Love you forever, don't let go of me

      – Небесная звезда, если учитывать количество потребления нами с тобой чая, его среднюю стоимость и интервал между ежемесячным поступлением средств на твой счёт от наследницы Малыша Увана и Бабочки Алой Тьмы, очень скоро тебе начнёт не хватать моры на другие увеселения в мире смертных, – небесная лазурь глаз Цзы Бай вторила цвету ночи, освещаемой подлинным лунным светом, когда она посреди разговора с Чжун Ли по обыкновению пустилась в пространные расчёты. – И в таком случае один из этих показателей тебе придётся уменьшить…       Божество, из чьей крови были отчеканены все деньги мира, в своих добровольных блужданиях среди смертных постоянно испытывал на себе их нехватку. Цзы Бай усмехнулась. Какая ирония. Радовало, что хоть одно в этом свете осталось неизменным: состоящий сплошь из противоречий Властелин Камня подле неё.       – Я не нахожусь в столь бедственном положении, как тебе может казаться, Цзы Бай, – Чжун Ли с нечитаемым выражением лица сделал глоток чая.       Вид с вершины пика Цинъюнь открывался великолепный – такой, что даже всего внушительного словарного запаса Цзы Бай не хватило бы, чтобы достойно его описать. Бронзовая лунная колесница быстро доставила их на небольшую плоскую террасу в этот ночной час. Здесь они по своему обыкновению раскинули стол, расставили чашки из тончайшего фарфора и заварили чай – тот самый, сунло, за которым Цзы Бай в первый день после своего воскрешения отправилась в порт Илун.– Разумеется. И чай самого дешёвого сорта мы пьём только потому, что он нам так нравится. А ведь с Цзы Цяо ты… Помнишь? – она потёрла виски, мысленно силясь ухватиться за убегающую нить воспоминания одного из осколков своей души. – И ещё… Помнишь? То другое, что у тебя было с ней, но чего ты так сторонишься со мной… Почему? Ты же сам предложил ей – то есть, мне – контракт. Ещё один контракт, от которого невозможно было отказаться…       Цзы Бай склонила голову вбок и, проведя пальцами прямую линию от своей фарфоровой чашки до неподвижно лежащей руки Чжун Ли на столе, ловко стянула с неё чёрную перчатку, открывая лунному свету переплетения золота, едва мерцающего в выступающих венах этого чудесного не-человека напротив. Цзы Бай чуть задержалась, игриво вырисовывая одной ей известные узоры подле его пальцев, а после – накрыла тыльную сторону кисти своей ладонью. Ах, как неподобающе для Лунной Посланницы, небесного ангела и феи безвременья! Но Цзы Бай больше не была и одной из этих сущностей. Небеса не посмеют упрекнуть Адепта Белую Лошадь за сердечную шалость в сторону Властелина Камня. Теперь этой властью обладал только он. Цзы Бай смело подняла взор – и в глазах Чжун Ли она увидела молчаливое смятение. То самое, что отражалось в тёплом свете небесного фонаря – нет, лунного фонаря по традициям разрушенного Лан-Гань, что он сделал по памяти специально в её честь, – когда Чжун Ли запускал его в небо с одним желанием: вновь увидеть её. Цзы Бай увидела это желание, оно прорвалось сквозь толщу её мёртвого сна, словно карп, потревоживший отражение луны на водной глади пруда, расплескало её вечные жизнь и смерть, разделённые долей мгновения, и вернуло её в этот мир. Вернуло её к нему.       – Неужели это одно из тех немногочисленных воспоминаний, которые ты не желал воскрешать в моём разуме, возомнивший о себе невесть что негодник? – глаза Цзы Бай окрасились в кроваво-красный, она с силой сжала руку Чжун Ли, но тот даже не шелохнулся. И вновь он оправдал свой титул Властелина Камня. Цзы Бай раздражённо фыркнула.       В те годы она – точнее, одна из её смертных сущностей, принявшая имя Цзы Цяо и титул Адепта Белая Лошадь – старалась сохранять между ними, ей и Чжун Ли, дистанцию. Ей казалось, что от одного только разговора с ней, богиней-грешницей, вопреки воле небес возжелавшей спасти свой народ, на него падёт проклятье времени ещё более чудовищной силы. Она держала дистанцию, а он – её сердце в ладонях. Оттого Цзы Цяо никогда не могла отказать Чжун Ли, когда тот приходил в её уединённую горную обитель, чтобы так же вместе выпить чай – обязательно самых дорогих и отборных сортов, которые в качестве даров приносил с собой Властелин Камня. Мир смертных за пределами обители они не обсуждали: Цзы Цяо он был неинтересен, она убеждала себя в этом, а Чжун Ли, по всей видимости, боялся услышать от неё что-то такое, что напомнило бы ему о том, что сидящая перед ним женщина – не в полной мере та, кого он так желает видеть.       Молчание их, впрочем, продолжалось недолго – каких-то несколько сотен лет. Но что есть сотни лет для таких существ, как они? Цзы Цяо начала рассказывать о том, как подшучивала над смертными, случайно забретшими к ней, как бросала их в круговорот историй и воспоминаний, показывала иллюзии цветущего прошлого и разрушенного будущего – и после отпускала, непременно наполнив их корзины лучшими горными травами. Чжун Ли делился с Цзы Цяо новостями о преобразовавшейся культуре смертных, но никогда – о событиях и конкретных людях.       