Записки в день святого Валентина

День Святого Валентина должен был стать обычным для отделения неотложной помощи днем. Разве что немного суетным и неловким, когда кто-то делился планами на ужин, а кто-то грустно вздыхал, что напьется перед предстоящими выходными. Обычно – многие годы до – Робби относил себя к третьей категории, которая считала этот день таким же, как и другие, просто припорошенным сердечками, блестками, тематическими меню в ресторанах, глупыми традициями, глупыми фильмами и всеобщим безумием, которое так и витало в воздухе. Между палатами оно витало тоже. Это было затишье перед бурей, это было предчувствие пиздеца. Ибо самое интересное начнется к вечеру. Сколько опасностей – только подумайте! – может таиться в свечах, бокалах, бутылках вина, катаниях на льду в нетрезвом виде и плюшевых медведях! Он ждал наихудшего от этого дня (но не от вечера). А вот его коллега, доктор Аль-Хашими, напротив – была настроена очень оптимистично. Расхаживала себе спокойно и уверенно между столами, шутила с Самирой, заигрывала с Лэнгдоном – жуть. К несчастью, сам доктор Робби тоже был на ее пути, и она подплыла к нему, чуть ли не врезавшись в его бок как Титаник в айсберг. — Доброе утро, — улыбнулась она, смотря в его щеку очень внимательным взглядом. Всё как обычно. И да, ее улыбочку хотелось послать куда подальше. — Доброе, — выдохнул он. — Какие у нас планы? — опершись о стойку на посту локтями, доктор Аль попыталась увидеть что-то в его лице, будто у него в бороде была зубная паста. Ее там не было, он знал это. Ему бы сказали, если бы была, еще утром. — У нас? — переспросил доктор Робби и взглянул-таки на нее поверх очков. — Да, на сегодняшнюю смену. — Не сойти с ума, пожалуй. — Отлично! Предлагаю отметить, если нам это удастся, — и эта коварная женщина так же невозмутимо уплыла к компьютеру. Стоящая у колонны Дана, жуя жвачку, покачала головой: — Осторожнее, босс, — хмыкнула она, — этой тигрице палец в рот не клади. Что верно то верно. Грузно вздохнув, он продолжил листать отчет, переданный доктором Эллис, когда рядом на столе материализовался блокнот, открытый на полупустой странице. Его хозяин проскользнул мимо, слегка задев его спину плечом, как бы обращая на себя внимание, и Робби быстро глянул ему вслед, встречаясь с вызывающе вопросительным взглядом, который тут же исчез за стеклянными дверьми палаты. Вверху листа неровным, едва разборчивым почерком был написан вопрос: «Вечером всё в силе?» — и от него, как в алгоритме или схеме, шли две стрелки: «Да» и «О да». Робби усмехнулся, покачав головой и, достав ручку из кармана хирургички, обвел второй вариант. Это было обычное утро, ночная смена уже отправилась по домам, а дневная только разбирала дела, мечась от компьютера к компьютеру, от койки к койке, из коридора в коридор. С Уитакером они пересеклись в следующий раз примерно через час где-то у северного поста. И Робби сунул ему в руки закрытый блокнот, пролетая в первую травму и на ходу спрашивая: — К чему эти уточнения? — его слова почти потонули в общем шуме. Ох, Уитакер бы ответил ему, к чему. Жаль, занят был – занимался пациентами, а не болтовней с новым врачом. В блокноте еще более неразборчиво, так что пришлось остановиться и вчитаться, повис новый вопрос с выбором сегодняшнего праздничного меню, довольно интересным: бар, стейк или итальянский ресторан. Это требовало некоторых разъяснений, хотя бы потому, что утром они договорились провести праздник на диване под какой-нибудь фильм с пивом или чем покрепче. Одним словом, это должен был быть почти обычный вечер в конце недели. Вероятно, Робби решил немного разнообразить его. Об этом удалось поговорить ближе к так называемому обеду, которого у них не было. И Уитакер доедал свой сэндвич, пока они поднимались на лифте на вертолетную площадку. Навык быстро поглощать пищу у него выработался довольно скоро после начала работы здесь. — Выбрал? — смотря в циферблат над дверьми, спросил Робби. — Я думал, мы посидим у тебя, — стряхивая крошки с рук и не глядя на него, ответил он. — Я мог бы приготовить пасту. Ему казалось, что паста – это романтично. Уитакер почувствовал, как тот повернулся к нему. — Ты и так постоянно готовишь, не хочешь сходить куда-то? — и его голос стал нежнее и глуше, на мгновение вырывая их из лифта и больницы и напоминая о том, что происходило за ее стенами. — Это свидание, доктор Робби? — посмотрев на него и прищурившись, усмехнулся он. — Как непрофессионально. — Сегодня день святого Валентина, — смотря на