкал впадину между ключицами, тень скользила по рёбрам, подчёркивая худобу и ту скрытую, жилистую силу, что в ней была. Последняя пуговица. Рубашка соскользнула с её плеч и упала на пол бесшумным тёмным облаком. Он замер. Дыхание непривычно перехватило. Она стояла перед ним обнажённая. Не просто без одежды. Обнажённая. Вся. Вся её хрупкая, изумительная, нечеловечески прекрасная форма. Тонкая шея и ключицы, выступающие как крылья. Небольшая, упругая грудь с тёмными, напряжёнными сосками. Рёбра, которые можно было пересчитать. Узкая талия. Плавный изгиб бёдер, которые только что лежали в его ладонях. Длинные, прямые ноги. И в центре этого всего — тёмный треугольник между ног, влажный от желания, которое она больше не скрывала. Он смотрел, и в его сознании, всегда таком упорядоченном, произошёл сбой. Научная оценка («симметрична, признаки истощения, но функциональна») смешалась с чем-то абсолютно иррациональным. Восхищением. Голым, жадным, потрясающим до основания восхищением. Она была чудом. Его чудом. И она отдавала ему себя на растерзание. Её тело само реагировало на его взгляд. Сосок на груди ещё больше затвердел. Кожа покрылась мурашками. Она не пыталась прикрыться. Она стояла, выставляя себя напоказ, и в этом был вызов. И дар. Потом она протянула к нему руку. Не к его рукам. К его лицу. Её пальцы, тёплые теперь, коснулись его подбородка. Лёгкое, исследующее прикосновение. Потом скользнули по скуле, к виску, и ушли в волосы. Её пальцы впились в пряди, и это было не нежно. Это было властно. Её дыхание, согретое внутренним жаром, обожгло его кожу. Она наклонилась, притягивая его лицо к себе. И он подчинился. Не потому, что она сильнее. Потому что он сам этого хотел. Потому что та пустота внутри требовала заполнения, и она была единственным возможным наполнителем. Его лицо уткнулось в пространство между её грудей. Кожа пахла ею — не змеёй, не кровью, а чем-то чистым, женственным, с оттенком мыла, которым он её мыл, и её собственного, неповторимого аромата. Он вдохнул, и разум помутился. Потом его губы нашли её грудь. Не сразу. Сначала он просто коснулся кожи губами. Потом провёл языком по рёберной дуге, поднялся выше, к груди. Он изучал её губами, как раньше изучал книги. Каждую пору, каждую неровность, каждый отклик её тела на его прикосновение. Она вздрагивала, её пальцы в его волосах сжимались сильнее. Он взял сосок в рот. Сначала нежно, потом, почувствовав, как она выгибается к нему, — с лёгкой, но чёткой силой. Имя вырвалось у неё из горла. Не мыслью. Голосом. Хриплым, срывающимся, полным такого сладкого мучения, что его собственная плоть отозвалась мучительным, твёрдым спазмом. — Том… Это было уже не приглашение. Это была мольба. И приказ. Он отпустил её грудь, его руки скользнули вниз, обхватили её за бёдра. И одним сильным, плавным движением он поднял её и посадил к себе на колени, лицом к себе, так что она оказалась сверху, оседлав его бёдра. Её ноги обвились вокруг его талии. Её грудь снова была перед его лицом. Он продолжил, переходя от одной к другой, кусая, лаская языком, чувствуя, как её тело извивается у него на коленях, как она ищет трение, контакт, как её руки запутались в его волосах. Потом он нашёл её губы. Первый поцелуй был пробой. Соприкосновение. Вкус. Она пахла вином, собой и чем-то сладким, что было исключительно её. Её губы были мягкими, податливыми, но в ответ они стали активными и требовательными. Она отвечала ему, её язык встретился с его, и это было уже не исследование, а схватка. Сладостная, удушающая схватка. Его руки, всё это время водившие по её спине, бёдрам, ягодицам, теперь задержались на них, сжимая, прижимая её плотнее к себе. Он чувствовал через ткань своих брюк жар её лона, влажность. Контроль таял с каждым её стоном, с каждым движением её бёдер, которые она начала двигать, тереться о него, ища облегчения. Её руки не оставались в долгу. Они нашли низ его