Однажды он предложил ей контракт – она уже не помнила условий, но помнила, что даже на миг не задумалась о том, чтобы ему отказать. Вопреки титулу Властелина Камня и постоянным подшучиваниям Цзы Цяо, его губы оказались мягкими, умелыми – и дарящими нежность до дрожи.       – Я лишь надеялся, Цзы Бай, что оно вернётся к тебе спустя достаточное количество времени, чтобы осколки твоей души пришли в равновесие, и ты смогла дать мне ответ, не замутнённый скверной твоих смертных сущностей, – несмотря на нерушимое спокойствие в его голосе, Чжун Ли почувствовал, как оставленная в давней юности тревога змеёй зашипела в глубинах души. И всё же она казалась ему ничтожной по сравнению с тем страхом, что сковал его в миг, когда лунный фонарь только взлетел ввысь, когда темница Цзы Бай на фальшивой луне ещё бесконтрольно распадалась на фоне морозного диска настоящего спутника, когда Чжун Ли – впервые за тысячи лет безуспешных попыток, тех глупых в своей наивной надежде Лунных охот, воскресить подругу его сердца – осознал: это последний шанс. И если он не удастся, Чжун Ли навсегда потеряет не только настоящую Цзы Бай, но даже возможность общаться с осколком её души, обретшей телесное воплощение в роли Адепта Белой Лошади – воплощение, которое он убедил раствориться в небытие ради этой последней попытки вернуть ту, что никакая река времени не смогла вымыть из его ржавеющей памяти.       Он без усилий высвободил руку из хватки Цзы Бай, но лишь для того, чтобы переплести их пальцы моментом позже. Алое марево исчезло из её глаз, тут же сменяясь лукавым мёдом.       – Не забывай, Небесная звезда, что меня называют дочерью времени, – горделиво вскинула голову Цзы Бай. – Я сама решаю, когда его прошло «достаточное количество».       Чжун Ли не стал ей возражать – напоминание о том, что Цзы Бай была проклята временем ещё более жестоким образом, чем он сам, сейчас казалось неуместным – и лишь покровительственно кивнул, после чего поднёс их переплетённые руки к лицу и невесомо коснулся губами пальцев Цзы Бай. Закрыл глаза, утопая в одновременно таком родном и почти забытом запахе глазурных лилий, нефритовой крошки и чего-то ещё, от чего так щемило каменное сердце. В следующую секунду запах стал сильнее, гуще, нежно обволакивая: Цзы Бай приблизилась и, привстав на колени, прижала голову Чжун Ли к своей груди. Зарылась пальцами свободной руки в его волосы и начала напевать какой-то древний мотив – один из тех, которые Чжун Ли уже успел позабыть за свою долгую жизнь. Обняв Цзы Бай за талию, он с уютной чёткостью осознал, что она действительно была рядом. Настоящая. Та, с которой можно разделить воспоминания о временах, местах, событиях и людях, о которых во всём Тейвате, должно быть, помнили только они двое. От этого осознания стало бесконечно тепло. Вдруг Цзы Бай отстранилась и радостно воскликнула:       – Ох, я вспомнила!       Он мягко улыбнулся и снизу вверх вопросительно заглянул в её озорные золотые глаза.       – Лан-Гань был жемчужиной единой цивилизации нашего времени. В нём процветали не только земледелие и ткачество, но и науки с искусством. Жители Лан-Гань были первыми, кто изобрёл бумагу. Я помню, как они мастерски превращали плоские листы в замысловатые фигурки и декорировали ими алтари божественной девы, украшенной блестящим нефритом, вместе с лунными фонарями, вином и прочими драгоценными подношениями. Кажется, среди смертных ходила легенда, что тот, кто будет достаточно искусен, чтобы сложить тысячу бумажных лошадей, получит благословение божества земли и урожая на всю жизнь. Жаль, что в отличие от нефритовых изделий, эти лошади не смогли переправиться через беспощадный поток бурной реки времени, – Цзы Бай говорила медленно, мысленно блуждая по туману старых воспоминаний, и Чжун Ли терпеливо её слушал. Тысячелетия без Цзы Бай позволили ему отточить эту добродетель до идеала. – И сейчас я вспомнила, как складывать из бумаги этих лошадей.       На утро следующего дня посыльный принесёт в номер Цзы Бай на постоялом дворе стопку особой бумаги для оригами. Вечером того же дня туда явится уже сам Чжун Ли – и его встретит настоящий табун бумажных лошадей. Он попросит научить его этому искусству и во время обучения мастерски сделает вид, что совершенно безнадёжен – будто и не складывал эти фигурки каждый день после смерти Цзы Бай, – за что получит подзатыльник от красноглазой наставницы. А затем она, сменив алый на золотой, уведёт его смотреть на луну с уединённого причала. Вместе с настоящей Морозной Луной в мир вернулся смысл любоваться ей.       Вернулось и в сердце Чжун Ли его застарелое янтарное счастье, отражённое в глазах Цзы Бай. И не важно, иномирно-голубых, яростно-алых или лукаво-медовых – он любил её всю.