его губы, прошептал тот, — разумеется, это свидание. — Хорошо, — довольно выпрямившись, Уитакер передал ему блокнот. — Если не передумаете. Лифт громко звякнул, и двери открылись, возвращая их в рабочее состояние. — Почему я должен передумать? Не глядя на него, тот невозмутимо – только с виду, внутри у него все было ой как неспокойно – ответил: — У доктора Аль, кажется, на вас планы. Вдруг они понравятся вам больше. Разобраться с этим у них не было возможности еще долго: работа не дала им поговорить почти до самого вечера. Чем ближе было окончание смены, тем нерасторопнее становился персонал и безумнее – пациенты. Тринити очень загадочно поглядывала на Уитакера, как будто сама задумала что-то эдакое, пока в один момент не прошептала ему на ухо, что сегодня ему тоже лучше переночевать в другом месте. Джавади при упоминании повода сегодняшнего бардака краснела и бормотала что-то невнятное, а Мел предпочитала отмалчиваться. Лэнгдон тоже не раскрывал карт, как будто нарочно не упоминая ни жену, ни романтический ужин, про которые болтал на протяжении всех предыдущих лет работы. Доктор Маккей вот открыто заявляла, что эта ночь обязана быть как можно более бурной, дикой и страстной, на что доктор Мохан качала головой: в ее планах была только ванна и ароматические свечи, кто ждал ее после, она рассказывать не собиралась. Не отделение, а сплошная тайна за семью печатями. И лишь намерения доктора Аль были весьма прозрачны и ясны каждому, кто наблюдал, как она в очередной раз прохаживалась по коридорам вместе с заведующим. — А она не промах, — хохотнула Сантос, провожая эту парочку взглядом. Джавади наклонилась к ней: — И на что она рассчитывает? — А то ты не знаешь. — Но это как-то… неправильно. Что было более неправильным: такое приставание и, можно даже сказать, навязывание, или тот факт, что они работали в одном отделении. Уитакера это не волновало. Они с Робби давно обсудили это, и пока все работало стабильно. До вот таких вот дней. В такие дни хотелось лезть на стену или на колени. — Я подозревал, что ты хочешь меня споить, но чтобы так открыто, — уловив момент спокойствия, когда они остались вдвоем на стоянке в ожидании новых скорых, улыбнулся Робби, разминая спину, и вытащил из кармана блокнот. Он в последнюю очередь ожидал, что его парень выберет бар. — Кто кого спаивает, — убрав его в карман и обняв себя руками, хмыкнул тот. В этом была толика правды. Когда Уитакер выпивал, то становился очаровательно рассеянным и неловким, а в постели – ох, лучше подумать об этом ближе к концу смены. Если они доживут, конечно. — А про доктора Аль ты серьезно? — припоминая их незаконченный несколько часов назад разговор, спросил Робби. — Ты ревнуешь? Уитакер не знал, что думал на самом деле: их тесное взаимодействие в последнее время его и бесило, и расстраивало, и пугало. Пожалуй, ревность была правильным словом. И он пожал плечами, а ответить просто не успел: где-то за углом завопили сирены, и вот уже две кареты скорых готовы передать им своих гостей, на этот раз подравшихся во время романтического ужина. Что может быть более прекрасным и вдохновляющим? Робби и Уитакер переглянулись, принимаясь за работу. Разговор в блокноте продолжился, тем не менее, весьма романтично – подписью «Не могу дождаться, когда мы останемся наедине». Перспективы на ночь были замечательные. Они уйдут отсюда одними из последних в дневной смене и встретятся на перекрестке недалеко от больницы, как делали каждый раз, если собирались пойти куда-то вместе, потом они дойдут или доедут до бара, выпьют, вернутся в квартиру Робби, ну а там развлекутся настолько, насколько хватит сил. Может быть, опять ограничатся минетом в душе или на диване, как происходило на протяжении уже нескольких недель. Сегодня – в самый романтичный день в году все-таки – хотелось дойти до кровати. Пара тузов в рукаве для осуществления этого замысла была припасена у обоих. А пока – пациенты, безумие и суета. Ординаторы страдали больше всего, они были буквально нарасхват, дрейфуя от палат к компьютерам как льдины в бурном весеннем потоке. — Что вы любите выпить? — в очередной раз пристала доктор Аль к Робби, когда они «случайно» столкнулись в коридоре. — Эм, я даже не… — нужно было придумать, как от нее отвязаться. — Здесь неподалеку есть хороший ресторан с очень большим выбором вин. — Да, я знаю про него! — из ниоткуда совершенно неожиданно возник Огилви. — Очень хорошее место, особенно если предпочитаете европейские вина. — Ты прав, Джеймс, — изумилась