свитера, залезли под него, и он почувствовал прикосновение её ладоней к своей коже — холодное, колючее от ногтей, безумно возбуждающее. Потом она потянула ткань вверх. Он помог ей, оторвавшись от её губ на секунду, чтобы свитер соскользнул через голову и упал куда-то рядом с её рубашкой. Теперь они были обнажены по пояс. Его торс, всегда скрытый под одеждой, был бледным, с чёткими мышцами, не бугристыми от тренировок, а длинными, гладкими, как у пловца или фехтовальщика. Жилы на руках и шее натянулись от напряжения. Она смотрела на него, её золотые глаза пылали в полутьме, и её руки легли на его грудь, скользнули вниз, по животу, к поясу брюк. Его поцелуи стали другими. Они перестали исследовать. Они стали брать. Захватывать. Помечать. Он кусал её губу, её подбородок, её шею, оставляя красные метки на фарфоровой коже. Его руки сжали её ягодицы, раздвигая их, прижимая её центр к своему животу, и она застонала, запрокинув голову. Её пальцы справились с ремнём, с пуговицей, с молнией. Он приподнялся, помогая ей, одной рукой всё ещё держа её за зад, другой стягивая брюки и нижнее бельё вниз, освобождаясь. Холодный воздух комнаты ударил по его пылающей коже, но это было ничто по сравнению с жаром, исходящим от неё. И вот она почувствовала его. Всей своей влажной, горячей, дрожащей плотью между ног она провела по длине его члена, уже твёрдого как сталь и пульсирующего. Она ахнула. Звук был полон изумления, торжества и чистейшего, животного наслаждения. — Том… — снова его имя, но теперь в нём был весь смысл вселенной. Она не ждала, пока он возьмёт инициативу. Она сама направила его в себя. Медленно. Мучительно медленно. Он чувствовал каждый миллиметр пути, каждое сопротивление её тела, которое сдавалось, принимало его, обволакивало его тугой, обжигающей влажной теснотой. Он зажмурился, сдерживая рык, который рвался из горла. Его пальцы впились в её бёдра, оставляя белые отпечатки на коже. Она села до конца. Полностью. И замерла. Её тело сжалось вокруг него, привыкая, принимая. Её лоб упал ему на плечо, дыхание было горячим и прерывистым. Потом она сделала первое движение. Плавное. Осторожное. Бедро скользнуло вверх, потом вниз. Он почувствовал, как всё внутри неё пришло в движение, сжалось и заволновалось. Она нашла точку опоры, оперевшись руками в его плечи, и начала двигаться увереннее. Ритмичнее. Её тело, такое хрупкое на вид, оказалось невероятно сильным, гибким и выносливым. Она двигала бёдрами с той самой змеиной грацией, которая сводила его с ума, — плавно, волнообразно, но с чёткой, нарастающей силой. Каждый раз, опускаясь, она принимала его глубже, плотнее, и каждый раз издавала тихий, сдавленный стон, который бил ему прямо в мозг. Он не мог больше просто принимать. Его руки соскользнули с её бёдер на её талию, потом на спину, прижимая её к себе, чувствуя, как при каждом движении её грудь трётся о его грудную клетку. Он поймал её губы снова, и поцелуй стал глубоким, беспощадным, зеркалом того, что происходило ниже. Его язык захватил её, его зубы кусали её губы, а его бёдра начали встречать её движения, подталкивая снизу, входя глубже и жёстче. Контроль испарился. Остались только ощущения. Жар её внутренностей, сжимающихся вокруг него. Запах их смешанного пота, её возбуждения и его желания. Звуки — её стонов, его хриплого дыхания, влажного шума их соединённых тел. Вид её лица, искажённого наслаждением, её глаз, закрытых в экстазе, её губ, распухших от поцелуев. Он подхватил ее под ягодицы и спустившись на колени на пол, перевернул её, не выходя из неё, так что теперь она оказалась под ним на полу, на их сброшенной одежды. Её ноги обвились вокруг его бёдер, пятки впились ему в ягодицы, притягивая его ещё глубже. Он взял новый ритм. Более резкий, более животный, более присваивающий. Каждый толчок был утверждением: Ты моя. Я твой. Она кричала. Не слова, а просто звуки, высокие, надрывные, полные такого неистового