Tanz mit mir/ Потанцуй со мной

Рыбацкая деревня у берегов Закатного моря была тихой, Уилл бы даже сказал, что их поселение было почти вымершим, ведь вся молодежь давно уехала, старики умирали, а новые дети давно уже не рождались. Кого-то косила хворь, кого-то забирало море. Домики прятались между мокрыми скалами и вересковыми пустошами. Казалось, что ветра тут умели говорить: зимой — грубо и надсадно кричали за стенами, а летом шелестели сказки пахнущим водорослями и смолой лодок шепотом. Грэм не был коренным жителем юго-западных земель, отличаясь от местных рыбаков широкими плечами и бледной кожей — многие считали, что он выходец с Севера, а кто-то даже поддразнивал его волчком из Винтерфелла за нелюдимый характер и склонность уязвить собеседника в ответ. Но Уилл ничего не знал о том, кем были их предки и даже откуда они родом — отец не рассказывал, как потом не рассказывали об этом и односельчане: максимум, что он смог вытащить из старой торговки фруктами — старина Уильям Грэм-старший пришел с маленьким сыном на руках и походным мешком вещей за плечами. Ничего не просил, кроме как разрешения поселиться у самого берега пенной темной воды. Так они и оказались здесь — в мелком поселении на Мысе Песочном. — Мы кормимся морем, чтобы однажды самим накормить море, — говорил его отец, когда трепал его по кудрявой макушке, помогая тянуть тяжелые сети по сырому песку. И однажды так и произошло: Грэм-старший, что был одним из лучших рыбаков, вышел на промысел и пропал за штормовыми волнами, так и не вернувшись, а лодку его принесло приливом через несколько дней. Повезло, что к тому моменту он был уже взрослым мужчиной и смог жить дальше без подмоги. Хотя, порой, в особенно одинокие вечера, Уилл смотрел на море и думал о том, что ему не хватает подбадривающего похлопывания по плечу и сиплого «все наладится, сынок». Зато в руках оживала окарина, поющая на пару с ветром о том, чего Уилл никогда не видел: о волшебных рощах с чардревами, о рыцарях в сверкающих доспехах, пламени, подвигах и… И драконах. Рожденный в неизвестности и выросший в диком крае Грэм только слышал от заезжих торговцев о чудо-зверях, что живут в замках у членов королевской семьи. И что даже не каждый из рода Дракона может стать наездником, а лишь тот, кого дракон подпустит к себе, кого посчитает достойным. Омега хмурил густые брови над блестящими грозовой водой глазами и запоминал каждое слово. А вечерами играл на своей окарине, гипнотизируя танцующую рябь Луны на волнах. Он никогда не мечтал о славе. Не мечтал о рыцарстве. Ему хватило бы одной секунды — увидеть дракона издалека, ощутить, как воздух дрожит от громоподобных хлопков его крыльев. Как говорят колдуны из Асшая — бойтесь своих желаний, ведь им свойственно исполняться. Драконов в их краях не видели уже много поколений. Про них рассказывали в пропахшей кислым пивом и вином таверне, когда у мужчин слипались языки от дешёвого пойла: мол, когда-то, когда Великая Валирия процветала, то драконы реяли вдоль побережья, огромные как тучи, и море становилось чёрным от их теней, а вместо солнца было их огненное дыхание. Уилл слушал — и верил, но больше не словам пропойц, а тому, что внутри от этих слов становилось жарко и светло. На тридцать пятом году жизни, поросший щетиной и пропахший турой до костей Уилл по вечерам занимался тем, что смолил борта старых рыболовецких лодок, где он неделями заменял прогнившие доски. Руки его стали грубыми от бесконечной работы, а на темных волосах белым пеплом мелькала не то соль, не то ранняя седина далекого от шелков и перин человека. Он был одинок, ведь в их деревне и даже двух соседних не было никого, кто смог жить с ним рядом. С омегой. Диковинка, которой в их краях, как правило, не водилось (наряду с драконами). Обычно омеги — дарующие жизнь — появлялись на свет в знатных домах, среди купцов и золота, что могло обеспечить им выгодное замужество, помощь в родах и достойную кормилицу детям. Но сирота-рыбак вряд ли узнает, где колыбель их семьи — его отец умер, мать он не знал, а они сами переехали сюда, едва ли ему минул год. Женщины были не способны понести от него, а простые мужчины не могли утолить его голод в горячке, лишь сильнее распаляя и раздразнивая скулящего в нужде юношу, порождая в нем агрессию и злость. Он сознательно выбрал одиночество, почти отшельничество. Годы сделали его грубоватым и молчаливым, но не смогли испортить красоту его лица, лишь добавив ему решительности и силы, как дикому иноходцу. Волчий взгляд его сделался колючим и холодным, как снег, которого не было уже многие годы, ведь если настанет зима — придет и ночь. А ночь темна и полна ужасов, и все молились Семерым, чтобы она не наставала как можно дольше. Над морем клубился туман и плыли низкие перистые облака, пока янтарное солнце обливало все своим закатным светом, расписывая небо нежными розовыми мазками. Окарина висела на боку — обожжённая в синей глазури ракушка, поющая омеге вместе с ветром и шелестом прибоя. И когда соленые воды готовы были поглотить гаснущее солнце — случилось то, чего сын рыбака не ожидал. Мечта, забытая годы назад, задвинутая между блестящих от соли досок и прикрытая порванной сетью, вернулась. Между морем и тучами вынырнуло и сорвалось ввысь что-то белое, но не чайка и не парус одинокой лодки. Это было что-то живое: оно было массивным и при этом невероятно вертким. И когда оно показалось из сероватой