она, переключая внимание на него, — был там? Студент смутился и даже немного притормозил: — Только слышал. — Господи, да сходите туда вдвоем, — пробубнил Уитакер, быстро заполняя карту, — и потрахайтесь, — внимательно следя за проходящими мимо врачами, он еле сдержался, чтобы не добавить: «И не лезьте к моему парню». Обступили. Окружили. Атаковали. Как коршуны слетелись на нежное мясо – в некоторых местах Робби был очень нежным. Очень некстати вспомнилось это, и очень некстати он сам остановился позади своего ординатора, опираясь о стол, смотря в компьютер и, кажется, что-то спрашивая. Тот плохо его слышал – в голове внезапно стало тесно, телу внезапно захотелось оказаться в темной квартире, на кровати, и чтобы этот голос стал ближе, тише, требовательнее. — Уитакер, — позвал его Робби, — ты в порядке? Проглотив свои грязные мысли, тот быстро написал что-то в блокноте и, не глядя на него, всунул врачу: — В полном, — и вернулся к своим скучным обязанностям. Должно быть, кто-то из пациентов разбрызгал по коридору афродизиак, ничем другим было не объяснить это внезапное желание, грызущее мозг изнутри. Уитакер думал, что тот прочитает его послание позже, но он открыл его сразу, на странице, где они вели диалог о сегодняшних планах. Он услышал, как тяжело Робби вздохнул, краем глаза увидел, как он качнул головой и усмехнулся, и блокнот вновь оказался в его руках. — Я тебя понял, — прошептал он, наклонившись к нему, и исчез так же быстро, как появился. «Если ты не остановишь ее, я клянусь, ты не кончишь сегодня», — звучало очень пугающе, такая угроза могла стать не пустой этим вечером. Во власти Уитакера было претворить ее в жизнь. Робби был не против подобных практик, поэтому он избегал доктора Аль всю оставшуюся смену не из-за уже открытой ревности своего парня. Просто она тоже его нервировала. А еще он старался избегать Уитакера – слишком велик был соблазн сократить дистанцию особенно под его внимательным, слегка влажным и очень горячим взглядом. Ревновал он, следует признать, очень красиво. Конец дня выдался далеко не скучным. Это было настоящее сумасшествие – то самое, о котором говорил заведующий в начале смены. Столько странных случаев бывало разве что на Хэллоуин: царапины от розовых шипов, шипы в коже и в пятках, осколки бутылок там же, стрелы в плечах (кто-то решил поиграть в Купидона), последствия падений с балконов и лестниц (кто-то переоценил себя в роли Ромео), обмотанные струнами шеи и руки (кому-то не понравилась серенада). И медицинскому персоналу оставалось только не подхватить эту опасную болезнь от пациентов. Те, кто сумел выстоять в этом неравном бою с любовной лихорадкой, с облегчением покидали свои рабочие места не позже семи вечера. Вечно ничего не успевающие ординаторы старались как можно быстрее разобраться с документацией, только один Уитакер не торопился: он знал, что Робби уйдет не раньше восьми, а значит, и он сам. — Доктор Уитакер, вы еще не идете домой? — подкралась к нему доктор Аль. — Пойду, как только закончу, — не глядя на нее, он закрыл программу и направился к главному посту. Нет, он нервничал не потому, что она тоже была здесь, и не потому, что не хотел ее видеть больше никогда в этот вечер. Просто ему вправду нужно было закончить и еще убедиться, что его драгоценный заведующий еще на месте. К месту встречи Уитакер шел с некоторым волнением: это был его первый за долгое время день святого Валентина, который он отмечал с кем-то. К тому же, это был не «кто-то», а о боже доктор Робби. И где-то внутри он боялся, что тот не придет. Где-то внутри он еще помнил, как доктор Аль уговаривала его на вино. Где-то внутри он все еще не мог до конца поверить, что этот мужчина встречался с ним, что почему-то выбрал его. Все сомнения ушли на второй план, когда Уитакер увидел его, выворачивающего из-за угла, поправляющего лямку рюкзака и улыбающегося ему. Внутри всё сразу сжалось, предвкушая эту ночь. Наконец-то они остались вдвоем. Наконец-то этот день закончен. — Прости, задержался, — Робби облизал губы, смотря на его, и перекинул руку через его плечи, обнимая. Почти на час. — Я уже думал, ты пошел пить вино, — усмехнулся Уитакер, когда они двинулись по многолюдной улице. — Прекращай, — выдохнул тот устало, — уже не смешно. — А мне и не было. Сыпаться шутливыми – или все-таки не очень – угрозами было забавно, конечно, если бы не праведная ревность, гниющая внутри. К ней теперь присосалось чувство несправедливости. Робби ведь тоже не белый и пушистый: за то время, что они