удовольствия, что он думал, что сойдёт с ума. Её ногти впились ему в спину, оставляя царапины, которые будут болеть завтра и напоминать, как её тело выгибалось навстречу ему, и он чувствовал, как внутри неё всё сжимается, бьётся в спазме, готовое сорваться. И вот она замерла. Вся её хрупкая конструкция напряглась в одну струну. Из её горла вырвался долгий, дрожащий, беззвучный крик. Её внутренности схватили его с такой силой, что у него потемнело в глазах. Контроль рухнул окончательно. Волна накатила на него, сметая всё на своём пути — расчёты, планы, холодную логику. Его собственное тело взорвалось, выплеснув в неё всё, что копилось, всё, что он в себе подавлял, всё, что принадлежало только ей. Он рухнул на неё, уткнувшись лицом в её шею, в её волосы, задыхаясь, чувствуя, как её тело под ним ещё подрагивает в остаточных конвульсиях. Его вес, должно быть, давил на неё, но она не жаловалась. Её руки обняли его, её пальцы медленно водили по его вспотевшей спине. Теперь в комнате стояла тишина, нарушаемая только их тяжёлым, выравнивающимся дыханием и потрескиванием последних углей. Запах секса, пота и чего-то тёмного, примитивного витал в воздухе, замещая собой запахи книг и зелий. Том лежал, прислушиваясь к бешеному стуку своего сердца, которое, казалось, хотело вырваться из груди. Мысли возвращались медленно, обожжённые и изменившиеся. Он не сожалел. Наоборот. В той пустоте, где раньше был только холод и голод по власти, теперь было что-то иное. Не тепло. Не любовь. Присутствие. Её присутствие. Вплетённое в него на самом глубоком, биологическом уровне. Он оторвался от неё, приподнимаясь на локтях, глядя в её лицо. Она смотрела на него, её глаза были влажными, губы опухшими, на щеках — румянец. Она улыбалась. Не широко. Тихо, по-тайному. Как будто они вдвоём совершили великое преступление и остались безнаказанными. Он не улыбнулся в ответ. Но и не отвернулся. Он смотрел, и в его взгляде не было ни сожаления, ни осуждения. Было признание. Признание того, что произошло. Принятие этого как факта. Как новой, неоспоримой истины их реальности. Он медленно выскользнул из неё, и она тихо ахнула. Сегодняшнее её тело, непривычное к такой близости, должно было болеть. Но в её глазах не было боли. Было усталое, глубокое удовлетворение. Он встал, вернув брюки на место и наклонился к ней, чтобы поднять с пола. С ней на руках он прошел к кровати и уложил на постель. Потом лёг рядом, не касаясь её намеренно, но и не отдаляясь. Просто находясь рядом. — Спи, — сказал он, и его голос был хриплым и чужим. Она повернулась к нему, уткнувшись лицом в его плечо, и её дыхание почти сразу стало ровным и глубоким. Том лежал, глядя в потолок, чувствуя на спине царапины от её ногтей, а внутри — странную, новую тяжесть. Не отягощение. Отягощённость. Всё изменилось. Граница, последняя граница между ними, была стёрта. Теперь они были связаны не просто доверием и не просто общей целью. Они были связаны плотью. Страстью. Тёмной, всепоглощающей близостью, которую он не планировал, но которая, как он теперь понимал, была неизбежной. Он закрыл глаза. Внутренний холод, его вечный спутник, отступил, отогретый жаром её тела. Но на его место пришло не тепло. Пришла ответственность. Нового рода. Не за её выживание. За её… принадлежность. Она была его. А значит, его долг — сделать так, чтобы это «его» было вечным, нерушимым и защищённым от всего. В том числе — от него самого, от его собственных, ещё не реализованных тёмных амбиций, которые могли её уничтожить. Он обнял её спящую фигуру, притянул к себе. Её тело бессознательно прильнуло к нему, ища тепла. Том Реддл лежал в темноте, держа в объятиях своё самое ценное, самое сложное и самое опасное приобретение. И впервые в жизни он почувствовал не просто желание обладать, а потребность сохранить. Любой ценой. Даже если для этого придётся перекроить саму ткань мироздания и обрести вечную жизнь.