облачной рванины прямо над домом Уилла — он закричал. Дракон. Это был чертов огромный белоснежный дракон. В горле у потерявшего голос омеги встал ком, пока детская мечта делала круг над его участком берега, заполняя собой все небо. Лиловые перепонки трепетали на ветру, когда зверь зашел на вираж, словно красуясь блестящим розовым перламутром боком. По ребру спины шли тонкие шипы, прозрачные на концах, будто выточенные изо льда. Уилл отогнал от себя сравнение с радужной форелью, но оно было ближе всего к истине. Рев и клекот дракона казался похожим на гомон тысяч перелетных птиц. И тут он пошел на снижение, поднимая хлопками крыльев волны песка в воздух, заставляя рыбака прятать лицо в изгибе локтя и пятиться к своему дому. Уилл вдруг подумал, что дикий дракон без всадника прилетел сюда от голода и сейчас он сожрёт его, а затем разворошит его дом, спалив дотла, как напоминание другим, что драконы — не шутки и не сказки. И даже если ему суждено погибнуть этим вечером — оно того точно бы стоило, ведь он всё-таки увидел. Увидел дракона так близко, что некоторым и не снилось! Зверь грузно опустился на брусчатку перед небольшим каменным домишко — даже земля дрогнула, жарко выдыхая пахнущий пеплом воздух мужчине в лицо, сбивая потоком ветра шляпу с его кудрявой головы. От близости дракона воздух стал теплым, почти душным, а затем Грэм ощутил, как на лице оседает поднятая крыльями морось. Он зажмурился, боясь смотреть своей погибели в глаза. Но мгновения потянулись минутами, а смерть всё не наступала. И глаза пришлось открывать — медленно, чтобы упавшая вспышкой с неба мечта не передумала и не решила поджарить его. Дракон смотрел. У него были пронзительно жёлтые глаза с каким-то алым бликом на дне зрачков, словно это были не глаза, а безумная фантазия мейстера. — Ты настоящий… — Дракон опускается одним плечом вниз, складывая крыло у мерцающего бока. Омега подходит ближе, с детским желанием рассмотреть поближе диковинку, думая, что королевский зверь собирается устроиться на лежбище здесь. Он тянет руку вперед, забыв об осторожности и страхе, что сковывал его еще совсем недавно. И горячий кожаный нос белоснежного чудища толкает его в грудь, почти роняя на мокрый песок. По длинной шее прошла вибрация, в глотке заклокотало и Уилл слышит воркующий звук, беззлобный, но громкий, как скрип заржавелых дверных петель. Сын рыбака не понял, чего от него хотят, пока дракон снова не качнул изящной шеей и легонько, неожиданно бережно, подтолкнул омегу носом в бок к своему сложенному на манер подставки крылу. Это было приглашение. Прямое и настойчивое, не терпящее возражений. Мужчина оглянулся и дракон снова выдохнул ему пеплом в лицо. Уилл почувствовал, как внутри поднимается паника — горячая, колючая. Он никогда не был рядом с драконом. Он никогда не был нужен чему-то настолько большому. Помилуйте Семеро, он был простым одиноким омегой из деревни, человеком с запахом рыбы и соли, с пустой хижиной и песнями для моря. Почему он? Почему к нему? Почему сейчас? Но сверкающий молоком дракон смотрел на него так, будто ответ уже не важен. Или же ответ был ему известен, но он не собирался делиться этим тайным знанием — не сейчас. Уилл сделал шаг вперёд. Его колени были ватными. Он протянул руку — медленно, словно боялся, что одно неверное движение превратит сказку в смерть — и коснулся чешуи у основания шеи — она была тёплой. Не горячей, как раскаленные камни, а приятно жаркой, живой. Под ладонью чувствовалась едва заметная вибрация, как от приглушенного кошачьего мурлыканья. Уилл вздохнул, и страх чуть отступил, давая дорогу другому чувству: трепету предвкушения. Он вскарабкался на чужую спину, неуклюже цепляясь за прозрачные пики гребней, за выступы чешуи, чувствуя себя смешным и маленьким. Дракон терпеливо ждал, лишь иногда наклоняя корпус, чтобы ему было легче. Когда Уилл, наконец, оказался на спине, он сел между крыльев, в основании шеи, обхватив длинный розоватый, почти прозрачный на конце, гребень перед собой руками, и только тогда понял, насколько высоко он уже находится. Пляж внизу казался чужим. Его дом — крошечным. Вся его жизнь до этого момента — исчезающей на горизонте линией берега. Дракон с хлопком расправил крылья, Уилл нелепо качнулся — лишь выросты гребня на спине позади него не дали ему слететь вниз и разбиться о камни. Шум ветра был оглушительный. Воздух почти больно ударил его в лицо, как пощечина. В животе стало пусто — то самое чувство, когда падаешь с большой высоты и не видишь дна. Уилл вцепился крепче, и в следующую секунду земля исчезла. Они взлетели. Небесный змей прыгнул вверх, ударяя массивными крылья по воздуху, поднимаясь рывком в небо. Уилл хотел закричать, но горло высохло и язык присох к глотке. Он оказался способен лишь на сдавленный вдох — и слёзы выступили от ветра, от скорости, от того, как мир под ними стремительно превращался в карту. Море растянулось под ними плотной тёмной тканью. Волны стали узором, деревня вдали — россыпью серых точек. Уилл почувствовал, как холод пробирается под одежду, но спина дракона оставалась тёплой, и это тепло странно успокаивало, как растопленный камин в ночь, когда шторм бьётся в ставни. Страх не ушёл. Он просто стал соседствовать с восторгом — так тесно, что Уилл не мог различить, где одно заканчивается и начинается другое. Рассудок твердил ему, что он погибнет. Сердце пело ему, что он наконец-то начнёт жить.