вместе, он неоднократно ревновал его по совершенным и абсолютным пустякам и потом еще обижался, как школьник. Так что в своей неуверенности они два сапога пара. В молчании они дошли до бара, в молчании зашли внутрь, в молчании сели за стойку, в молчании друг с другом заказали выпить. Уитакер положил салфетку перед собой и придавил ее пальцами, пытаясь унять свою ревность и внешне выглядя спокойным. На деле он походил на очень грустного щенка. И Робби повернулся к нему, всматриваясь в его лицо: — В чем дело, Дэннис? — в попытке выяснить причину. — Ты мне за вечеринки с Сантос и «тесное», — он показал пальцами кавычки, — общение с Огилви предъявляешь, хотя я тебе уже все объяснил, а мне ревновать тебя за дело нельзя? Половине отделения известно, что Тринити мутит с Гарсиа, а Огилви – ну, тут и говорить нечего. Надоедливый скучный тип. И Дэннису нравятся мужчины постарше. — Что значит за дело? — Что эта… — тот не смотрел на него, крутя по столу салфетку, — что эта доктор Аль к тебе клеилась, а тебе как будто пофиг. — Мне не пофиг. — Чего ты ее не отшил тогда? — Я… Робби не успел договорить. Бармен поставил перед ними по стакану с кубиками льда и налил виски. Как раз было время подобрать слова. — Думаешь, приятно было видеть, как вы с ней сюсюкаетесь? — повернувшись к нему, прошептал Уитакер. — Ходите везде вместе, и вот это все, аж воротит. — Ты зря ревнуешь. — Ну, как скажешь, — и он залпом осушил свой стакан. После того как они с Робби начали встречаться, он перешел с пива на виски. Ссориться в день святого Валентина – вот настоящее безумие. Ох, они насмотрелись сегодня столько его примеров, что впору бы крыше отъехать. Вот она, похоже, и потекла. Кто вообще в здравом уме выясняет отношения в такой день? Уитакер головой понимал, что на приставания доктора Аль Робби не ответил бы, но почему-то это все равно мучило его. Он хотел знать и чувствовать полностью, что этот мужчина – его. Что их отношения серьезны. Что они вместе не потому, что так получилось. Что между ними не только приятное времяпрепровождение после работы. Что между ними – нечто большее. — Я не хочу, чтобы тебе было неприятно, — Робби накрыл его ладонь своей. — Я бы хотел наоборот. — Ты ужасно флиртуешь, — покачал тот головой. — А мне казалось, тебе нравится. Уитакер усмехнулся. Ему правда нравится. Ему нравится в Робби почти всё: каким боссом он выглядел в отделении, как смеялся, как смотрел на него. Ему нравится видеть его сонным по утрам и вместе пить кофе на кухне, обниматься в ванной перед зеркалом во время чистки зубов и целоваться перед выходом на работу, жалея, что повторный поцелуй случится минимум через двенадцать часов. Им нравилось работать вместе и вместе проводить вечера, развалившись на диване, нравилось застревать в ванной в приступе внезапной страсти, нравилось чувствовать тепло и тяжесть перед сном и после. Робби не нравилось, каким Уитакер выглядел сейчас – его вправду тревожило настойчивое внимание к партнеру. К счастью, он знал, что с этим делать. Более того, уже сделал. — Я не хочу, чтобы тебе было плохо, — и он посмотрел в его глаза. — Поэтому я ее, как ты выразился, отшил. — Ты что? — тот подсел ближе, слушая уже более внимательно. Может, ему показалось? Он сказал – что? — Сказал, что у меня свидание, — пожал он плечами. — Правда? Робби кивнул и сжал его руку сильнее, проводя большим пальцем по ладони. Слова – и стоящая за ними ситуация – отозвались весьма простой реакцией и затуманенностью разума. Причин не верить не было. Кажется, доверие первым чувством выросло между ними. Может, к черту эти бары? Уитакер уронил в себя уже третий стакан – когда был второй, он не заметил. — Я бы тебе отсосал прямо здесь, — смотря ниже его глаз, признался он. — Тогда поехали? — лучшее решение за вечер. — Поехали. Свидание выдалось коротким. Как только они вышли из бара, Уитакер обнял его и поцеловал – так, как Робби больше всего любил – резко, обнимая за шею, пальцами сгребая волосы на затылке. Они ждали такси, и миру вокруг было все равно на двух целующихся посреди улицы мужчин. Сегодня был день святого Валентина. Из машины они поднялись в квартиру и завалились в прихожую. Щелкнул замок на двери. Рухнули рюкзаки прямо на пол, следом за ними – куртки. Брякнула пряжка ремня, когда Робби целовал своего парня, прижимая его к стене и держа его лицо в ладонях. Как же он соскучился за этот день по его губам, по его дыханию, по его телу, жмущемуся к нему в ответ. И всего было мало – мало места, мало прикосновений, мало дыхания. И он опустился перед Дэннисом на колени, собираясь расстегнуть его брюки. — Нет-нет-нет, — засмеялся тот, за плечи поднимая его, — давай вставай. — Почему? — его поцелуи обрушились на его щеки и затем – на шею, когда он оттянул ворот его футболки. — В душ, я первый, — тяжело дыша, он попытался отстранить это любвеобильное тело от себя. Получалось не очень, хотя бы потому, что не очень этого хотелось, но надо было. — Почему не вместе? Это такое наказание? Новая угроза? — Потому что я хочу в кои-то веки потрахаться на кровати, — встав на цыпочки, Дэннис коротко поцеловал его и проскользнул в ванную. Он понимал, что им не стоит оставаться наедине голыми, если через пять минут они не планируют заниматься сексом. В этом плане Робби был довольно просто устроен – раззадорить его труда не составляло. Обычно после смен они не заморачивались, и все заканчивалось в вертикальном положении у стены или на краешке ванны. Если получалось доползти до дивана, это уже было победой. Сегодня все будет иначе. Сегодня их ждет полноценный секс! Уитакер шел в одних домашних штанах из ванной в спальню именно с этой мыслью. Он даже старался не смотреть на Робби, зная, какой у него сейчас взгляд, пристальный и жадный, и возбуждаясь только от осознания этого. Если он посмотрит на него в ответ, в душ тот не попадет. Поэтому Уитакер притворялся, что его вообще нет в комнате: он наклонился к тумбочке, достал из нее презерватив и смазку, бросил их на кровать и, как только выпрямился, понял свою ошибку. Не смотреть в глаза и не поворачиваться спиной – нужно учесть на будущее. Робби прижимался к нему сзади, обнимая за талию и покрывая влажными поцелуями сгиб шеи, поднимаясь выше, и его плотный от жажды выдох коснулся уха: — Ты очень горячий, когда ревнуешь, — пальцы проникли под резинку штанов и стянули их ниже. Наличие эрекции было неудивительной и ожидаемой реакцией. Уитакеру не было стыдно за скорость. Наоборот, было бы странно, если бы у него не встал от его близости, поцелуев и ладони, вжимающейся в живот. Он был готов растаять и растечься по кровати от одного только голоса. И Робби знал это – он приподнял его подбородок, приоткрыл его рот, положил два пальца, средний и указательный, на спинку языка, затем глубже, массируя его и вырывая первый за вечер стон. Уитакер понимал, зачем он это делал, и эта мысль новой волной возбуждения окатила его – он сомкнул губы, откидываясь головой на его плечо, прикрывая глаза, и расставил ноги шире. Робби выпустил мокрые пальцы из его рта, и, опустившись костяшками по его груди и боку к бедрам, раздвинул их сильнее, скользнув между ягодиц. Мокрые пальцы поглаживали мошонку и следом анус плавными круговыми движениями, боясь повредить мягкую кожу. Уитакер не был пьян, но ему казалось, что так и было – он не мог себя контролировать, его тело двигалось само и оно само изогнулось в пояснице, опершись рукой в стену напротив, пытаясь насадиться. В ванной он подготовил себя достаточно. Робби чувствовал это – он надавил сильнее, вводя подушечки и оглаживая стенки осторожно и медленно. Он повернул его голову к себе и поцеловал, языком скользя в рот и проглатывая новый стон. Это было только начало – только разминка. От предвкушения того, что будет на кровати, сжималось сердце. — У меня кое-что есть, — прошептал Робби в его губы, вставляя пальцы на одну фалангу и свободно проворачивая их внутри. — Ложись, — и тут же вынул их. Уитакер много всего хотел бы ему сказать. Например, что тому пора в душ, чтобы поскорее вернуться, чтобы они могли продолжить. Но вместо этого он, скинув штаны на пол, послушно лег на кровать, смотря на него снизу вверх и ожидая чего бы то ни было. — На живот, — тот полез в тумбочку. А вот это уже интересно. Уитакер не видел, что было изъято из нее, поскольку просьба была исполнена: спорить с этим мужчиной в такие моменты было чревато долгими и страстными мучениями. Этим они займутся в другой раз. Он подложил под голову руки и, услышав, как щелкнула крышка лубриканта, обернулся. Робби стоял на полу, одним коленом упираясь в край кровати, засучив рукава толстовки и не сняв часы, и, черт, как же сексуально это выглядело на контрасте с ним, полностью обнаженным. — Приподнимись, — в его руке мелькнуло что-то темное. — Что ты?.. — согнув колени и приподняв зад, Уитакер хотел продолжить, спросив, что тот собирается делать, но не смог. Прогнулся матрас. Робби наклонился к нему, поцеловал поясницу, пальцами коротко огладил кожу вокруг ануса, и тот почувствовал, как к нему прижалось что-то липкое и холодное и в следующее мгновение плавно скользнуло внутрь. Он сдавленно промычал, упираясь лбом в сложенные перед собой руки. Пальцы сменились массажером. Губы – языком. Возбуждение – одним конкретным желанием. — Подождешь еще? — спросил Робби, целуя его спину и поднимаясь. Уитакер хотел было ответить ему что-то очень злое, только тот перепачканной в смазке рукой достал из кармана телефон, открыл приложение и включил вибрацию. И говорить больше было нечего. Его стон, смешанный с ругательством, потонул в дрожи тела и шорохе простыни, на которой оно растягивалось. Такого он не ожидал – и совсем не был против. Ему это нравилось, он сходил с ума, он хотел Робби так сильно, что болели виски. Он не знал, сколько времени прошло, не знал ничего, кроме наслаждения и зуда по всей коже и под ней, когда хочется всего и сразу: и подрочить, и потереться о простыни, и вставить глубже и под другим углом. Он мог бы сделать это, но терпел дискомфорт, замерев, насколько это было возможно. Покорное ожидание было его фетишем. Он не слышал ничего, кроме шума крови в ушах, не слышал, как Робби вернулся, и не знал, что тот смотрел на него, прежде чем выключить массажер и отбросить телефон подальше. Душ занял у него рекордные пять минут – больше он просто не мог терпеть, представляя, что происходит в спальне. И все-таки не смог отказать себе в удовольствии задержаться взглядом на своем парне, на его выгнувшейся спине, на его разъехавшихся коленях, на его поджимающихся пальцах ног и взмокшей шее. Робби вновь склонился к его телу, провел языком по бедру, прикусил несколько раз кожу, скользнул ниже, по ложбинке, зубами за основание вытащил массажер, бросил его на постель и, раздвинув ягодицы ладонями, скользнул языком внутрь. Мышцы, разогретые и расслабленные, покорно принимали его, растягиваясь и сужаясь. Уитакер сжал пальцами подушку, воя в сгиб локтя и желая только больше, сильнее, жестче. Эти ощущения сложно описать – это одновременно горячо и влажно, этого достаточно и одновременно этого мало, чтобы кончить, это одновременно мягко и грубо от пальцев, впивающихся в кожу. Робби держал его крепко, контролируя каждое движение и собирая большими пальцами слюну, стекающую по его бедрам и раздвигая их шире и трахая его языком глубже и быстрее. — Блять, пожалуйста! — промычал Уитакер, оборачиваясь на него. В горле пересохло от частого дыхания. Тот поднялся, вытерев ладонью подбородок, и, вместо того, чтобы прикоснуться наконец к его члену, навис сверху, утыкаясь носом в его лопатки. — Хороший мальчик, — прошептал он в его плечо. — Знаешь правильные слова. Уитакер хмыкнул, перевернулся на спину: — Скажи это еще раз, и я кончу, — и обнял его, ногами прижимая к себе. Надо добавить к фетишам похвалу. — Хороший мой, — особенно такую, горячим шепотом прямо в ухо, — еще рано. Возможно, таким образом Робби платил за ту глупую угрозу. Или просто не мог достаточно насладиться его телом. Его поцелуи опускались ниже по шее, борода царапала кожу, оставляя красные полосы (не факт, что все пройдут к завтрашнему утру), он вдавливал его в матрас, двигая бедрами, и его член скользил по влажной от слюны и смазки промежности. Задыхаясь, Уитакер поднял его голову и поцеловал его губы, цепляясь за волосы на затылке, взбудораженный от чувства близости и невозможности получить все. Оттого и его поцелуи становились все агрессивнее и настойчивее, пальцы на шее – острее, дыхание – прерывистее. Ему хотелось большего как никогда, и он пытался передать это чувство отчаяния Робби. Кажется, он поддался ему. Ложась чуть в сторону и опираясь на локоть, он взял его ногу под коленом, отодвинул в сторону, раскрывая его, провел ладонью ниже и вставил сразу два пальца, больше не размениваясь на нежности и осторожности. Все, что происходило дальше, было слишком дико и ярко. Робби хотел слышать его – после алкоголя тот становился очень громким. Он слишком хотел целовать его, и он целовал, языком скользя по зубам и нёбу; он слишком хотел кусать его губы, и он кусал, сильно и больно, чувствуя, как ногти вжимаются в плечи все резче, когда он трахал его пальцами, с медицинской точностью попадая по простате, и с удовольствием ловил его хрипы, пока не поймал шепот: — Майкл, пожалуйста. Обращение по имени – удар ниже пояса. Он редко звал его по имени. Это звучало очень интимно, особенно – так, вымученно и просяще. Робби знал, чего он хотел, и не мог ему отказать – улыбнувшись, он поднялся и сел между его ног. Уитакер смотрел, как он разрывал упаковку презерватива, растягивал его по члену, размазывал по нему смазку. Кажется, у него помутился рассудок – он нашел это все чрезвычайно сексуальным. Он находил его всего сексуальным – от морщин на лбу до полоски волос на животе. Робби вновь наклонился к нему – ох, как у него потом будет болеть спина – и поцеловал уже иначе, легко и едва касаясь губами, пока приставлял головку к входу и плавно входил. Увеличивая напор с каждым новым вдохом через нос, с каждым новым вдохом через рот теряя рассудок, он проникал все глубже. Его член скользил внутри тягуче, заполняя его тело и голову. И каждый новый толчок отзывался новым стоном. Робби любил делать это нарочно медленно, сводя своего партнера с ума, любил изводить его до метаний по постели и судорожных хватаний простыни, до сжатых зубов и выгнутой шеи, до загнанного дыхания и мольбы. Чтобы забрать это всё и только потом обхватить рукой его член, большим пальцем массируя головку, пока скрип кровати, шлепки и стоны не заполнят воздух спальни, пока губы не соединятся в очередном беспорядочном и мокром поцелуе, пока Дэннис не кончит, замычав в его рот, пачкая спермой его ладонь и их животы. — Такого секса ты хотел? — спросил он его, слизывая с щеки влагу и вытирая руку о простынь. Все равно ее стирать после этих приключений. И Уитакер будет молчать, пока Робби не выйдет из него и не рухнет на спину, тяжело выдыхая. Он будет молчать, пока не заберется на него сверху, тут же вставляя его член в себя и сразу же насаживаясь до конца. — Почти, — ухмыльнулся он, поправляя челку, глядя на него сверху вниз самодовольно и горячо. Очень собственнически. Таким Уитакер становился после алкоголя – ненасытным, уверенным, обманчиво мягким. Он двигался на его члене быстро и ярко, сцепив их руки в замок. Он наслаждался тем, что творил с Робби. Он ловил глазами каждое изменение на его лице – от поджатых губ, пытающихся сдержать стон, до приоткрытого рта во время поцелуя, от капельки пота, что скатывалась по виску, до напряженной шеи, от сжатости до исступления. И если тот думал, что скоро все закончится, то он ошибался. В мыслях Уитакера еще горела мысль помучить его. В отместку. Ради утоления собственной жажды. И он останавливался каждый раз, когда его мужчина был близок к разрядке, совсем не стараясь сберечь его хрупкое сердце и сознание. — Я же отшил ее, — сглотнув, прохрипел Робби, открывая глаза и видя его довольное лицо. — Да, я и не говорил, что ты не кончишь, — опершись на его ладони, он наклонился к его шее и уткнулся в нее губами. Его поцелуи граничили с укусами, расцветая нитью засосов под щетиной. Ему нравилось целовать ее так, нравилось чувствовать на языке шершавость и колкость. Эта боль граничила с животным удовольствием. — Просто еще рано, — передразнивая его, он провел языком от яремной ямки до подбородка и, высвободив одну руку, оперся на локоть, меняя угол проникновения и не опускаясь ниже головки. Робби казалось, что его вот-вот съедят, или что его парень – вампир, но он не был против. Если так проявлялись его чувства, пожалуйста. — Как же я тебя… — процедил он, откидывая голову назад и подставляя шею под его поцелуи. — Что? — прикусывая его челюсть, спросил тот. И по его молчанию, по его длительному выдоху, по его внезапному желанию притянуть его к своим губам и целовать их как никогда иначе – вдумчиво, ярко, нежно – ответ был очевиден. — Я тоже, — прошептал он перед новым поцелуем. — Но тебе это не поможет. — Ты сумасшедший, Уитакер, — посмеялся Робби, смотря в его глаза как никогда иначе, — обожаю тебя, — и коснулся пальцами щеки, опускаясь на шею. Не отрывая взгляда, тот вновь поднялся, упираясь ладонями в его грудь, двигаясь плавно, степенно и неспешно приближая его к границе, тяжело дыша и хватая ртом воздух. Он оттягивал ее, то замедляясь и почти останавливаясь, то ускоряясь настолько, что искры из глаз летели и ругательства сыпались изо рта. Робби не знал, с чьей помощью, бога или дьявола, он не умер под ним от переизбытка ощущений – в его возрасте такие потрясения опасны. Он мог бы закончить сам, он мог придержать его за бедра и начать двигаться так, как хотелось. Но ему не хотелось. Ему нравилась эта грань между беспамятством и таким сильным напряжением, что казалось, что комната вот-вот схлопнется в одну точку. Ему нравилось, как тот управлял им. Ему нравилось смотреть на него. Нравилось чувствовать. Дэннис ластился к его рукам, цеплялся за локти, кусал пальцы и посасывал их, громко постанывая и дергаясь на его члене, кайфуя, будто сам был готов вот-вот кончить. И он был – оргазм подкрадывался, вибрировал в носу, сводя мышцы живота спазмом. Всё другое – боль в пояснице, затекшая нога, тахикардия – стало неважно. Хватаясь за своего возлюбленного, Робби сел, прижимая его к себе за талию и насаживая до основания и тут же отпуская, позволяя двигаться в нужном ему ритме. Он ловил его торопливые руки, держал рот приоткрытым, положив большой палец на нижнюю губу, целовал его щеки, шею, плечи, позволяя опираться на свои и контролировать угол и глубину, контролировать его самого. Потому что себя он контролировать больше не мог. Уитакер широко раздвинул ноги, прогнулся в пояснице, выходя почти полностью и садясь снова и снова так мягко и правильно, выдыхая так блаженно, откинув назад голову, что тот не выдержал. Робби вцепился в его лицо, целуя его сухие и горячие губы, пока мир вокруг не остановился, пока последний стон не вытянулся из его легких, пока он сам не кончил в презерватив внутри него. Уитакер не спешил слезать – наоборот, он сел до конца, продлевая ощущения, и только после поцелуя, нерасторопного и легкого, не торопясь поднялся. — И кто из нас сумасшедший, — пытаясь отдышаться, прошептал он, и они упали наконец на постель с чувством сомнительной повторимости произошедшего. Робби снял с себя презерватив и, завязав его в узел, кинул на пол. Уитакер закинул ногу на его бедро, пальцами поглаживая его икры, и сложил руки на груди, закрывая глаза. — Не спи, — тот взъерошил его волосы, — еще весь вечер впереди. Он недовольно промычал, переворачиваясь на бок и утыкаясь носом в его плечо: — Пять минут.  Пять минут превратились в сорок. Причем уснули оба и спохватились, когда телефон одного из них завибрировал уведомлением. И в дальнейшем вечер – точнее, ночь – в самом деле напоминал их обычный досуг после смены. Совместный душ (только без секса), приготовление ужина (пасты с сыром было достаточно), откупоривание бутылки виски (в честь праздника). В дальнейших планах было развалиться перед телевизором с тарелками и выпивкой. Пока Уитакер, стоя на кухне в одних трусах и футболке своего парня, скрывающей их, выдавливал из формы лед в их стаканы, Робби в одних штанах, скрывающих пятки, придвинул к себе небольшую картонную коробку, стоящую на столе, в которую они складывали записки друг друга. Так как это была его квартира, он любил пересматривать их, особенно когда скучал, то есть очень часто. Они общались таким образом не только в отделении и не только когда работали в разные смены или долго не могли увидеться. Они общались так постоянно, напоминая о завтраке в холодильнике, приеме лекарств, вещах в стиралке, в общем, об обычных мелочах, в которые иногда протискивались фразы «Не забудь поесть», «Ты сегодня мило спал», «Хочу поскорее тебя увидеть», «Встретимся на работе». Той самой фразы, которую они как в романтических фильмах почти произнесли во время секса двумя часами ранее и которую подразумевали, пока не было. До сегодняшнего дня. Открыв коробку, Робби увидел наверху кучки стикеров вырванный из блокнота лист. Он взял его в руки, не сдерживая улыбки и, когда Уитакер обернулся со стаканами в руках, показал ему. — Не говори ничего, если ты не… — выдохнул тот, поднимая брови и собираясь объяснять свой утренний порыв, навеянный днем святого Валентина: изначально он хотел оставить записку на столе, но в последний момент, смутившись, убрал ее в коробку, перед тем как они сегодня пошли на работу. В конце концов, признаваться честнее вслух. И Дэннис увидел в его пальцах второй листок – желтый стикер, коих в коробке было большинство. Слов на нем издали было не разобрать, но он догадывался, что написано на нем неровным быстрым почерком хуже, чем у него. Оставив стаканы на стойке, он сделал шаг ближе, слушая, как сердце бьется в горле. — Если я что? — Робби улыбнулся шире, склонив голову набок, — если я не люблю тебя? Он обнял его за талию, притягивая к себе и глядя на него снизу вверх спокойно и расслабленно, будто слова, почти вырвавшиеся из него во время секса и вырвавшиеся сейчас, были естественны так же, как дыхание: — Но я люблю тебя. Хотел Уитакер узнать, насколько их отношения серьезны – получай сердечный приступ в день святого Валентина. Он не смог ничего ответить, только кивнуть. До его подарка они в этот вечер так и не дошли, а он так старался выбрать хорошую съедобную смазку. Но, может быть, завтра – завтра у них целая жизнь впереди. С завтра на дверце кухонного шкафчика висело два одинаковых признания.